Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

– Падаль, – голос Трещины прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. – Ты сам пойдешь или тебя притащить? Последний раз говорю: подойди к кнуту.

Старик стоял, ссутулившись, и жевал пустыми деснами. В его выцветших глазах уже не было того любопытства, с которым тот смотрел на меня в бараке. Сейчас там плескалось раздражение человека, которому мешают закончить привычное дело.

Пепельник стоял чуть позади. Неподвижный, как изваяние из серого гранита. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина даже не щурился. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, но я кожей чувствовал ледяное внимание. Горбач и Сивый тоже смотрели. Горбач – с нескрываемым злорадством, Сивый – с каким-то затаенным ожиданием.

Я коротко кивнул. Просто чтобы показать, что слышу.

Сделал шаг. Первый и самый тяжелый.

Сапоги стучали по камню площадки. Расстояние в десять шагов растянулось, превращаясь в бесконечность. В голове было пусто и звонко.

Двадцать лет учил людей, что кнут – это признак бессилия. Что если ты взял в руки палку, значит, ты уже проиграл как специалист. Ты не смог договориться, не смог понять, не смог стать для зверя кем-то важным. И вот теперь я шел к этому столу.

Каждый шаг давался с трудом, будто я продирался сквозь густой кисель. Тело, обновленное прорывом, слушалось идеально, но внутри всё вопило: «Не делай этого. Это точка невозврата».

Я подошел к каменной плите.

Кнут лежал передо мной. Тёмная, засаленная кожа, рукоять, обмотанная старой бечёвкой. От него пахло старым жиром и застарелой гарью.

– Бери кнут, – жестко бросил Трещина. – Живо. Хватит ворон считать.

Я медлил. Моя ладонь замерла в паре сантиметров от рукояти. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы скрыть это.

Выход без выхода. Если не возьму его сейчас, меня сотрут. Пепельник не будет разбираться в моих тонких душевных организациях. Для него я – инструмент. Либо я работаю, либо меня выкидывают как сломанный хлам. В этом мире не бывает промежуточных вариантов. Либо ты укротитель, либо ты корм.

Чувствовал на себе взгляд Пепельника. Холодный и пронзительный. Тот не злился, а просто ждал.

Я поднял голову и посмотрел в красные, воспаленные глаза.

– Можно слово? – спросил я.

Голос прозвучал глухо, но достаточно твердо.

Трещина аж поперхнулся от такой наглости. Его лицо пошло пятнами, шрамы-трещины на щеках побелели.

– Кнут! – выдохнул он сквозь зубы, и в шипении было столько ярости, что Горбач рядом со мной невольно отшатнулся. – Взял. Быстро!

Я не шелохнулся, продолжал смотреть на Пепельника.

Тот медленно, почти лениво, поднял руку на уровень груди. Но этого короткого жеста хватило, чтобы Трещина мгновенно захлопнул рот и замер.

Пепельник чуть наклонил голову набок, изучая меня, словно какую-то диковинную букашку, которая вдруг решила заговорить на человеческом языке. Жест означал одно: говори.

Я кивнул, медленно выдыхая. Нужно поймать правильный тон. С этими людьми бесполезно юлить или давить на жалость – они её не знают. Но они знают цену значимости. Цену места в строю. Чтобы пронять Пепельника, нужно перестать быть Сергеем из другого мира и окончательно стать Арреном. Тем самым пацаном, от которого отвернулись все, кто должен был защищать. Это не было ложью. У Аррена действительно не осталось ничего, кроме этой скалы и запаха драконьего навоза. Я теперь Аррен, как ни крути, и другого дома у меня нет.

Я заговорил тихо. Настолько, что Псарям пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. Старался, чтобы каждое слово имело вес.

– Я из племён, вы знаете, – начал, глядя в красные глаза Пепельника. – Слухи здесь ходят быстро. Все уже, наверное, знают, кто я такой.

Сделал паузу, чувствуя, как ветер холодит шею. Голос был ровным, лишенным обиды, только голые факты.

– От меня отказались. Собственная кровь. Племя Чёрного Когтя отправило меня сюда – в Клан, который они сами презирают. Они решили, что я мусор, который не жалко сгноить в навозе. Они лишили меня дома, лишили права называться всадником. Лишили самой возможности установить Связь с драконом.

