Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Мы шли по ступеням, и я не выдержал.

– Трещина.

Старик не обернулся. Шаркал дальше, сгорбившись, пластины на его броне позвякивали при каждом шаге.

– Сколько мне нужно продержаться? Как в первый раз? Полглотка?

Ничего. Близнецы за спиной сопели, переставляли ноги. Трещина молчал – не рабочее молчание, когда человеку нечего сказать, а другое – тяжёлое и набухшее, как нарыв. Я видел его затылок, бритый, в складках кожи, и шею, красную от мороза. Уши прижаты к голове.

Обижен по-своему, по-стариковски. Я был его выводком. Его Червём. А Червь на глазах у всего Клана плюнул на ритуал, который Трещина проводил, может, сотню раз. Подставил.

– Трещина. Вижу, что злишься на меня.

Старик дёрнул плечом. Не обернулся.

– Получилось так, как получилось. Ты ведь знаешь, что я здесь не по своей воле. Меня сюда засунули, и я живу, как могу. Но от того, что я умею и во что верю, отказаться не сумел. Пытался. Стоял перед Пепельником и пытался заставить себя взять этот кнут. Не вышло.

Ступени. Камень, снег, грязь. Хлюп, хлюп. Мои ботинки скользили, и я хватался за стену.

– За это меня бросили в Яму. Неделю зимой. Я понёс наказание и продолжаю нести. Не жалуюсь. Но ты пойми одно.

Трещина замедлился чуть-чуть.

– Тот Багряный, с которым я столкнулся в первый день, был сломан наполовину. Ему перебили хвост, обожгли морду. Он рычал и кидался, но внутри он был подавлен и напуган. Привязан цепью, избит и голоден. Его контролировали задолго до того, как я вышел на арену. Мне просто повезло, что он не охотился, а защищался.

Я сглотнул. Горло саднило.

– Этот Каменный совсем другой. Дикий. Взрослый. Не ломаный, не пуганый. Он в своём праве. Считает, что территория его. Будет давить, пока не раздавит. То, что меня к нему отправляют… Трещина, это показательная казнь. И ты это знаешь.

Молчание. Шаги. Десять ступеней. Пятнадцать.

– Поэтому я просто спрашиваю. Сколько нужно продержаться?

Трещина остановился резко, будто в стену упёрся. Близнецы тоже встали. Горб чуть не налетел мне на спину, чертыхнулся сквозь зубы.

Старик повернулся.

Лицо, похожее на растрескавшуюся глину. Белёсые глаза смотрели прямо на меня. Рот сжат в тонкую полоску, морщины вокруг губ глубокие, как шрамы.

– Не знаю, – сказал Трещина.

Голос был плоский, без злости и жалости.

– Нет отмеренного времени. Полглотка, глоток, два, кто знает. На трибунах будут люди. Когда они скажут хватит, тогда и остановят. А пока…

Он причмокнул, серые дёсны блеснули.

– Пока постарайся не сдохнуть. Кха. – Кашель, короткий и привычный. – Я понимаю, что шансов у тебя почти нет. Каменный дикий, взрослый. С таким даже Кнутодержатели не все совладают. Половина бы отказалась лезть в клетку без снаряжения и четвёрки помощников. А ты после Ямы, больной, дохлый и без ничего.

Трещина посмотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся и пошёл дальше.

– Кха-кха. Топай. Не задерживай.

Я двинулся следом. Ноги переставлялись сами, тело делало свою работу, а в голове крутилось одно и то же. Паршиво. Паршиво, но это шанс. Пусть такой, что и шансом не назовёшь. Тень шанса. Очертания шанса, увиденные сквозь Пелену. Но он есть, потому что я жив, потому что меня вытащили из Ямы, потому что Пепельник сказал «если выживешь, поговорим». Значит, есть зачем выживать.

Мы выходили на площадку перед ареной, когда я вспомнил.

Система давала мне сводки по Багряному, по Грозовому. Были там и Каменные, краткий профиль, который я пробежал глазами тогда, в загонах, и толком не запомнил. Слишком много всего навалилось.

Сейчас мне нужно было всё.

