Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Вот черт. Я не выпил Горечь сегодня. Весь день в клетке с дрейком, потом Игла, потом разговор с Молчуном, и ни разу за весь день я не вспомнил про отвар. Дурак. Нельзя пропускать. Первый круг Закалённого, тело ещё сырое, каждый пропуск откатывает назад. Нужно будет выстроить расписание. Утром Горечь у Костяника, потом работа с дрейком, потом Купание, вечером делать упражнения перед сном. Два фронта, дракон и собственное тело, и оба требуют дисциплины. Нельзя забывать об одном, пока возишься с другим. Взрослый мужик, тридцать восемь лет жизненного опыта, а элементарное расписание в голове удержать не может.

Трещина подошёл к железному диску, висящему на цепи у стены. Взял колотушку.

– Четыре гонга на выход. Первый, Непробуждённые первого круга. Второй, второго. Третий, третьего и Закалённые свежие. Четвёртый, – он покосился в мою сторону, – кто на первом круге Закалённого. Последние выходите. Всем ясно?

Удар.

Гонг загудел, низкий и протяжный. Строй сдвинулся. Первая волна пошла вниз, к маслянистому краю, где лиловая масса шевелилась и дышала.

Я пошёл вместе со всеми не спеша. Камень под босыми ногами был мокрым и скользким от тёмного налёта. Знакомый запах ударил в нос, горечь, зола, что-то сладковатое и гнилое.

Когда Пелена дошла до щиколоток, я почувствовал разницу. Тяжелее и плотнее сегодня. Тёплая тяжесть обхватывала ноги, как густое масло, но в ней появился новый оттенок, тёмный и давящий. Запах стал резче. Кислый привкус на языке, которого раньше не было, или был, но я не замечал. По колено. Покалывание поднялось от ступней к бёдрам, тысячи тупых иголок, привычных и всё равно неприятных.

Тело принимало. Каменная кровь, уплотнённые лёгкие, замедленный пульс, всё это работало. Но ощущения были другими – будто Пелена загустела или потемнела. Или и то, и другое.

Я погружался по пояс, затем по грудь. Горькая тяжесть навалилась на рёбра, сдавила грудную клетку. Макушка ушла под поверхность, и мир снаружи исчез.

Мысль о Репье мелькнула коротко. Он где-то рядом, в той же Пелене, и оружия у меня нет. Да нет. Не станет. Не здесь, не под надзором Трещины и Псарей, да и вообще зачем. Но мысль царапнула и осталась где-то на дне сознания.

Лиловый сумрак. Гул из глубины, ровный и вибрирующий, как всегда. Шёпот, фоновый и неразборчивый. Я дышал. Короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через сжатые зубы. Воздух входил, оседал в лёгких, и кровь разносила его по телу, медленно и густо.

Я огляделся.

Видел лучше. Раньше всё тонуло в лиловой мути на расстоянии вытянутой руки. Сейчас я различал силуэты. Смутные, размытые фигуры других Червей, стоящих в двух, трёх, четырёх шагах. Кто-то покачивался. Кто-то стоял неподвижно, вцепившись руками в собственные плечи. Раньше я их не видел. Первый круг Закалённого менял зрение, подстраивал глаза под этот мутный полумрак.

Глубже, за фигурами Червей, в лиловой толще, мелькали тени. Знакомые. Те самые, что я видел в прошлые Купания. Смутные контуры, слишком большие для людей, слишком плавные для камней. Они держались далеко, на границе видимости. Некоторые будто двигались в мою сторону, медленно и тягуче, но на подходе рассеивались, расплывались клочьями, как дым на ветру. Что-то не пускало их ближе. Или что-то во мне отталкивало.

Пелена сжала грудь: тупое давление, будто кто-то положил ладонь на сердце и надавил. Я машинально прижал руку к груди. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался глухой вибрацией, которая шла снаружи. Пелена давила на него плотнее, чем раньше.

Я дышал. Вдох. Пауза. Выдох. Стопы на камне. Опора. Ритм.

Шёпот менялся.

Раньше чаще был фоном, бессмысленным бормотанием на границе слуха. Сегодня в нём проступали слова. Знакомые причем, те самые звуки из сна, рокотание, щелчки, протяжные вибрации, которыми драконы на уступах ущелья говорили обо мне. Только теперь всё было вывернуто наизнанку.

…чужак. пришлый. не наш. никогда не был.

…возомнил. глупый. слабый.

…связь? с ним? смешно. смешно. смешно.