Я горько усмехнулся, и это не было игрой. Это была память тела, горевшая в груди не хуже Горечи.

– Три попытки. Три пустых, холодных яйца, которые не отозвались на моё касание. В горах больше не дают шансов. Даже мне – сыну Рэна Громового Удара. Великий Повелитель не может иметь наследника-калеку, который не слышит зова крови. Меня вычеркнули из списков живых и отправили доживать к вам. Я стал бездомным и безродным.

Замолчал, давая словам осесть. Ветер мазнул по лицу холодным крылом, принося запах серы из нижних уровней, но я его почти не заметил. Весь мир сузился до двух пар глаз напротив.

– Вы дали мне кров и пищу, – продолжил, и голос мой окреп, налился той самой спокойной силой, которой я учился у старых волков-вожаков. – Вы дали мне уроки, которые сделали меня сильнее. Я пришёл сюда тенью, а теперь…

Я расправил плечи. Тело отозвалось мгновенно: мышцы перекатились под кожей жгутами, кости, напитавшиеся Горечью, ощущались тяжелыми.

– Теперь я Закалённый. Я прорвался на следующую стадию, я могу стоять во Мгле почти два глотка, и лёгкие мои не сгорают. Клан сделал из «отвергнутого» то, что не смогли сделать в горах.

Сделал небольшую паузу, глядя на Трещину, чьё лицо в этот момент застыло, превратившись в маску из мёртвой кожи. Потом снова перевёл взгляд на Пепельника.

– Вы дали мне дом. Единственный, который у меня остался.

Я коротко, почтительно склонил голову. Не заискивающе, а как воин воину. Вокруг стало пугающе тихо. Кажется, даже драконы в клетках за моей спиной притихли, почуяв, что воздух на площадке натянулся. Или это я просто перестал их слышать, сосредоточившись на одном-единственном человеке.

Лицо Пепельника оставалось непроницаемым. В красных глазах не было ни сочувствия, ни злости – только сухой интерес. Он ждал и скорее всего понимал, что я подвёл его к краю, и сейчас либо прыгну, либо отступлю.

Я понимал это тоже. Ощущение было такое, будто стою босиком на тонком льду над бездной. Один неверный звук и всё закончится. Моя новая жизнь, мой путь, всё, что я успел здесь понять и полюбить, рассыплется пеплом. Но если я возьму этот кнут… во всём этом просто не будет смысла. Я умру внутри раньше, чем дойду до загона.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Пепельник.

Мужчина произносил каждое слово отдельно, вколачивая их в тишину

Я посмотрел на плиту – на кнут с засаленной рукоятью, на крюк, созданный, чтобы рвать живое мясо. В горле встал ком, но я проглотил его.

– Я не могу взять его, – сказал я, и мой голос прозвучал удивительно чисто в этой горной тишине. – Не могу взять кнут. Не могу взять крюк. Я не могу сделать того, что вы просите.

– Мы не просим, Падаль, – отрезал Трещина.

Голос старика стал сухим и жёстким, как старая кожа. В этом Клане не «просили». Здесь не было места вежливости или уговорам. «Просьба» – слово из мира мягких людей, а здесь, на краю Мглы, работали только приказы и их исполнение. Любое колебание воспринималось как поломка в механизме, которую нужно либо исправить ударом, либо выкинуть в пропасть.

Я не отвел взгляда. Игнорируя наставника, смотрел на Пепельника, вкладывая в этот взгляд всё то, что накопил за двадцать лет работы с теми, кого другие считали безнадёжными.

– Я могу быть полезен, – сказал я. – Могу стать кем-то другим здесь. Кем-то, кого у вас ещё не было. И я буду полезен втройне, если вы дадите мне возможность отказаться от этого кнута.

Я смотрел на него, стараясь передать глазами ту единственную правду, которая у меня осталась. Я не бунтовал, просто это было моё окончательное решение, мой личный рубеж, за которым Аррен Громовой Удар заканчивался и оставалась лишь пустая оболочка.

– Хм-м… – Пепельник издал низкий, грудный звук.

