Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Она потянула меня за руку.

Пальцы тонкие, сухие, хватка уверенная. Шла впереди, спина прямая, платье шуршало. Коридор за залой Грохота уходил вглубь скалы, и факелы здесь горели реже, через пятнадцать шагов вместо десяти, и тени между ними лежали плотнее.

Впереди шли двое. Молодой имперец и его девушка, та, что расставляла плошки с мясом. Он шёл развалисто, руки в карманах плаща, и что-то ей говорил, негромко, я не разбирал слов. Старший имперец двигался за ними, его девушка чуть позади, на полшага, как тень.

По обе стороны коридора через равные промежутки стояли двери. Тяжёлые, дубовые, одинаковые, с железными скобами вместо ручек. Молодой имперец остановился у первой, его девушка открыла дверь, и они вошли. Изнутри мелькнул рыжий свет факела и что-то мягкое на полу, потом дверь закрылась. Старший прошёл дальше, ко второй двери, кивнул своей спутнице, и та потянула скобу.

Мы шли.

Девушка остановилась у третьей двери. Левая рука на скобе, правая всё ещё держит мою. Потянула железо на себя, дверь отошла тяжело, с низким скрипом петель, и она посмотрела на меня. Коротко, снизу вверх, карие глаза на белом лице. Посмотрела и отступила в сторону.

Я вошёл.

Комната оказалась больше, чем ожидал. После бараков, после Ямы, после каморки Молчуна любое пространство, в котором можно вытянуть руки и не упереться в стены, казалось просторным. Здесь было именно так. Четыре на пять шагов, потолок высокий, и факелы горели в трёх железных держателях, вбитых в стены, давая ровный тёплый свет, от которого камень стен казался почти рыжим.

На полу лежала шкура. Большая, тёмно-бурая, с густым ворсом, занимала почти всю комнату от стены до стены. Я наступил на неё и ступня утонула в мягком, как в мох. После каменных полов, от которых ноги деревенели за час, это было странное ощущение. У дальней стены стояло ложе, широкое, каменное основание, а на нём навалены шкуры и тряпьё, что-то вроде подушек и одеял. Ещё один факел горел над изголовьем, и от него по стене ползли мягкие тени.

Я остановился посередине комнаты. Шкура пружинила под ногами. Тёплый воздух, тёплый свет. После всего, через что прошёл за последние дни, это место ощущалось так, будто открыл не ту дверь.

Девушка вошла следом. Закрыла дверь, тихо, придержав, чтобы не хлопнула. Обошла меня слева, в двух шагах, и встала напротив. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены, голова чуть опущена. Стояла и ждала.

Тишина. Факелы потрескивали. Откуда-то снизу, из-под камня, шёл еле уловимый гул, то ли ветер в трещинах, то ли вода в глубине скалы.

Девушка подняла глаза. Посмотрела мне в лицо, секунду, другую. Потом шагнула вперёд и потянулась к моей рубахе. Пальцы ухватили подол, потянули вверх, привычным, отработанным движением.

Ткань пошла, и вместе с ней поднялся запах. Мой запах. Пот, старый и свежий, Яма, арена, кровь, страх, лихорадка, всё, что впиталось в эту серую тряпку за дни и ночи, поднялось разом, густое и кислое. Я почувствовал, как запах ударил в собственный нос, и на секунду стало стыдно. Тело пахло так, будто его забыли в загоне на неделю.

Девушка стянула рубаху через голову. Сложила аккуратно, положила на край ложа. Повернулась обратно.

– Купэль стоит, – сказала она.

Голос тихий, низковатый для такого лица. Говор мягкий, певучий, с проглоченными окончаниями и длинными гласными. Выговор такой я слышал впервые.

– Тоби мыться надоть.

Я стоял посреди комнаты, голый по пояс, и соображал.

Всё происходило слишком быстро. Час назад я сидел на арене рядом с каменным дрейком, а теперь стою на мягкой шкуре, в тёплой комнате, в доме Главы Клана, куда червей, наверное, не звали ни разу за всю историю этого места. Меня накормили мясом дракона, напоили крепким пойлом, пообещали условия и работу, и вот теперь девушка. Зачем. Я ведь уже согласился. Сказал «постараюсь», кивнул, принял условия. Сделка состоялась за столом, при свидетелях, при имперцах. Что это добавляет. Привязку? Благодарность? Или проверку – посмотреть, как я поведу себя с тем, что мне дали?