Голоса множились, наползали друг на друга, и в каждом слышалась насмешка. Та самая сцена из сна, где кто-то сказал «свой, пришёл, ждал», теперь звучала издёвкой. Будто кто-то взял запись и прокрутил задом наперёд.

…никто. ничей. должен уйти.

…каменный знает. каменный видит. каменный раздавит. избавит.

Неприятно. Каждое слово цеплялось за что-то внутри, за ту часть, которая сомневалась. Которая помнила три провала Аррена на ритуале Первого Касания. Которая знала, что я чужой в этом мире.

Но я уже это проходил много раз. Шёпот Пелены был мороком. Он брал то, что болело, и давил на это. Как пьяный дрессировщик, который бьёт по больному месту, потому что знает, где зверь дёрнется. Техника грубая, предсказуемая и бесполезная, если понимаешь, что происходит.

Я дышал. Вдох. Пауза. Выдох.

Перед глазами сгустилось. Лиловая муть уплотнилась в пятно, и в этом пятне проступило изображение. Картинка мутная, подрагивающая, с размытыми краями, но цветная. Серо-синяя чешуя. Знакомый зубчатый гребень с голубыми прожилками. Искра.

Грозовой шёл по каменистой дороге. Цепи на шее, на лапах, на основании крыльев, прижатых к телу ремнями. Два человека по бокам, в кожаных плащах с высокими воротниками. Имперцы. Один из них лениво хлестнул кнутом по крупу, и дрейк дёрнулся, захрипел, но продолжил идти. Голова опущена. Гребень прижат. Глаза потухшие.

Что-то внутри меня сжалось. Горло перехватило. Я знал, что это морок. Знал. Пелена брала образы из памяти, из страхов, и лепила из них картинки, чтобы сломать. Но одно дело знать, а другое смотреть, как ведут твоего зверя в цепях по чужой дороге.

Где-то наверху, далеко и глухо, ударил гонг. Первый. Непробуждённые первого круга пошли на выход.

Я стоял. Дышал. Стопы на камне, опора, ритм. Отвёл взгляд от картинки. Повернул голову влево.

Картинка была и там. Тот же грозовой, те же цепи, тот же кнут. Повернул вправо. И там. Куда бы я ни смотрел, мутный проектор разворачивался перед глазами, как приклеенный.

…ты всё испортишь. ты думаешь, ты помогаешь. ты обречёшь.

…равновесие. ты ломаешь равновесие. мир держится на том, что звери покорны.

…освободишь одного, погубишь сотню. так было. так будет.

Голоса уже не смеялись. Говорили серьёзно, с тяжёлой убеждённостью, будто учитель объясняет очевидное тупому ученику.

Я выдохнул.

– Что ты такое? – спросил я вслух. Голос в Пелене звучал плоско, будто слова падали на мокрый песок и впитывались.

Шёпот продолжался. Картинка дрожала перед глазами. Никакой реакции.

– Я спрашиваю, – повторил я, чуть громче. Спокойно. – Что ты такое?

Шёпот оборвался.

Картинка погасла. Лиловый проектор свернулся, как сожжённый лист, и растворился в мути. Тени на периферии замерли.

Тишина.

Гул из глубины, тот постоянный вибрирующий фон, который я слышал каждое Купание, исчез. Шёпот исчез. Звук собственного дыхания исчез. Будто кто-то накрыл мир стеклянным колпаком и выкачал воздух.

Такого не было ещё ни разу.

Я стоял и ждал. Сердце стучало в рёбра. Тишина давила на уши.

Второй гонг. Далёкий, приглушённый, будто из-под толщи воды.

И тогда из глубины, из той тьмы, что начиналась ниже, за пределами видимости, за пределами всего, пришёл голос без направления и источника. Он был везде и нигде, и от него заныло в груди, в том самом месте, куда Пелена давила ладонью.

Истинно ли хочешь знать?

Четыре слова ровные и медленные. Вопрос, заданный с терпением того, кто готов ждать ответа вечность.

Сердце пропустило удар. Замерло, потом забилось снова, гулко и неровно. Страх поднялся откуда-то из живота. Мгла ответила. Впервые за все Купания, за все мороки и шёпоты, она ответила на прямой вопрос. И это меняло всё. Потому что мороки были ненастоящими, а это было настоящим. Во всяком случае это так ощущалось в этот момент.

Хочу ли я знать? Что именно? Что скрывается за шёпотом? Что лежит в глубине? Кто задаёт вопросы голосами драконов из моего сна?