Мужчина замолчал – пугающе долго. Ветер трепал полы кожаного плаща, но сам он не шевелился. Его взгляд опустился, он смотрел на каменную плиту, на кнут, и казалось, что взвешивает не только мои слова, но и саму мою суть. Дышал тяжело и грузно, будто каждый вдох давался с усилием – так дышат те, кто привык нести на плечах большой груз.

Трещина нервно переводил взгляд с меня на Железную Руку и обратно. Старик явно чувствовал, как воздух вокруг загустевает, становясь взрывоопасным. Он сделал шаг вперёд, подходя почти вплотную ко мне.

– Падаль, возьми кнут, – прошипел он. В голосе больше не было ярости, только странная тревога. Он почти подгонял меня, пытаясь спасти от того, что могло последовать за моим отказом. – У тебя есть последний шанс. Слышишь? Последний шанс сделать то, что ты должен сделать. Возьми его!

Я чувствовал его дыхание, пахнущее табаком и застарелой «Горечью», видел каждую морщинку на пергаментном лице. Но рука моя не шелохнулась.

– Я не могу, – повторил, глядя сквозь него на Пепельника. – Я не могу и не возьму его.

Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как где-то далеко, на верхних ярусах, перекликаются сизокрылы. Тишина была тяжёлой, как могильная плита.

Трещина медленно опустил голову. Плечи, и без того сутулые, как-то совсем опали. Он долго жевал губы, глядя на свои поношенные сапоги, что-то неразборчиво ворча под нос. Наконец развернулся к Пепельнику. Старик подошёл к нему почти вплотную, не поднимая глаз, и заговорил тихо, едва шевеля губами:

– Пепельник… я не знал. Знал бы – клянусь Железом, не привел бы его сюда. Это позор на мою голову. Я вывел в круг того, кто плюнул в лицо Клану. Готов понести любое наказание.

Железная Рука молчал. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме того самого холодного интереса. Наконец он перевёл взгляд на меня.

– А ты, – голос Пепельника был лишён эмоций, – ты хоть понимаешь, что теперь с тобой будет?

Я просто качнул головой отрицательно. Слова закончились. Я сказал всё, что мог, и теперь просто ждал, когда маятник качнётся в обратную сторону.

Снова наступила пустота. Мы стояли на продуваемом пятачке скалы – два палача и один смертник. Сивый и Горбач застыли поодаль. Пепельник здесь был законом, судьёй и исполнителем, и все ждали его слова. Мужчина повернул голову к Трещине, и его голос прозвучал как приговор:

– Яма. Две недели. Пусть посидит, подумает.

Старик замер на несколько секунд, будто не веря, что наказание ограничилось только этим, а потом коротко, по-военному кивнул – резко махнул рукой Псарям, стоявшим у края площадки.

– Взять его! Живо!

Меня схватили сразу четверо. Сильные, мозолистые пальцы впились в плечи и локти. Я не сопротивлялся. Тело, ставшее плотным и тяжёлым после прорыва, ощущалось чужим, будто я просто наблюдал со стороны, как меня тащат прочь от залитой серым светом площадки. Можно было бы дёрнуться, но смысла в этом не было.

Я мог бы взять кнут, но не смог. И Пепельник это понял. Если бы я сдался сейчас, под страхом боли, все мои слова превратились бы в мусор, а я сам – в «пустого» укротителя, который ненавидит себя за каждый удар.

Меня потащили вниз. Тащили быстро, почти волоком по ступеням, вырубленным в камне.

– Ну ты и идиотина, Падаль, – пробормотал один из Псарей, перехватывая меня поудобнее. – Такую удачу в навоз спустил. Пепельник тебя сам выделил, а ты… дурак, честное слово.

– Конец тебе, вот что, – добавил второй, чей голос хрипел от одышки. – Две недели в Яме… Ты там и трёх дней не просидишь. Сдохнешь от сырости и вони. Туда и дрейков-то на неделю садят, чтоб волю выбить, а человека…

Мы спускались всё ниже и ниже. Свежий горный воздух сменялся тяжёлым смрадом нижних ярусов. Ступени под ногами становились скользкими от плесени и слизи.

Внутри у меня была пустота – ни страха, ни сожаления. Только одно странное, почти забытое чувство в глубине груди: я поступил правильно. Впервые за долгое время я сделал выбор, который принадлежал только мне, а не Системе, не Клану и не воле случая. Самое трудное решение в моей новой жизни осталось наверху, на каменной плите рядом с засаленным кнутом. А что будет дальше – посмотрим.