Тело шестнадцатилетнего парня отреагировало раньше, чем голова. Она стояла близко, в двух шагах, и от неё пахло чем-то травяным, слабым, чистым на фоне моей собственной вони. Красивая. Худая, бледная, с этими прозрачными бровями и тёмными волосами, и линия шеи уходила в ворот серого платья, и тело заметило это всё разом.

Я не импотент и не монах. Тридцать восемь лет в прошлой жизни, два серьёзных романа, оба развалились по одной причине, и причина не в том, что я не хотел. Хотел. Просто —

Девушка опустилась на колени. Плавно и привычно, как наверное делала это много раз. Пальцы легли на пояс моих штанов и потянули вниз.

– Подожди.

Руки двинулись сами. Перехватил её запястья, мягко, не сжимая. Она замерла. Пальцы на моём поясе застыли, голова поднялась, и карие глаза нашли мои. В них мелькнуло что-то быстрое и тут же спряталось.

Она выпрямилась. Встала, руки вдоль тела, смотрела прямо и ждала. Лицо ровное, ни тени выражения, только лёгкое напряжение в углах рта.

Я выдохнул. Провёл ладонью по лицу, по щетине больше похожей на пух.

– Послушай. Ты красивая. Это… видно. И помыться мне точно не помешает, я сам чувствую, что от меня несёт, как из загона.

Она стояла. Глаза на мне неподвижные.

– Давай сделаем проще. Мы побудем здесь. В комнате. Я помоюсь, посижу, отдохну. Ты тоже отдохнёшь. А если кто спросит, скажешь, что всё прошло хорошо. Гость доволен. Всё как надо. Ведь от тебя именно этого ждут, так?

Девушка молчала. Стояла, руки вдоль тела, и смотрела на меня. Глаза открытые, неподвижные, и за ними что-то работало медленно, со скрипом, как механизм, в который попал камешек.

Я подтянул штаны обратно. Завязал пояс. Пальцы слегка подрагивали, и я списал это на холод, хотя в комнате было тепло.

– Где помыться?

Тишина. Она стояла. Лицо то же самое, губы сжаты, и я видел, как мелко дёрнулась жилка у неё на виске. Она пыталась уложить в голове то, что произошло, и оно не укладывалось. Программа сбоила. Человек перед ней сделал то, чего наверное не делал никто из тех, кто стоял перед ней раньше, и она не знала, в какую ячейку это поместить.

Я ждал. Торопить не стал.

Секунд через пять её рука поднялась. Медленно, будто рука и голова жили отдельно. Пальцы указали вправо, к дальней стене, где в тени между факелами темнел проём. Узкий, низкий, я его не заметил, когда входил.

– Спасибо.

Кивнул и пошёл к проёму. Шкура мягко пружинила под босыми ступнями, потом кончилась, и голый камень ударил в подошвы холодом.

Проём оказался ниже, чем выглядел. Я пригнулся, шагнул внутрь, и воздух изменился сразу. Влажный, тёплый, густой, он лёг на кожу, как мокрая ткань. Пар висел в полумраке, медленно двигался, закручиваясь у потолка. Где-то журчала вода, тихо, ровно, звук этот отражался от стен, множился, и казалось, что он идёт отовсюду.

Один факел. Маленький, в железной скобе у входа, почти догоревший, с рыжим огрызком пламени, которого хватало ровно на то, чтобы угадывать контуры. Глаза привыкли через несколько секунд.

Купель прямо в полу, вырублена в камне, овальная, шага три в длину, два в ширину. Вода в ней тёмная, гладкая, и от поверхности поднимался пар, лёгкий, белёсый, пахнущий железом и чем-то горьковатым, знакомым. Горечь. Тот же привкус, что в отваре, только мягче, глуше, растворённый в горячей воде и паре.

Сверху, из трещины в скале, текла тонкая струйка. Падала с высоты в два локтя, разбивалась о камень у края купели и стекала внутрь, и от неё расходились мелкие круги по тёмной воде. Горячий источник. Природный, выведенный сюда по трещине в породе или по рукотворному жёлобу, я не мог разобрать в полумраке. Вода переливалась через дальний край купели в узкую канавку, уходившую в стену.