Страх сидел в горле, но я вспомнил клетку. Вспомнил каменного, который грел меня во сне. Вспомнил жёлто-бурые глаза, в которых стояло спокойное признание.

– Да, – сказал я. – Хочу.

Тишина долгая, давящая. Потом вернулся гул издалека, из самых глубин. Вибрация нарастала, поднималась через камень, через ноги, через кости, заполняя грудную клетку тяжёлым гудением. Пелена вокруг потемнела.

– Так что ты? – спросил я.

Третий гонг.

Из гула проступил шёпот. Тихий, будто кто-то говорил из-под воды или из под земли. Я прислушался, задержав дыхание. Отдельные звуки, обрывки.

…сон…

Пауза. Гул.

…я…

Пауза длиннее. Вибрация в костях.

…земли…

И ещё, совсем тихо, почти неразличимо:

…есть…

Я сделал шаг вперёд, вглубь. Глупо, опасно, но что-то толкнуло, и я подчинился. Ещё шаг. Пелена сгустилась вокруг головы, тяжелее и плотнее. И голос стал чуть яснее. Слова перемешивались, наползали друг на друга, рассыпались и собирались заново, как осколки мозаики в мутной воде.

…сон… я… земли… есть…

Я есть сон земли.

Четвёртый гонг.

Глухой, далёкий. Мой гонг. Последний.

Я развернулся. Фраза осталась в голове, впечатанная в память, как клеймо. Обдумаю потом. Сейчас нужно идти.

Первый шаг. Второй. Третий. Ноги двигались тяжело, Пелена будто загустела вдвое, но я знал направление. Вверх. К берегу. К воздуху.

На пятом шаге навалился сон – мгновенный, обволакивающий, как одеяло, накинутое на голову. Веки потяжелели так, будто к ним привязали камни. Мысли поплыли, расфокусировались. Ноги сделались ватными, колени подогнулись. Тело вдруг забыло, зачем оно стоит и куда идёт.

Такого раньше не было никогда. Даже в самые тяжёлые Купания, когда голова плыла и морок лез в уши, сон не приходил так с такой силой.

Ещё шаг. Ноги еле двигались. Каждое движение как через глину. Хотелось остановиться. Сесть. Лечь. Прямо здесь, на мокром камне, свернуться, закрыть глаза и…

Сзади, из глубины, всё тот же голос.

…я есть сон земли…

И ещё, тише, ласковее:

…я есть в тебе. ты есть во мне…

Колени подломились. Я упал, ударившись коленными чашечками о камень. Руки ушли в лиловую жижу по запястья. Голова клонилась к поверхности. Выход рядом, может, пять шагов, может, семь, я чувствовал, что Пелена тут неглубокая, но встать не мог. Сон наваливался тяжестью горной плиты, вдавливал в камень.

И тогда пришло понимание простое и ясное, как щелчок.

Сон ненастоящий.

Я не хочу спать. Моё тело не устало настолько, чтобы отключиться на ходу. Я спал ночью, спал потом в клетке. Это не усталость, а морок. Такой же морок, как шёпот, как картинки с Искрой, как голоса мёртвых драконов. Только другой формы. Через тело. Через ощущение сна, которое Пелена вложила в мои мышцы и кости, как чужую мысль.

Понимание ударило как ведро ледяной воды.

Сон слетел разом, будто его и не было. Ноги вспомнили, что они ноги. Руки упёрлись в камень. Я встал, оттолкнулся и пошёл. Быстрее. Ещё быстрее. Пелена скользила по бёдрам, по коленям и щиколоткам, и с каждым шагом отпускала. Голова вынырнула, и в лицо ударил ледяной ветер.

Я сделал ещё с десяток шагов и остановился на мокром камне берега. Согнулся, упёрся руками в колени. Дышал рвано и жадно. Горький привкус Пелены стоял во рту и горле, казалось, в самих лёгких.

Выпрямился и огляделся.

Берег в хаосе. Черви лежали на камнях, кто на боку, кто ничком. Некоторые кашляли, выхаркивая серую мокроту. Один парень, совсем молодой, из новичков, блевал на четвереньках, и никто ему не помогал. Рядом с ним ещё двое сидели, обхватив колени, раскачиваясь, с остекленевшими глазами.

Псарей на берегу не было. Ни Седого, ни Рыжей, ни других – видимо ушли в Пелену забирать тех, кто не вышел.

Трещина стоял у кромки. Лицо стянуто, морщины врезались глубже обычного. Он считал. Глаза бегали по берегу, губы шевелились беззвучно.

– Не вышли, – зашептал кто-то за моей спиной. – Двое не вышли. Или трое.