Меня волокли по мокрому камню, и подошвы сапог противно скрежетали по гравию. Псари не церемонились – хватка у них была как у клещей. Мы миновали бараки и свернули к неприметному выступу, заваленному тяжёлыми цепями.

В нос ударил концентрированный запах сырости, плесени и старого дерьма. Под ногами лязгнула железная решётка. Один из Псарей рывком откинул её, и из провала пахнуло таким холодом, что у меня на загривке волоски встали дыбом.

– Давай, Падаль, – буркнул тот, что покрупнее. – Полезай в своё новое жильё.

Меня не спускали на верёвке, а просто толкнули.

Полетел вниз, в кромешную тьму. Пролетел метра три, не больше, но приземление вышло жёстким. Плечо отозвалось резкой болью, когда врезался в неровный выступ, а следом голова мотнулась и приложилась о холодный камень. В глазах полыхнули искры, а в ушах зазвенело.

Я зашипел, перекатываясь на бок. Камень под ладонями был липким и ледяным. В Яме было тесно – шага три в длину, столько же в ширину. Стены уходили вверх, сужаясь и в прямоугольнике света, маячили две серые тени.

Псари некоторое время смотрели на меня сверху вниз, не говоря ни слова. Слышно было только их тяжёлое дыхание и далёкий рык кого-то из дрейков.

– Слышь, – подал голос один из них. – Если передумаешь, скажешь нам. Мы дежурим посменно. Постараемся Трещине передать, может, выпустят раньше. Хотя…

Он замолчал и сплюнул вниз. Плевок шлёпнулся где-то в углу.

– Скорее всего, нет. Если досидишь две недели – лучше прими правильное решение, червь. Пепельник редко кому даёт возможность подумать. Цени это. Обычно за такое сразу во Мглу головой вниз.

Я не ответил. Да и что тут скажешь? Горло сдавило холодом, а голова гудела, как пустой колокол.

Послышался скрежет железа. Решётка с лязгом легла на место, сверху опустилась деревянная крышка отсекая серый свет неба. Щёлкнул засов, прогремела цепь, и шаги Псарей начали быстро удаляться, пока не стихли совсем.

Наступила плотная тьма.

Я лежал на животе, прижавшись щекой к камню. Двигаться не хотелось. Да и смысла в этом не было – в такой тесноте не разгуляешься. Плечо пульсировало тупой болью, висок саднило, но это казалось чем-то далёким и неважным.

Яма. Две недели. Четырнадцать дней в этом каменном мешке, чтобы решить то, что я уже решил. Медленная смерть. Яма была расположена чуть ниже жилых ярусов, почти на краю, и холод здесь был другим – он не просто кусал кожу, а пробирался под рёбра, вытягивая жизнь с каждым вдохом.

Почувствовал, как пар дыхания коснулся лица. Тёплое облачко в ледяном склепе.

Кое-как перекатившись, подполз к стене. Камень был мокрым и шершавым. Я привалился к нему спиной, стараясь дышать как можно медленнее, чтобы не терять драгоценное тепло. Мышцы, закалённые прорывом, непроизвольно напряглись, пытаясь защитить внутренние органы.

Две недели. Четырнадцать ночей.

Я обхватил колени руками и притянул к груди. Тело дрожало, зубы начали мелко постукивать друг о друга. Но внутри, за дрожью и болью, было странное спокойствие. Тишина, которую никто не мог у меня отнять. Я сделал то, что должен был – остался собой, пусть даже цена – этот колодец.

Сжался в комок и просто сидел, слушая собственное сердце, бьющееся в тишине.

Первый день тянулся невыносимо долго. Время я определял только по звукам, долетавшим сверху. Вот глухо пророкотал гонг – значит, Червей собрали на площадке. Вот послышались ритмичные выкрики и топот – тренировка. Позже всё перекрыл монотонный гул голосов – партию Червей повели на «купание» в Мглу.

Затем всё стихло. На лагерь опустилась ночь, а вместе с ней пришёл настоящий и злой холод. Я сидел, сжавшись в комок, и чувствовал, как дрожь сотрясает всё тело. Это была не просто нервная реакция, а попытка организма выжить. Кровь качалась по венам с удвоенной силой, я буквально слышал её гул в ушах.