Я стоял и смотрел на это.

Черви мылись на площадке перед бараками. Деревянная бочка, ведро ледяной воды из колодца, тряпка вместо мочалки. Кожа после такого мытья горела и синела, и зубы стучали ещё час. А здесь, несколькими ярусами выше, за стенами залы Грохота, горячий источник лился в каменную купель, пар клубился в полумраке, и от воды пахло железом и горными травами.

Повернулся. Девушка стояла в проёме, силуэт на фоне тёплого света комнаты. Руки сложены перед собой, голова опущена.

– Я пойду помоюсь. А ты будь в комнате. Просто жди. Никуда не ходи.

Она кивнула и отступила от проёма.

Я стянул штаны, стащил обмотки с ног. Бросил всё на камень у края купели, комом, как привык в бараках. Выпрямился.

Через проём, в рыжем свете факелов, виднелась комната. Девушка стояла там. Посреди шкуры, руки сложены перед собой, голова опущена. Силуэт в сером платье на фоне тёплых стен.

Я отвернулся.

Почему. Вот вопрос, который повис в голове, пока я стоял голый у края купели в чужом мире, в чужом теле, в доме человека, который кормит гостей мясом дракона-подростка. Почему не могу просто взять то, что дали.

Тело хотело. Шестнадцать лет, гормоны, больше месяца без человеческого тепла, месяц, в котороми единственными прикосновениями к коже были кулаки червей или ладонь Костяника, проверяющего пульс. Тело хотело, и оно имело на это полное право.

А я не мог.

В прошлой жизни было два романа. Настоящих, серьёзных, с общими завтраками и ключами от квартиры. Первый – три года, ветеринар из Екатеринбурга, умная, сильная, пахла антисептиком и яблоками. Закончилось тем, что она сказала: ты выбираешь своих волков, а не меня. Она была права. Второй – полтора года, журналистка, приехала писать репортаж о центре, осталась на ночь, потом на неделю, потом на год. Ушла, когда поняла, что я разговариваю с леопардом больше, чем с ней. Тоже была права.

Между ними и после – ничего особенного. Короткие встречи, которые заканчивались утром и не оставляли следов. Я не искал и не избегал. Просто работа занимала всё пространство, и для остального оставались щели, в которые мало что помещалось.

Но дело сейчас было не в этом. Дело было в её глазах. В том, как она опустилась на колени, привычно и плавно, как опускалась десятки раз до меня. В том, как пальцы легли на мой пояс с точностью механизма, который выполняет задачу. Она не хотела, а выполняла, и от этого внутри поднималось что-то мутное и тошнотное, похожее на то, что я чувствовал, когда видел медведя, который танцевал на задних лапах по команде дрессировщика. Медведь тоже делал, что от него требовали. Тоже был обучен. Тоже не мог отказаться.

Ладно. Хватит.

Я сел на край купели. Опустил ноги в воду.

Горячо. По-настоящему горячо, так что кожу обожгло и ступни дёрнулись вверх сами, рефлекторно. Я выждал секунду, опустил снова. Жар охватил щиколотки, икры, поднялся к коленям. Медленно сполз ниже, цепляясь руками за каменный край, и вода приняла тело.

Вода пахла железом. Привкус оседал на губах вместе с паром, металлический, с той же горечью, что в отваре мглокорня, только разбавленной, мягкой, почти приятной. Горячий источник нёс в себе ту же породу, те же минералы, что шли на закалку, только здесь они не жгли нутро, а обволакивали снаружи, входили через кожу, через поры.

Я откинулся назад. Затылок лёг на каменный край купели, и выступ упёрся в позвоночник между лопаток, жёсткий и неудобный. Я подвинулся, нашёл положение, в котором камень давил чуть меньше. Терпимо. Тело лежало в горячей воде по грудь, и жар проникал внутрь медленно, слой за слоем, как у очага в доме Молчуна, только глубже и плотнее. Мышцы, стянутые в узлы за дни и ночи, начали отпускать. Сначала в плечах, потом в пояснице, потом в бёдрах, и каждый отпущенный узел отдавал тупой ноющей болью, которая тут же растворялась в жаре воды.