Система Укротителя. Дай мне полную сводку по Каменным дрейкам. Всё, что есть в базе. Повадки, слабости, поведенческие паттерны. И если можешь, дай прогноз по тому конкретному самцу, которого я видел в клетке. Всё, что только можешь.

Площадка была забита людьми. Кнутодержатели в кожаных бронях стягивались к большим воротам, широким, окованным железом, через которые, видимо, шёл проход на трибуны. Псари гнали группы Червей, покрикивая. Новое мясо, которое я видел внизу, уже переодетое в серое, шло отдельной колонной. Суета, топот, пар изо ртов в морозном воздухе.

На краю зрения проявилось золотистое свечение.

[РАСШИРЕННЫЙ ПРОФИЛЬ: КАМЕННЫЙ ДРЕЙК (Земля)]

[Стихия: Земля]

[Ранг: II]

[Средний размер взрослого самца: 700–1000 кг, высота в холке до 2.5 м]

[Когнитивный профиль:]

[– Интеллект: средний-высокий для II ранга.]

[ Уступает Грозовым в скорости мышления,]

[ но превосходит в упрямстве решений.]

[ Принятое решение пересматривает КРАЙНЕ редко.]

[– Осторожность: крайне высокая в незнакомой среде.]

[ В знакомой среде (своя территория) – крайне НИЗКАЯ.]

[ Зверь на своей территории не отступает. Никогда.]

[– Доминантная мотивация: БЕЗОПАСНОСТЬ и ТЕРРИТОРИЯ.]

[ Каменный определяет «своё» быстро (2–6 часов]

[ в новом пространстве) и защищает до смерти.]

Текст шёл дальше, строка за строкой, и я читал на ходу, спотыкаясь о неровности камня.

[Поведение в неволе (клетка/арена):]

[– Первые 48–72 часа: активная агрессия.]

[ Бьёт стены, решётку, пол. Пытается расширить]

[ пространство физической силой.]

[– После 72 часов: переходит к обороне.]

[ Занимает угол, выбирает позицию с максимальным обзором.]

[ Атакует только при вторжении в периметр (8–10 м).]

[– Критическая особенность: Каменный НЕ БЕЖИТ.]

[ В замкнутом пространстве при угрозе идёт ВПЕРЁД.]

[ Давит массой. Прижимает к стене.]

Это я уже видел. Там, у клетки. Зверь не метался как Багряный. Он бил решётку целенаправленно, в одно и то же место, пытаясь продавить.

[ПРОГНОЗ ПОВЕДЕНИЯ: конкретная особь]

[Самец, взрослый, пойман 48–72 часа назад]

[Физ. состояние: полная сила, без серьёзных повреждений]

[При переносе на арену (открытое пространство):]

[– Вероятная реакция: дезориентация (15–40 секунд),]

[ затем НЕМЕДЛЕННОЕ определение территории.]

[ Зверь будет защищать арену.]

[– Агрессия к человеку на арене:]

[ ВЫСОКАЯ (91%+ при текущих показателях)]

[– Вероятный паттерн атаки: лобовая.]

[ Каменные не обходят. Не хитрят. Идут напрямую.]

[ Масса + скорость + инерция.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Каменные дрейки – разумные существа.]

[Индивидуальные решения данной особи могут]

[НЕ СОВПАДАТЬ с моделью. Прогноз – вероятность,]

[не гарантия.]

Я не успел дочитать.

Горб взял меня за локоть и потянул вбок, прочь от общего потока. Мы свернули в обход ворот, вдоль стены, и вышли к низкому проёму, который я узнал. Тот самый. Узкий вход в тот самый каменный коридор, освещённый чадящими факелами. Запах гари, сырости и страха. Запах, который, оказывается, впечатался в память тела.

Внутри уже было полно народу.

Их набили в коридор, как селёдку в бочку. Пятьдесят, может шестьдесят человек в серых рубахах, только что натянутых поверх чужой жизни. Стояли вплотную друг к другу, плечо к плечу. Молодые парни, в основном. Широкоплечий детина с разбитой губой тупо смотрел в стену. Рядом мальчишка, лет пятнадцати на вид, кусал костяшки пальцев, глаза мокрые. Две девушки жались друг к другу у дальней стены. Мужик постарше, лет тридцати, с перебитым носом и спокойным, каменным лицом, стоял отдельно, скрестив руки. За ним ещё один, тощий, с бегающим взглядом, который шарил по коридору, подмечая выходы, Псарей, расстояния.