Надо признать, закалка делала своё дело. Обычный человек в этом сыром каменном мешке окочурился бы за пару часов, а я всё ещё сидел.

Внезапно перед глазами всплыло марево. Тусклый, призрачный свет Системы в абсолютной тьме казался почти физически тёплым.

[ВНИМАНИЕ! Критическое снижение температуры окружающей среды]

[Статус: Закалённый (1-й круг – «Первый вдох»)]

[Рекомендуется активация внутренней циркуляции для разгона тепла]

[ТЕХНИКА: «Горный Горн» (Модификация – Каменное дыхание)]

– Сделайте короткий резкий вдох носом на 2 счета.

– Задержка на 4 счета (визуализация тепла в центре груди).

– Медленный выдох через сжатые зубы на 6 счетов.

[Эффективность при текущем уровне закалки: 84%]

Свет Системы мягко пульсировал, вырывая из тьмы кусок мокрой стены. Я смотрел на эти строки, и в горле защипало от странного чувства. Я был не один. Что-то непонятное, живущее в моей голове, наблюдало за мной, анализировало мои судороги и предлагало решения. В этом ледяном аду даже сухой программный текст ощущался как протянутая рука друга.

– Спасибо, – прохрипел в пустоту, и голос, сорванный и сухой, утонул в тишине Ямы. – Спасибо, что ты хоть меня не бросила.

Глава 3

Попробуем. Смысла, может, и немного, но помирать вот так, замерзшей тушей в каменном мешке – это совсем не в моих правилах. За двадцать лет в вольерах я усвоил одно: когда зверь прижат к стене, он либо сдается и дохнет, либо начинает рвать пространство вокруг себя, чтобы выжить. Я не зверь, но стена у меня сейчас со всех четырех сторон.

Система мерцала перед глазами, давая четкий ритм.

[ТЕХНИКА: «Горный Горн»]

– Вдох (2 счета)

– Задержка (4 счета)

– Выдох (6 счетов)

[ВНИМАНИЕ: Требуется полная концентрация на малом круге кровообращения]

Я начал. Короткий вдох носом – воздух в Яме был таким холодным, что, казалось, в легкие насыпали битого стекла. Задержал. Внутри, где-то под грудиной, нужно было нащупать ту самую искру, которую оставил после себя прорыв. Эту невидимую энергию, «каменную кровь», о которой хрипел Трещина.

Сначала вышло только хуже. Стоило сосредоточиться на дыхании, как контроль над мышцами ослаб, и меня затрясло еще сильнее. Зубы выбивали такую дробь, что эхо отражалось от стен. Тело будто протестовало: «Зачем ты это делаешь? Просто замерзни, так будет спокойнее».

Я не послушал. Снова вдох. Снова задержка.

На пятой или шестой попытке я почувствовал это. Тонкая, едва заметная нить тепла, будто по венам пустили теплую воду. Совсем чуть-чуть. Я зацепился за это ощущение, как тонущий за соломинку, и начал «толкать» дальше, по кругу – от сердца к животу, в ноги, вверх по позвоночнику.

Сидеть, привалившись к мокрой стене, было неудобно. Камень вытягивал тепло быстрее, чем я успевал его вырабатывать. Я отлепился от стены и сел посреди Ямы, скрестив ноги. Спина прямая, руки на коленях. Почти медитация, как говорили те ребята из реабилитационных центров, что увлекались восточными практиками. Я тогда только посмеивался, глядя, как они замирают перед клетками. Теперь вот самому пришлось стать таким «созерцателем».

Час прошел в этой борьбе. Один вдох за другим.

Постепенно перестал чувствовать лед под собой. Неведомая сила – не кровь, а что-то более густое и горячее – начала ходить по жилам. Тело перестало дрожать, налилось тяжелым и плотным жаром. Я даже почувствовал, как на лбу выступила испарина, которая тут же леденела.

Но это не была магия из книжек, где нажал кнопку – и тебе тепло. Это было чертовски тяжело. Чтобы держать этот «Горн» внутри, нужна была вся моя концентрация. Стоило мысли хоть на секунду соскользнуть к воспоминаниям о доме или к Искре, как жар тут же начинал тухнуть, и холод вцеплялся в плечи с новой силой.