Хорошо. Господи, как хорошо. Как мало нужно. Горячая вода и тишина.

Я повернул голову. Через проём, в рыжем свете комнаты, девушка стояла на том же месте. Руки сложены, голова опущена, взгляд направлен куда-то в пол перед собой. Силуэт в сером, неподвижный, как вещь, которую поставили и забыли переставить.

Отвернулся. Закрыл глаза. Пусть стоит, раз не может сдвинуться.

Вода журчала сверху, тонкая струйка из трещины в скале, и звук этот заполнял каменную каморку ровно и монотонно, как дождь по крыше. Пар касался лица, тёплый и влажный.

Я знал, почему она стоит. Видел это достаточно раз, чтобы узнать с первого взгляда. Сбой программы. Животное, которое приучили выполнять определённую последовательность действий, и последовательность эта прервана в точке, где прерывания быть не должно. Подошла, раздела, предложила себя. Следующий шаг в цепочке – определённый, конкретный и отработанный. А шага не последовало. Команда не прошла. И теперь она зависла, как зависает собака, которой сказали «сидеть» у миски с едой и ушли из комнаты. Собака сидит. Час, два, три. Сидит, потому что не получила команды «можно». Не потому что хочет сидеть. Потому что не знает, что делать дальше, когда привычный порядок сломан.

Выученная беспомощность. Термин, который я ненавидел больше любого другого в своей профессии. Состояние, когда существо так долго не имело выбора, что разучилось выбирать. Когда любая инициатива каралась, любое собственное решение приводило к боли, и единственное безопасное поведение – ждать команды. Делать то, что велели. Стоять, где поставили.

Я откинул голову сильнее. Вода колыхнулась, плеснула на каменный край. Жар добрался до шеи, до затылка, и напряжение, сидевшее там со времён Ямы, начало размякать, как лёд на солнце. Тело отзывалось на горячую воду с благодарностью, которая шла откуда-то из костей, из суставов, из каждой мышцы, и благодарность эта была такой простой и честной, что хотелось лежать здесь долго. Час. Два. Сутки. Лежать и не думать о девушке в проёме, о мясе дракона на столе, о цепях на стенах и о черепе штурмового над креслом Грохота.

Всё это ничего не меняло. Решение принято, и принято оно было не здесь, не в этой купели и не за столом Грохота. Оно было принято давно, может ещё в Яме, может раньше, когда я стоял перед Грозовым и чувствовал искру под ладонью. Драконы. Мне дали доступ к драконам, дали время, и дали возможность работать так, как я умею. Это всё, что мне нужно. Остальное – мясо на столе, пойло в кружке, девушка в комнате – обёртка. Красивая, тёплая, пахнущая железом и травами.

Шорох.

Тихий, мягкий, шаги босых ног по камню. Я повернул голову.

Она стояла у края купели. Платье осталось где-то в комнате, и она стояла так, как стояла минуту назад, руки вдоль тела, голова чуть опущена. Только теперь на ней ничего не было.

Худая. Я видел это и в платье, но без него стало яснее. Рёбра проступали под кожей при каждом вдохе, ключицы торчали остро, как камни из мелкой воды. Бёдра узкие, живот впалый. Тело, которое кормили ровно столько, чтобы оно работало, и ни крошки сверх того. И при этом – линии. Длинная шея, прямые плечи, и что-то в самом рисунке фигуры, в пропорциях, что было красивым вопреки всему. Белые брови на белом лице, карие глаза, тёмные волосы по плечам.

Лицо выражало покорность. Полную, ровную и привычную. Она смотрела чуть мимо меня, в стену за моей головой, и ждала.

– Хозяин бьёть, – сказала она. Тот же тихий голос, тот же мягкий выговор. – Ежели не сроблю, что должно.

Я сидел в воде по грудь и смотрел на неё, и внутри шевельнулось что-то сложное и неудобное. Тело отреагировало, конечно. Шестнадцать лет, горячая вода, обнажённая женщина в двух шагах. Физиология работала исправно и мнения моего не спрашивала.

– Никто не узнает, – сказал я. – Слово даю. Что ты сделала всё, что от тебя требовали, что я доволен, что всё прошло как надо. Скажу сам, если потребуется.

Я сдвинулся в купели, опустился глубже, вода поднялась до подбородка.