– Тихоня не вышла, – другой голос, хриплый. – И Репей. И найти не могут что ли?

Я повернулся к Пелене. Серо-лиловая масса лежала неподвижно, тяжёлая и маслянистая. Рваные языки ползли по камню, оставляя тёмные следы. Она и вправду была сегодня другой. Гуще, темнее и будто бы голоднее.

Глава 18

Я отдышался, сплюнул горькую слюну и пошёл к Трещине. Ноги слушались. Голова гудела, но держалась. Вокруг Черви лежали на камнях, скрюченные, мокрые, кто-то хрипел, кто-то блевал. Я шёл мимо них и чувствовал разницу. Тело после первого круга Закалённого восстанавливалось быстрее.

Трещина стоял у кромки, спиной ко мне.

– Трещина. Кто не вышел?

Старик обернулся. Лицо стянуто так, что морщины превратились в глубокие борозды.

– Кха. Репей не вышел. И эта. Тихоня. Ещё один, из новых, но того Рыжая уже вытянула, лежит вон, дышит. А эти двое, – он мотнул головой в сторону Пелены, – нету.

– Сколько Тихоня уже там?

Трещина прищурился, глянул на небо, будто прикидывал по солнцу.

– Глоток. Почти полный глоток. Кха. Может, чуть меньше. Для неё это край. Если Псари не найдут прямо сейчас…

Он не закончил.

– А Репей?

– Репей должен был выйти с тобой. По четвёртому гонгу. Первый круг Закалённого, столько же, сколько ты. Но его нет. Псари пошли, двое. Седой и Крот.

Я повернулся к Пелене. Подошёл на два шага ближе. Серо-лиловая масса лежала тяжело и неподвижно, только рваные языки ползли по мокрому камню. Запах бил в нос, кислый и горький.

– Она другая сегодня, – сказал я через плечо. – Гуще. Темнее. И этот сон на выходе – меня в сон срубало, готов был упасть прям там – оказалось Морок. Раньше такого не было.

Трещина не ответил. Я обернулся. Старик смотрел на Пелену, и на его лице было выражение, которого раньше не видел. Он знал. Будто тоже чувствовал что-то.

Я вгляделся в лиловую муть. Ничего. Силуэтов Псарей не видно, и Тихони не видно, и Репья. Пелена лежала глухая, непроницаемая, будто стена.

В углу зрения мигнуло.

[СТАТУС УКРОТИТЕЛЯ]

[Системы организма: ОБНОВЛЕНЫ]

[Лёгкие: функциональны (87%)]

[Сердечно-сосудистая: стабильна (79%)]

[Мышечный тонус: удовлетворительный]

[Расчётное время повторного погружения: 8 мин 12 сек]

[Условие: избегание глубоких слоёв, контроль дыхания, игнорирование мороков]

Я уставился на окно Системы. Она ответила на вопрос, который я даже не успел сформулировать. Где-то на дне сознания, пока я смотрел в Пелену и думал о Тихоне, мелькнуло: могу ли вернуться? И Система услышала.

Восемь минут. Этого хватит.

Я шагнул вперёд. Мокрый камень под босыми ногами, маслянистый налёт, знакомое покалывание в щиколотках.

– Эй! – голос Трещины хлестнул по спине. – Ты куда⁈ Назад, обмылок! Кха! Назад!

– Нормально, – сказал, не оборачиваясь. Ещё шаг. Пелена по колено. – Пройдусь недалеко. Погляжу.

– Стоять! Стоять, я сказал!

Я ждал. Если сейчас Трещина рявкнет по-настоящему, если скомандует Псарям, если потребует, придётся остановиться. Лезть в открытый конфликт с наставником на Купании, это не просто наказание. Это Яма или хуже. Трещина имеет полное право приказать, и приказ будет исполнен.

Пелена по пояс. Тяжёлая, тёплая и давящая.

Трещина молчал.

Я сделал ещё шаг. И ещё. Молчание за спиной. Ни окрика, ни топота ног. Старик видимо стоял на берегу и смотрел, как я ухожу в лиловую муть. Молчаливое добро или молчаливое «делай что хочешь, сам виноват».

Я ускорился.

Пелена по грудь. По шею. Макушка ушла под поверхность, и мир снаружи пропал. Лиловый сумрак сомкнулся вокруг,.

Бегом. Так я ещё ни разу не входил в Пелену. Всегда медленно, осторожно, шаг за шагом, контролируя дыхание. Сейчас было не до контроля. Я побежал. Ноги месили густую тяжесть, каждый толчок давался с усилием, будто бежишь по воде, но я бежал. Короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через зубы. Ещё вдох. Ещё выдох.