Это была временная анестезия. Искусственный разгон организма, за который приходилось платить силами. Сознание начало слипаться, уплывать в какую-то серую муть. Я чувствовал, как концентрация поглощает меня, выпивая остатки энергии после прорыва.

В какой-то момент понял – всё. Ресурс вычерпан до дна. Больше не могу. Если продолжу, просто потеряю сознание от истощения, а во сне этот «Горн» точно не удержишь.

Я перестал дышать в ритме. Остановился.

Жар ушел мгновенно, будто в комнате выключили свет. Холод Ямы навалился сверху, как упавшая плита, еще более злой и пронзительный. Я снова просто сидел в темноте, обхватив плечи руками, и слушал, как свистит ветер в решетке над головой. Сил не было даже на то, чтобы доползти до угла. Просто сидел.

Единственный способ не сдохнуть тут от холода до рассвета – а снаружи, судя по тому, как окончательно вымерли все звуки, навалилась глухая ночь – это рвать её на куски. Короткий сон, не больше часа, пока тело еще держит остатки тепла, затем снова подъем, поза и дыхание. Разогнать кровь, растопить лед в жилах, продержаться еще немного, и снова провал в беспамятство.

План был простой, из тех, что приходят в голову, когда мозг начинает медленно подмерзать и отключать всё лишнее. Расчет на выживание, сухая математика метаболизма.

Я закрыл глаза. Удивительно, но стоило прекратить концентрацию, как дикая усталость, копившаяся после прорыва и сегодняшнего морального погрома, накрыла меня свинцовым одеялом. Сознание уплыло, проваливаясь в вязкую, черную глубину.

Снились драконы.

Не те тени, что я видел во Мгле, и не те изломанные, пахнущие отчаянием существа из загонов Клана. Эти были другими. Свободными. Я видел, как они режут крыльями облака, окрашенные в золото каким-то нездешним солнцем. Сначала проносились маленькие виверны, стремительные, как стрижи, они закладывали такие виражи, что в ушах свистело. За ними, мерно взмахивая огромными крыльями, плыли тяжелые дрейки, а выше, в самой синеве, едва угадывались исполинские тени Владык.

Они кричали. Это не был просто рев хищников. В этих звуках, в их переливах и резких обрывах, слышалась какая-то неистовая и древняя песня. И мне -там, во сне – мучительно хотелось понять, о чем они поют. Что это за язык, в котором вместо слов – удары ветра и всполохи пламени. Я тянулся к ним руками, пытался поймать хоть один обертон, но звуки ускользали, рассыпаясь искрами.

Проснулся от того, что зубы выбивали чечетку так громко, что, казалось, этот звук заполняет всю Яму.

Холод был уже не просто врагом, он стал хозяином. Мышцы задеревенели, пальцы рук едва разгибались, превратившись в негнущиеся когти. Тьма вокруг стала плотной, как деготь. Я хрипло застонал, заставляя себя сесть. Каждое движение отзывалось такой болью, будто суставы засыпали песком.

Вновь эта поза. Спина прямая, ноги скрещены. Вдох, задержка, выдох.

Концентрироваться стало втрое труднее. Сознание двоилось: одна часть меня всё еще пыталась дослушать песню драконов, а вторая – судорожно толкала тепло по замерзающим сосудам. Я буквально заставлял себя визуализировать этот жар, представляя, как внутри разгорается уголек.

И вдруг перед глазами снова дрогнуло фиолетовое марево.

[ВНИМАНИЕ: Зафиксирована принудительная адаптация тканей]

[Прогресс стадии «Закалённый» (1-й круг): +1.2%]

[Причина: Экстремальное температурное воздействие + активная стимуляция внутреннего цикла]

Надо же. Я даже криво усмехнулся в темноте. Даже здесь, в этом каменном гробу, в условиях, созданных для того, чтобы ломать волю, эта штука умудрялась находить пользу. Небольшой прирост, крохи, но в моем положении это было лучше любого золота. Холод и это проклятое упражнение работали в паре, выковывая из меня что-то новое.