– Иди. Оденься. Ляг отдохни. Просто полежи, поспи, если хочешь. Всё хорошо. Я тут сам разберусь.

Она смотрела на меня. Впервые смотрела прямо, глаза в глаза, и что-то в её лице дрогнуло. Мелко, быстро, как рябь на воде от упавшего камешка. Брови шевельнулись, губы приоткрылись на мгновение и закрылись. Видимо она не понимала или понимала, но не могла поверить, одно мешало другому, и от этого лицо сделало то, чего не делало, наверное, давно – выразило что-то живое.

Вот же история. Сидишь голый в каменной ванне, в чужом мире, в теле подростка, перед обнажённой девушкой, которую тебе подарили как вещь, и объясняешь ей, что можно не делать того, чему её научили. Кто бы рассказал – не поверил бы.

Она стояла. Пар клубился между нами, рыжий свет факела дрожал на мокром камне, на её коже, на поверхности воды. Стояла и смотрела, и не уходила.

Тело хотело одного, голова – другого. Знакомое ощущение, только раньше это касалось сна на третьи сутки наблюдения за волчицей с щенками, когда глаза закрываются сами, а ты не можешь уйти, потому что она только-только начала подпускать.

– Иди, – сказал я твёрже, чем в первый раз. – Оденься. Всё в порядке.

Девушка вздрогнула, будто слова дошли не через уши, а через кожу. Кивнула быстро, отступила, повернулась и пошла к проёму. Шаги торопливые, сбившиеся с того ровного ритма, в котором она ходила раньше. Босые пятки шлёпнули по камню, мелькнули острые лопатки, и она исчезла в комнате.

Я выдохнул. Долго, через зубы, пока воздух в лёгких не кончился. Откинулся в купели. Вода плеснула, качнулась и успокоилась.

Ладно. Хватит.

Огляделся. У края купели, на каменном выступе, который я принял за естественный уступ, стояла плошка. Глиняная, широкая, а в ней комок чего-то бурого, плотного, с маслянистым блеском. Я потянулся, взял и понюхал. Сало. Горное, топлёное, смешанное с чем-то зернистым и серым, с резким запахом можжевельника и ещё какой-то хвои. Щёлок с жиром. Мыло, насколько это слово здесь было применимо.

Зачерпнул пальцами, размял в ладонях. Намылил голову. Бурая пена потекла по вискам, по шее, в воду, и вода вокруг помутнела. Сколько грязи в этих волосах. Я тёр кожу головы, скрёб ногтями, чувствуя, как отходят корки пота и пыли, и пена становилась серой, потом почти чёрной. Намылил ещё раз. Шею, за ушами, затылок. Потом тело. Грудь, подмышки, руки, каждый палец. Живот, бёдра, ноги. Тёр жёстко, основательно, смывая с себя Яму, арену, бараки, и вода в купели густела от грязи.

Набрал воздуха и погрузился с головой. Тишина. Тёплая, плотная, гулкая тишина горячей воды, в которой слышно только собственное сердце. Удар, удар, удар. Ровные, спокойные. Открыл глаза под водой, увидел рыжий свет факела, размытый, дрожащий. Секунда, две, три. Вынырнул. Отфыркался. Провёл ладонями по лицу, убирая воду с глаз.

Чисто. Впервые за долгое время – полностью чисто.

Встал. Вода стекала с тела, и холодный воздух каморки тут же впился в мокрую кожу. На железном крюке у стены висела ткань. Грубая, льняная, большая, вроде простыни. Я стянул её, вытерся, быстро, растирая кожу до красноты. Обернул вокруг бёдер, подоткнул край. Сойдёт.

Шагнул к проёму. Камень пола впился в ступни таким холодом, что ноги свело. После горячей купели каждый шаг ощущался так, будто ступаешь на лёд. Весь этот дом, вся эта скала – сплошной камень. В бараках хотя бы доски лежали на полу, кривые, щелястые, но между подошвой и породой был слой дерева. Здесь – голая скала, и тепло купели выходило из тела с каждым шагом, как вода из дырявого ведра.

Я вышел в комнату.