Давление навалилось сразу. Сердце сжало, будто кто-то обхватил его ладонью и стиснул. Знакомо, но пока терпимо.

…вернулся… вернулся…

Шёпот фоновый, неразборчивый.

…останься… останься…

Я не слушал. Считал шаги. Прикидывал, где стояла Тихоня перед погружением. Дальний ряд, правый край. Если от последней ступени прямо, потом взять левее, метров двадцать…

[ДВОЙНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ]

[Культивация: +0.4% (бонус за повторное воздействие в рамках одной сессии)]

[ВНИМАНИЕ: рекомендовано сократить время пребывания]

[Безопасный остаток: 5 мин 00 сек]

[Условие: игнорирование мороков, поддержание ритма дыхания]

Пять минут уже? И то хорошо.

Я двигался вдоль площадки, примерно на той глубине, где стояли Черви во время Купания. Лиловый полумрак вокруг, силуэты камней по бокам, смутные и расплывчатые. Псарей не видно. Тихони не видно. Тени мелькали на периферии, крупные, плавные, знакомые. Я не обращал внимания.

Бежать в Пелене оказалось паршиво. На третьем десятке шагов лёгкие начали хватать воздух рывками. Горечь и тяжесть забивали дыхание, и каждый вдох приходилось выталкивать из себя резким толчком диафрагмы, будто откашливаешь мокроту. Вдох. Толчок. Выдох. Вдох. Толчок. Выдох. Ноги тяжелели с каждым шагом.

Добежал до утёса. Рука упёрлась в шершавый камень, мокрый и скользкий. Стена. Край площадки. Тихони здесь нет.

Я развернулся. Нужно глубже.

Пять шагов вниз по склону. Шесть. Семь. Пелена сгустилась, потемнела. Давление на грудь усилилось, и сердце забилось чаще, будто пыталось вырваться из тисков. Я снова двинулся вдоль площадки, теперь параллельно берегу, но метров на шесть глубже.

Шаг. Ещё шаг. Ещё. Лиловая муть перед глазами, камни под ногами. Ничего. Пусто. Тени на границе зрения отступали при приближении, расплывались клочьями. Гул из глубины давил на уши ровным вибрирующим фоном.

Я прошёл всю длину площадки. От утёса до противоположной стены. Никого.

Остановился. Согнулся, упёрся руками в колени. Сердце колотилось рвано и больно. Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнул и выпрямился.

[Безопасный остаток: 3 мин 08 сек]

Три минуты. Ещё глубже? Разумом понимал: Тихоня на Непробужденном. Она не могла уйти так далеко. Даже мне тут тяжело, а ей, с её худым телом и тонкими жилами… Не могла она туда забрести. Физически не могла.

Но ноги уже несли вниз. Ещё пять шагов. Пелена стала вязкой, будто жидкая глина. Каждое движение давалось с усилием, ноги переставлялись медленно, тяжело. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Гул нарастал, заполнял череп, вибрировал в зубах и костях. Дышать приходилось с силой, вырывая каждый вдох из плотной массы вокруг.

Я снова двинулся вдоль площадки. Параллельно берегу, ещё глубже, ещё дальше от воздуха и света. Ноги переставлялись как в киселе, тяжёлые и непослушные. Каждый шаг стоил усилия, от которого темнело в глазах.

[Безопасный остаток: 2 мин 01 сек]

Тени сгущались. Именно здесь, на этой глубине, Пелена была другой. Темнее, плотнее, будто дно колодца. Лиловый полумрак превратился в бурый, почти чёрный. Гул вибрировал в костях так, что зубы ныли.

Я увидел силуэт.

Метрах в трёх, может, в четырёх – кто-то сидел неподвижно, сгорбившись, склонившись над чем-то на земле.

Я остановился и прищурился. Контуры расплывались в мути, но фигура человеческая, сидящая.

– Эй! – голос вышел глухим, будто в подушку. Гул сожрал звук. – Эй!

Ничего. Фигура не шевельнулась.

Я шагнул ближе. Ещё шаг. Под сидящим, на камне, лежало тело. Вытянутое, неподвижное. Худые ноги, бледные ступни. Девушка. А над ней, склонившись низко, почти касаясь лицом, сидел парень. Что-то делал. Я не мог разобрать что.

Ещё шаг.

Я схватил сидящего за плечо и рванул вверх. Тело было лёгким, податливым, будто тряпичное. Голова мотнулась, и лицо оказалось прямо передо мной.