Так и потекла эта ночь. Вязкая, бесконечная, наполненная дремотой и ледяными пробуждениями. Жар от упражнений, который выпивал силы, и потеря сил, когда приходилось буквально за шкирку вытаскивать себя из забытья, чтобы снова сесть в позу и греть тело.

Это был какой-то адский, зацикленный сон. Гонг, удары которого я ждал как спасения, всё не звучал. Время в Яме потеряло направление, превратившись в серую пыль, а я превратился в маятник, качающийся между жизнью и той тишиной, что ждала в углах этого склепа. Я просто сидел и ждал, когда этот бесконечный кошмар наконец закончится.

Утро второго дня началось со звуков. Где-то бесконечно далеко над моей головой, глухо бумкнул гонг, а следом донеслось едва различимое бормотание. Построение. Черви хором вколачивали в рассвет свои заповеди про железо, которое не просит. Вчера я был в этом строю, а сегодня слушал их как из могилы.

В углу, под потолком Ямы, я заприметил крохотную щель. Еле видимая полоска серого марева, забитая землей и мелким щебнем.

Я заставил себя встать. Ноги были как ватные, голова кружилась, но я вцепился пальцами в неровности стены и пополз вверх. Когти скрежетали по камню. Я расчистил этот просвет, выгребая влажную землю, нашел острый осколок камня и расширил щелку, выбивая крошку.

Света стало чуть больше. Совсем на полпальца, но теперь я видел хотя бы контуры своих рук и мокрый блеск стен. Это была зацепка за реальность. Маленький якорь, не дававший сойти с ума в этой коробке.

Я сполз вниз и снова сел на ледяной пол.

Весь день прошел в тишине. Ко мне никто не пришел. Ни Пепельник, ни Трещина, ни даже Псари с порцией вонючей каши. Желудок сначала крутило узлом, потом он просто онемел, оставив после себя пустоту и дикую слабость. Силы уходили стремительно, как вода в песок.

К вечеру я понял, что у меня просто нет ресурса, чтобы снова запустить «Горн». Тело начало замерзать, мелко и противно, а холод сегодня казался еще злее вчерашнего.

И вот тогда пришли мысли. Те самые, ядовитые.

«Просто постучи по решетке. Позови их. Скажи, что всё осознал, что готов взять этот проклятый кнут. Это просто кожа и дерево, Сереж. Просто инструмент. Попроси прощения у Трещины, поклонись Пепельнику и тебя вытащат. Будет горячая еда, будет сухая койка в бараке… На кой черт тебе эти принципы, если ты тут сдохнешь?»

Мозг, лишенный глюкозы и тепла, отчаянно искал выход из этого ада, подсовывая самые логичные, самые «правильные» оправдания. Приходилось бороться не только с холодом, но и с самим собой, вгрызаясь в остатки воли. Если сдамся сейчас – действительно умру, не телом, а духом.

Чтобы хоть как-то отвлечься от этого зуда в голове, решил потратить очки воспоминаний. Просто чтобы занять разум чем-то, кроме холода и предательских планов.

– Система… – прохрипел, чувствуя, как язык прилипает к небу. – Магазин.

[МАГАЗИН ВОСПОМИНАНИЙ: Доступно 49 очков]

[ВЫБРАНО:]

[Личное воспоминание Аррена – 10 очков]

[Знания о мире – 10 очков]

Выбрал и то и другое.

Меня накрыло. Я сидел, обхватив себя руками, всё тело колотило дрожью, суставы ломило так, будто их выворачивали клещами. Похоже, закалка не спасла от банальной простуды 0 в груди начало хрипеть, а лоб стал горячим. Начиналась лихорадка, и образы из купленных воспоминаний смешивались с бредом, превращая реальность в хаос.

Вспышка была не резкой, а скорее плавной волной, которая мягко подхватила моё сознание и потащила от ледяных стен Ямы. Реальность поплыла, затуманилась, и холод вдруг сменился чем-то забытым, почти сказочным. Теплом.

Увидел себя, то есть Аррена, совсем маленьким. Тот возраст, который в обычной жизни стирается из памяти первым, оставляя лишь неясные пятна, но Система вытащила его из глубин подсознания Аррена с пугающей четкостью.

Я был в Небесном Троне. В самом сердце Империи.