Девушка сидела на ложе, на краю, ноги на полу, руки на коленях. Платье лежало рядом, серым комком на шкурах. На ней ничего не было. Она сидела, смотрела перед собой, и выражение на лице было такое, будто она слушала что-то далёкое и не могла разобрать слов.

Глава 11

Я стянул с ложа одну из шкур – тяжёлую, с густым ворсом, пахнущую дымом и чем-то звериным. Подошёл. Она сидела на краю, спина прямая, руки на коленях, и смотрела перед собой тем взглядом, который ничего не видит. Я набросил шкуру ей на плечи. Мех лёг тяжело, и она дёрнулась, мелко, всем телом, как дёргается зверь от неожиданного прикосновения. Но не отстранилась. Пальцы сами нашли край шкуры и стянули её на груди.

Я сел рядом. На расстоянии вытянутой руки, на том же ложе, спиной к каменной стене. Шкуры подо мной были мягкие и тёплые, и от этого тепла тело начинало сдаваться, мышцы расслаблялись одна за другой, и усталость, которую я держал на расстоянии весь вечер, подступила вплотную.

– Как тебя зовут?

Тишина. Факел потрескивал над головой, тени шевелились на стенах. Она сидела, завёрнутая в мех, и молчала. Я ждал.

– Тила.

Так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал. Имя вышло коротким, мягким, с тем же певучим выговором, в котором гласные тянулись чуть дольше, чем нужно.

– Тила. Хорошо. А дальше? Откуда ты? Как сюда попала?

Молчание. Руки на коленях стиснулись, костяшки побелели. Голова опущена, волосы упали на лицо, закрывая его наполовину. Она молчала так, как молчат люди, которые привыкли, что слова стоят дорого и каждое можно использовать против тебя.

Я подвинулся чуть ближе. Не к ней, просто устроился удобнее.

– Послушай. Нам тут сидеть вдвоём. Сколько, я не знаю. Можем молчать. Можем поговорить. Мне просто интересно.

Она повернула голову. Посмотрела на меня из-под волос. Карие глаза, большие, тёмные на белом лице, и в них мелькнуло что-то быстрое и оценивающее.

– Я али не по нраву тебе?

Вопрос прозвучал ровно, без обиды и кокетства. Просто уточнение.

Я вздохнул. Потёр ладонями лицо.

– Дело совсем в другом. Ты ведь не по своей воле сюда пришла. Тебя привели. Тебя подарили, как… – я запнулся, подбирая слово, которое было бы честным, но не ударило бы, – как вещь на столе. Кувшин принесла, мясо разложила, потом саму себя.

Она смотрела на меня. Лицо закрытое, ровное, но глаза чуть сузились.

– Я могу воспользоваться. Понятное дело. Любой на моём месте воспользуется и ещё удивится, чего это я раздумываю. Скажет – ну дали, бери, что за чудачество, жизнь коротка, в горах и того короче, хватай что можешь и не мучайся. Верно?

Она кивнула чуть заметно, одним движением подбородка.

– Только вот штука есть одна. – Я помолчал. Подбирал слова, и слова подбирались тяжело, потому что то, что я хотел сказать, принадлежало другому миру, другой жизни, и переложить это на язык каменных стен и драконьих цепей было трудно. – У каждого есть что-то, через что он не переступает. У кого-то это мало, у кого-то много, у кого-то вообще ничего, и те, у кого ничего, живут проще всех. А у меня вот есть. Принцип, привычка, называй как хочешь. Бери только то, что тебе дают по-настоящему. Думай своей головой. Потому что возьмёшь, а потом камушек на сердце ляжет и останется. Маленький, тяжёлый. И таких камушков за жизнь набирается столько, что потом с ними не встать.

Тила молчала долго, может минуту, может больше. Сидела, завёрнутая в шкуру, и я видел, как пальцы перебирают край меха, мелко и быстро, движением, которое выдавало работу мысли. Потом повернула голову.

– Ты чуднО говоришь.

Голос тихий, тот же мягкий выговор с проглоченными окончаниями. Но в нём появилось что-то новое. Осторожное любопытство, как у зверя, который высунул нос из норы и принюхивается.

– Чудно. Слова чудные. Камушки на сердце. Так тут не говорят. У нас говорят – бери, покуда дают. Али – жри, покуда жив.