Репей.

Глаза чёрные уеликом, от края до края, без белков и зрачков. Два провала. Рот раскрыт, и зубы тоже чёрные, будто обугленные. Язык тёмный, распухший. Кожа лилово-серая, в пятнах, как у утопленника.

Я отшвырнул его. Репей упал на бок, завалился на камни, и из его горла полез смех. Булькающий, захлёбывающийся, с хрипом и присвистом. Он хохотал, лёжа на мокром камне, и его тело подёргивалось рывками.

Я посмотрел вниз.

Тихоня. Лицо белое, восковое. Губы приоткрыты. Глаза закрыты. А на шее… Там, где шея переходит в плечо, куски мяса вырваны. Рваные, неровные края, будто кто-то грыз. Кровь не текла. В ранах стояло что-то чёрное, густое и неподвижное, как смола.

Руки у меня затряслись от запястий до кончиков пальцев.

Морок. Это морок. Должен быть морок. Пелена показывает то, что ломает. Берёт страхи, лепит из них картинки.

Но запах. Запах гнили и железа, который бил в нос поверх привычной горечи Мглы. И вес тела Репья, когда я его поднимал. Настоящий вес настоящего тела – хоть и непривычно легкое.

Репей перестал смеяться. Поднялся как-то неправильно: сначала выгнулся назад дугой, потом ноги подвернулись, и он встал, будто его дёрнули за нитки. Шея хрустнула, щёлкнула, голова наклонилась под углом, под которым живые головы не наклоняются. Рот растянулся в улыбке, от уха до уха, и чёрные зубы блеснули мокро.

– Падаль, – прошипел он. Голос скрежещущий, с присвистом. Грудь вздымалась и опадала неровными толчками, будто внутри работал кузнечный мех.

Я стоял и смотрел. Кулаки сжались сами, рефлекторно. Отступил на шаг. Ещё на шаг.

– Падаль, – повторил Репей и двинулся ко мне. Ноги переставлялись рывками, тело изгибалось, как у куклы на шарнирах. Голова болталась из стороны в сторону, мотаясь на шее, будто та не держала. – Вку-усная… вку-усная…

Шёпот. Булькающий, с хлюпаньем.

– Жрать. Драконов жрать. Людей жрать. Себя жрать.

Голова Репья дёрнулась влево, вправо, влево, быстро, как у припадочного. Чёрные глаза-провалы смотрели на меня. Или сквозь меня. Или вообще никуда.

[Безопасный остаток: 1 мин 03 сек]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: немедленный выход]

Морок. Это морок. Это тоже морок.

Я метнулся к Тихоне. Подхватил её под мышки, рванул вверх. Тело тяжёлое, мокрое, голова запрокинулась назад. Потащил. Ноги скользили по камням, пелена давила на грудь.

Репей завопил – высоко, захлёбываясь, с рваными паузами, будто кто-то душит и отпускает.

Я тащил. Шаг, ещё шаг, ещё. Спиной к берегу. Держал Репья в поле зрения, его скрюченный силуэт, его дёргающееся тело. Он стоял на месте и выл, и постепенно муть Пелены поглощала его, размывала контуры, пока тотне превратился в пятно, а потом пятно растворилось.

Я тащил Тихоню и смотрел на её лицо. Белое, пустое, с закрытыми глазами. Шея. Рваные куски. Чернота в ранах.

Перевёл взгляд в глубину, где пропал Репей. Снова на Тихоню.

Девушка уже смотрела на меня.

Глаза открыты широко и в них ничего, ни зрачков, ни белков, те же чёрные провалы, что у Репья. Рот раскрылся, и из горла полез смех. Тот же самый: булькающий, захлёбывающийся и неистовый. Она хохотала мне в лицо, и чёрная слюна текла по подбородку.

Сердце сжало так, что потемнело в глазах. Я споткнулся, колено ударилось о камень, чуть не выронил её. Поднялся. Потащил дальше.

Морок. И это морок. Всё морок.

Только одна мысль проскочила, холодная и трезвая: если это морок, то что я тащу? Тащу ли я вообще кого-то?

[Безопасный остаток: 0 мин 31 сек]

Я оглянулся туда, где остался Репей. В лиловой мути что-то двигалось быстро. Силуэт вынырнул из дымки, набирая скорость. Коренастый, низкий, бегущий прямо на меня.

Я отпустил Тихоню. Успел только выставить руки перед собой.