Детское восприятие – это кривое зеркало, оно не видит политики, оно видит масштаб. Я смотрел вверх, и мне казалось, что потолки из белого мрамора уходят прямо в небо. Архитектура была другой – не грубые скалы, обтесанные кирками, а тонкая, ажурная резьба, колонны, обвитые золотыми нитями, и огромные окна из настоящего, чистого стекла. В этом мире стекло – безумная роскошь, но там его было столько, что солнечный свет заливал залы, превращая их в подобие рая.

Люди вокруг… не были похожи на тех, кого я видел в Клане. На них не было копоти, шрамов от ожогов и серых пятен «хвори». Их одежды – шелк, тонкий лен, расшитый серебром, казались мне тогда легкими облаками. Они пахли не звериным мускусом, а благовониями и чистотой.

Я помню вкус. Что-то сладкое, липкое, похожее на мед, смешанный с соком каких-то южных плодов, которых не бывает на Хребте. Это было так вкусно, что во сне у меня невольно дернулся кадык.

И была она. Няня. Женщина с удивительно белыми, седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она пахла сушеной лавандой и парным молоком. Ее руки, сухие и теплые, подхватывали меня, когда я спотыкался на гладком полу, и в ее глазах было то, чего я не видел здесь ни разу – спокойная, ничем не подкрепленная доброта.

А потом всё начало блекнуть. Свет ламп потускнел, мрамор сменился серым камнем, и я вернулся.

Сидел в Яме, и колотило так, что зубы едва не крошились. Я не понимал, зачем Система подсунула мне именно это воспоминание. Чтобы поиздеваться? Чтобы показать, как низко я упал? Из золотых залов Империи – в вонючий колодец на краю Мглы.

Но после этого видения в груди осталось тянущее желание. Просто попасть туда, где есть это самое тепло. Где не нужно каждую секунду бороться за право просто вдохнуть, не обжегши легкие холодом. Клан медленно убивал меня, выжимая по капле, а там, в далеком прошлом, была жизнь, которой я достоин по праву рождения. И это знание жгло сильнее лихорадки. Странно, в эти моменты, когда думал об этом чувства Аррена я ощущал почти как свои собственные.

Я попытался пошевелить рукой, но суставы заклинило. Сознание снова начало мутиться, реальность Ямы поплыла, превращаясь в липкий туман.

Затем – вновь наплыв. Второе воспоминание ударило наотмашь. Оно не было картинкой из детства – это был холодный массив данных, который Система вливала в кору головного мозга.

[ЗНАНИЯ РАЗБЛОКИРОВАНЫ: Хроника Приливов и Великое Затопление]

– Мгла не статична. Она – живой океан, имеющий свои циклы.

– Каждые 200 лет происходит «Великий Прилив» – резкий скачок уровня Пелены на 100–150 метров.

– Последний Прилив (200 лет назад) уничтожил три низинных города и около сорока поселений. Уровень поднялся с 1850 до 2000 метров.

– Судьба «Затопленных»: Информации нет. Те, кто не успел подняться выше, считаются погибшими. Мглоходы находят на месте поселений лишь пустые каменные остовы, облепленные мглистым мхом.

[АНАЛИЗ ТЕКУЩЕЙ СИТУАЦИИ:]

– Текущий уровень Мглы: 2000 м.

– Высота расположения Клана Железной Узды (Нижний ярус): 2100 м.

– Дистанция до критической отметки: 100 метров.

– Согласно цикличности, следующий Великий Прилив ожидается в текущем десятилетии.

Я захлебнулся этой информацией. Перед глазами поплыли призрачные карты – горные хребты, которые медленно, век за веком, пожирает фиолетовая муть. Я видел целые деревни, уходящие под этот кисель. Люди бежали вверх, бросая дома, бросая всё, что не могли унести, а те, кто не успел… Мгла просто закрывалась над их головами, как пасть чудовища.

И самое страшное в этом знании было одно: все об этом знают. Все Повелители в Столице, все Главы Кланов, все всадники в горах. Они видят, как мир сжимается, как кольцо сужается вокруг их горла, но предпочитают закрывать глаза. Строят стены чуть выше, уходят на пики чуть круче и делают вид, что этого «однажды» не наступит. Пир во время чумы на высоте трех тысяч метров.