Я усмехнулся. Она была права. Я говорил чудно. Говорил так, как не говорят в бараках, на арене, в загонах, в Яме. Говорил языком, которого здесь не существовало, и впервые за всё время в этом мире не пытался его спрятать.

Странное дело. Больше месяца я подбирал слова, резал фразы короче, сглатывал концы, говорил рублено, по-кланово, чтобы не выделяться, чтобы не вызывать вопросов. С Трещиной. С Гарем. С Псарями. Даже с Молчуном, который не говорил вовсе, я общался жестами и взглядами, вписываясь в чужой язык, в чужую манеру, в чужую шкуру. А сейчас, в этой комнате, с этой девушкой, которую мне подарили как кувшин, я вдруг заговорил по-настоящему. Сам не заметил, как.

Может, потому что она ничего не значила в иерархии клана. Ни Псарь, ни Крюк, ни Червь. Человек-невидимка, стоящий ниже всех, ниже мусорной кучи, ниже собак у загонов. С ней не нужно было играть. не нужно встраиваться. Можно просто говорить.

– Не бери в голову. – Я провёл ладонью по лицу, и усталость, которую я держал весь вечер, навалилась разом, плотная и тяжёлая, как мокрая шкура. – Я устал. Ты себе даже не представляешь, как устал.

Тила смотрела на меня молча.

– Ты посиди, если хочешь. А я прилягу. Просто полежу.

Я сдвинулся по ложу, лёг на спину. Шкуры приняли тело мягко, и я утонул в них, как в горячей воде купели, только без жара, просто мягкость и тепло, и потолок надо мной, каменный свод, рыжий от света факела. Позвоночник распрямился, и что-то в пояснице хрустнуло тихо, боль, сидевшая там с арены, отступила на шаг.

Хорошо. Закрыл глаза. Темнота. Тёплая, мягкая темнота, и в ней только потрескивание факела и тихое дыхание девушки, которая сидела на краю ложа, завёрнутая в мех, спиной ко мне.

Тишина длилась долго. Я уже начинал проваливаться, тело тяжелело, мысли расплывались, края сознания мякли, как воск у огня.

– Из Верхней Корги я.

Так тихо, что я сперва подумал, что это часть сна, который уже подбирался. Но голос был настоящий, и он шёл оттуда, где сидела она, от края ложа, и она говорила не оборачиваясь, в стену перед собой, в рыжие тени.

– Деревня. На Третьем Уступе, ежели по Срединному тракту подниматься. Семнадцать дворов было. Скот, огороды на террасах, колодец добрый. Люди как люди. – Пауза. Пальцы на краю шкуры замерли. – Мамка моя лечила. Травница. Кости правила, раны зашивала, отвары варила от хворей. Всех лечила, и людей, и скотину, и… – голос запнулся, – и зверей. Каких приносили.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Не шевелился. Не перебивал.

– Мамка знала много. Много такого, что другие не ведают. Травы, что растут за Пеленой, на самом краю, куда живой человек не полезет. Она лазила. Одна. Ночами. Приносила корни, листья, мох такой чёрный, густой. Варила. Лечила. Люди приходили из дальних деревень, за три-четыре дня пути, потому что мамка могла то, чего другие не могли. Горячку снимала за ночь. Кость сращивала за неделю. Младенцев, что не дышали, заставляла кричать.

Тишина. Дыхание, ровное, чуть учащённое.

– А потом Сивко помер. Старостин сын. Тринадцать лет ему было. Приволокли к мамке, а он уж синий, нога чёрная от колена, раздутая. Змея укусила, дня три тому, а они три дня ждали, думали – само пройдёт. – Голос стал глуше. – Мамка три ночи над ним сидела. Не спала. Я ей воду носила, тряпицы меняла. Он кричал. Потом затих. Под утро помер.

Она замолчала надолго. Факел зашипел, огонёк дёрнулся и выправился. Тень на стене качнулась.

– Староста пришёл на другой день. С мужиками. Сказал, что мамка отравила. Что варила яд из мглистых трав и через них мальца сгубила. Что видали её, как она ходит за Пелену, а оттуда добра не несут. – Пальцы на шкуре сжались в кулаки – я это слышал. – Мамка сказывала – яд был в ноге, не в травах. Говорила – привели б раньше, жил бы. Староста сказал – ведьма.