Репей врезался в меня всем телом. Хватка жёсткая, пальцы впились в плечи, ногти продрали кожу. Лицо прямо перед моим, чёрный провал рта, смрад гнили. Всё по-настоящему. Вес, сила, запах, боль. Совсем не похоже на морок.

Его рука метнулась к горлу. Пальцы сомкнулись на кадыке, сдавили. Воздух кончился мгновенно.

[Безопасный остаток: 0 мин 15 сек]

Я рванул правую руку из-под его захвата. Мышцы напряглись, каменная кровь загудела в жилах, и рука вырвалась. Ударил. Кулак вошёл Репью в лицо, в переносицу, с коротким хрустом, мокрым и отчётливым. Голова Репья дёрнулась назад. Ещё удар, левой, в скулу. И я оттолкнул его от себя обеими руками, со всей силы, какая была. Репей отлетел, упал, покатился по мокрым камням.

Сердце схватило резко и больно, будто ледяной гвоздь вогнали между рёбер. Я согнулся, хватанул воздух. Рот полный горечи и железа.

Тихоня лежала рядом. Снова белое лицо, закрытые глаза, бледная и неподвижная.

Я подхватил её и потащил. Уже не думал. Ноги переставлялись сами, тяжёлые, ватные. Каждый вдох отдавал в сердце, и каждый удар сердца казался последним. Будто оно просто остановится на следующем такте и всё.

Пелена светлела. Бурый сменился лиловым, лиловый серым. Я тащил. Тащил. Тащил. Голова показалась над поверхностью, и в лицо ударил ветер, ледяной, режущий, живой. Берег. Мокрые камни. Фигуры людей.

Ещё десять шагов. Пелена сползала с тела, с бёдер, с колен. Навстречу бежали Черви, двое покрепче, уже пришедшие в себя. Краем глаза заметил голову Псаря, показавшуюся из Пелены правее, мокрую, с прижатыми к черепу волосами. Вынырнул подышать или проверить обстановку.

– Давай, давай сюда!

Чьи-то руки подхватили Тихоню, перехватили, забрали вес. Другие руки вцепились мне под мышки, потянули. Ноги подломились, и я упал на колени, потом на бок. Меня аккуратно уложили на камень. Рядом положили Тихоню.

Меня вывернуло. Чёрная, густая жижа хлынула на камень. Желудок сжался ещё раз, и ещё, выворачивая нутро. Казалось, вместе с этой дрянью из меня вытекает всё, каждый орган, каждая кишка. Ещё раз. Горло горело. Глаза слезились.

Наконец я перевалился на спину. Раскинул руки на мокром камне. Ветер обдувал лицо, холодный и чистый, и я просто дышал. Небо надо мной было серым и низким, и оно покачивалось из стороны в сторону, будто весь мир лежал на волнах.

Трещина подошёл. Присел рядом на корточки, глянул в лицо. Губы сжаты, морщины глубже обычного. Глаза цепкие, быстрые.

– Живой?

Я кивнул.

Старик уже поднимался. Развернулся, пошёл к Тихоне. Там суетились двое Червей и Рыжая, стоявшая на коленях.

– Второго нашли⁈ – крикнул Трещина в сторону Пелены.

Из лиловой мути, по пояс в ней, показался Крот. Мокрый, серый, с провалившимися глазами.

– Нет! Пусто! Глубже не пройдём, загустела!

Трещина выругался сквозь зубы коротко и зло.

Я повернул голову. Тихоня лежала метрах в пяти от меня на мокром камне. Рыжая прижала ухо к её груди. Подняла голову.

– Не дышит. Не дышит, Трещина!

Лицо у Тихони было белое и спокойное. Губы чуть приоткрыты. Я смотрел на её шею. Целая. Никаких рваных кусков, никакой черноты. Просто бледная кожа и тонкие жилки под ней.

Морок. Всё было мороком.

Я попытался встать. Оттолкнулся руками от камня, подтянул ногу, начал подниматься. Голова крутанулась, мир перевернулся, и меня швырнуло обратно на землю. Колени подогнулись, и я сел,как мешок. Сердце в груди будто онемело, стучало глухо и редко, через раз.

Лёг обратно. Камень холодный под затылком. Лежал.

– К Костянику её! Быстро! Берите, ну! Ну!

Голос Трещины. Топот ног. Кто-то побежал. Шаги, скрип кожи, хриплое дыхание. Тихоню подняли и понесли. Я слышал, как удаляются шаги по мокрому камню, и звуки делались всё глуше, будто уходили за стену.

Ещё что-то. Голоса. Обрывки слов. Всё мутное, тёмное, расплывчатое. Я понимал, что вырубаюсь. Пытался держаться, цеплялся за звуки, за ветер на лице, за холод камня под спиной. Не получалось.

Чьи-то руки подхватили меня и потащили. Мелькнуло серое небо, чей-то подбородок, ступени.

Темнота.

* * *

Зал оказался длинным и низким, вырубленным в скале под казармами Среднего яруса. Стены грубо тёсаные, без штукатурки и украшений. Два факела в железных держателях на стенах, масляная лампа на столе. Стол тяжёлый, из тёмных досок, за ним на каменной скамье сидели трое. Перед столом на полу, врезанное в камень железное кольцо для цепей. Сейчас пустое.

Я стоял перед столом. Два дня я провёл в лекарьской у Костяника, и за эти два дня тело собралось. Ноги держали. Голова была ясной. Сердце стучало ровно, хотя иногда ёкало на вдохе, будто напоминало.

Грохот сидел в центре. Огромный, ссутулившийся, руки на столе перед собой. Браслет на запястье тускло блестел в свете факелов. Справа от него Пепельник. Серое лицо, красные глаза, пепельные волосы убраны за уши. Слева Бычья Шея, красно-бурый, с перебитым носом, молчаливый. Трещина стоял сбоку, у стены, скрестив руки. На табурете чуть в стороне, почти в тени, сидел человек, которого я раньше не видел, но сразу понял кто это.

Тень.

Серая кожа, мутные глаза, смотрящие сквозь меня. От него за три шага тянуло сыростью и тяжёлым запахом Пелены. Мужчина сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и слушал. Всё время, пока я говорил, он смотрел в одну точку, куда-то мне в грудь.

Я рассказал всё подробно и по порядку. Как вошёл в Пелену. Как искал. Как нашёл. Репья с чёрными глазами. Тихоню. Рваную шею, которой на самом деле не было. Смех. Нападение. Удар.

Тихоня не выжила. Костяник бился два часа. Не помогло. Лёгкие спались, сердце остановилось, и ничем это было не вернуть. Пелена забрала.

Репья не нашли. Псари прочёсывали площадку до вечера, потом ещё раз на следующее утро. Ничего: ни тела, ни следов.

Пока я говорил, Руки молчали. Когда закончил, Грохот и Пепельник переглянулись. Пепельник наклонился к Грохоту, сказал что-то тихо. Бычья Шея почесал перебитый нос. Тень на своём табурете не шевельнулся.

Грохот кашлянул. Поднял на меня водянисто-серый глаз.

– Свободен. Иди.

Голос сухой и плоский – без вопросов и уточнений.

Я повернулся к выходу. Сделал шаг и остановился. Что-то было в этом зале, чего я не мог ухватить. В том, как Руки переглядывались. В том, как Тень сидел неподвижно и слушал каждое слово. В том, как Трещина стоял у стены и молчал, хотя обычно кашлял, ворчал, шамкал. Смерть Червя в Пелене, это ведь обычное дело. Случалось раньше, случится ещё. Но сейчас в воздухе висело что-то другое. Тяжёлое. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Я вышел.

Снаружи всё было белым. Снег навалил за два дня так, что ступени, перила, крыши, скамьи у стен превратились в сплошные сугробы. Средний ярус выглядел незнакомо, будто другое место. Я натянул капюшон, поглубже запахнул накидку. Ветер забирался под мех, холодный и колючий.

На душе было паршиво.

Молчун стоял у стены казармы, привалившись плечом к камню. Когда я подошёл, он просто смотрел.

Я встал рядом. Молчали. Снег сыпал мелкой крупой, оседал на плечах и капюшонах. Где-то стучал молот в кузне, мерно и глухо.

Молчун положил руку мне на плечо – тяжёлую, большую. Подержал и убрал.

Я не знал Тихоню хорошо. Пара разговоров, пара взглядов на построении. Низкий голос с хрипотцой. «Научишь?» Прямая спина и холодные глаза, под которыми пряталось что-то живое. Девчонка, которая выживала в этой мясорубке тихо, упрямо и по-своему. Шестнадцать лет? Семнадцать? Я даже не знал точно.

А вот то, что сидело на сердце по-настоящему, это Репей. Чёрные провалы вместо глаз. Хруст шеи. Улыбка от уха до уха. «Вку-усная». Куда он делся? Что с ним случилось? Псари прочёсывали площадку дважды и ничего не нашли. Ни тела, ни крови, ни следов. Человек вошёл в Пелену и пропал, будто его никогда не было.