Голос ровный. Она говорила это так, как рассказывают то, что пересказывали себе столько раз, что слова обкатались, как камни в реке, и стали гладкими.

– Собрались всей деревней. Все, кого мамка лечила. Все, кому кости правила, кому детей спасала. Стояли и молчали, покуда мужики вязали ей руки. Один Кульба-пастух сказал – негоже, люди, она ж вам жизни спасала. Его ударили. Потом и он замолчал.

Пауза. Длинная и тяжёлая.

– Сожгли. На дворе, у колодца. Привязали к столбу, обложили хворостом, тем самым, что мамка сушила для отваров. – Голос треснул, совсем чуть-чуть, на последнем слове, и тут же выровнялся. – Я стояла. Меня Кульба держал за плечи, чтоб не сбежала. Мамка не кричала. Глядела на меня, покуда могла видеть.

Тишина.

– Потом меня продали. Староста сказал – ведьмино отродье, пущай забирают, покуда и тут не наворожила. Торговец заплатил шесть зубов. Повёз на юг. После перепродал. Потом ещё. И вот – сюда.

Тила сидела спиной ко мне, и спина эта, завёрнутая в тяжёлый мех, была прямая и неподвижная, как стена.

Я молчал. Лежал на спине, смотрел в каменный свод, и слова её висели в воздухе комнаты, тяжёлые. Шесть зубов. Цена человеческой жизни – шесть медных треугольников с дыркой посередине. Даже не полная связка. Даже не чешуя серебряная. Шесть зубов, за которые на рынке можно купить еды на неделю.

Она закончила говорить, и тишина после её слов была другой, чем до них. Плотнее и тяжелее. Как воздух перед грозой, когда ветер стихает и всё замирает, ожидая первого удара.

Я повернул голову. Смотрел на её спину, на лопатки под мехом, на тёмные волосы, упавшие на плечо. Спина прямая, неподвижная. Она рассказала и закрылась, как створка раковины, и ждала. Чего – сочувствия, равнодушия, насмешки – она, наверное, и сама не знала.

– Грустная история, – сказал я. Голос вышел тихим и ровным. – Здесь у многих похожие. Очень много людей, которые оказались тут не потому, что хотели. Кого-то продали. Кого-то выбросили. Кого-то отправили, потому что не знали, что с ним делать.

Помолчал. Потолок над головой рыжий, шершавый, с тёмными прожилками породы, уходящими в глубину камня.

– И я в том числе.

Это я сказал просто без подробностей и объяснений. Просто факт, положенный рядом с её фактом, как камень рядом с камнем.

Факел потрескивал. Откуда-то из-за стены, глухо, далеко, донёсся звук – ветер или чьи-то шаги по коридору, я не разобрал.

– Но знаешь, что я сегодня понял? – Говорил в потолок, и слова шли сами, медленно, одно за другим. – У меня тут есть кое-что, чего у других нет. Возможность делать то, что я люблю. То, ради чего вообще стоит просыпаться по утрам. Это… – я помедлил, подбирая, – это ценно. По-настоящему ценно. Может быть, это единственное ценное, что у меня вообще осталось.

Я сказал это и сам удивился тому, что только сейчас это по-настоящему понял. Не головой – а так, как понимаешь, когда произносишь вслух и слышишь собственный голос, и голос звучит честно. Единственное, что я умел и любил, он может делать и здесь – в другом мире,в другом теле, с другими зверями. Но суть та же. Суть не изменилась.

Девушка обернулась.

Медленно, через плечо, и волосы сдвинулись, открывая лицо. Карие глаза нашли мои, и в них было что-то живое, настоящее, то, чего не было раньше, когда она стояла с кувшином, когда опускалась на колени, когда ждала у стены. Любопытство тихое и осторожное, как огонёк свечи, прикрытый ладонью от ветра.

– А что ты любишь?

Я улыбнулся. Улыбка вышла сама, неожиданная, и я почувствовал, как она растянула губы, непривычная, почти забытая.

– Сам бы не подумал, что когда-нибудь скажу это вслух. Но драконов. Я люблю драконов.

Она смотрела на меня. Брови чуть сдвинулись, лоб наморщился, и я видел, как за карими глазами что-то складывается, стыкуется, примеряется одно к другому.