Кто-то шептался. Тихие, лихорадочные голоса, обрывки слов.

– … говорят, один из двадцати выходит…

– … заткнись, заткнись, не хочу слышать…

– РАЗГОВОРЫ! – рыкнул Псарь от стены, и шёпот захлебнулся.

Лица. Десятки лиц. Страх на них сидел по-разному. У кого-то глаза стеклянные, пустые, уже отключился внутри. У кого-то челюсть ходит ходуном, зубы стучат, и непонятно, от холода или от того, что внутри всё трясётся. Один парень, коренастый, с квадратной головой, сжимал и разжимал кулаки, ритмично, будто качал невидимый насос. Будто готовился, решил, что будет драться.

Меня провели сквозь эту толпу. Люди расступались, прижимались к стенам. Я был свой, но другой. Серая рубаха, но лицо чужое. Худой, бледный, с запавшими глазами, и Псарь-близнец за плечом. Кто-то смотрел с любопытством. Кто-то вообще не замечал, слишком занят собственным страхом.

Трещина остановился у крайней двери. Той самой, за которой начиналась арена. Тяжёлая, железом обитая. Из-за неё доносился глухой гул, сотни голосов, слившихся в один ровный рокот.

– С тобой будет Хруст, – сказал Трещина. – Идёшь первым. Жди здесь.

Кивнул и ушёл. Растворился в толпе новичков, и через секунду я услышал его голос, привычный, скрипучий, как ржавая петля: «Кха-кха, ну что, обмылки, кто первый обгадится?»

Хруст стоял у двери, привалившись плечом к косяку. Челюсть щёлкала мерно, раз в несколько секунд. Щёлк. Щёлк. Как метроном.

Я прислонился к стене рядом. Камень был холодный, мокрый, и от него тянуло сыростью. Толпа новичков за спиной гудела тихим, придавленным гулом. Кто-то всхлипывал. Кто-то бормотал, быстро, без пауз, то ли молитву, то ли считалку.

Голова плыла. Мягко, как бывает при высокой температуре, когда мир чуть сдвигается в сторону при каждом повороте головы и потом медленно догоняет.

– Хруст. Я присяду. Нехорошо мне.

Близнец скосил на меня глаза, щёлкнул челюстью и кивнул.

Я сполз по стене. Сел на корточки, потом опустился на камень, подтянув колени. Холод пола пробрал сквозь штаны мгновенно, но мне было всё равно. Лучше сидеть, чем упасть.

Закрыл глаза. Вызвал сообщение Системы обратно. Золотистые строки проступили на внутренней стороне век.

Каменный. Осторожность крайне высокая в незнакомой среде. В знакомой, крайне низкая.

Арена для него незнакомая. Значит, первые секунды после выпуска он будет дезориентирован. Пятнадцать-сорок секунд, по прогнозу Системы. Потом определит её как свою территорию и начнёт защищать.

Вариант первый. Использовать эти секунды дезориентации. Замереть, уменьшить силуэт, присесть, не шевелиться. Дать ему осмотреться, определить границы, и попасть в категорию «часть ландшафта», а не «угроза». Как делал с Багряным.

Проблема: Багряный был измотан, напуган и подавлен. Ему было не до меня, когда я замер. Этот здоровый, сытый голодом-злобой, и агрессия на девяноста одном проценте. Даже если замру, он определит территорию, обнаружит меня в ней и пойдёт давить. Каменные не обходят, а идут напрямую. Масса, скорость, инерция.

Вариант второй. Уйти к стене арены, прижаться. Отдать ему центр. Показать, что я не претендую на пространство. Пусть займёт середину, а я буду на периферии, на самом краю его восприятия.

Проблема: арена замкнута. Стены гладкие, четыре метра высоты. Если он пойдёт на меня, а он пойдёт, бежать некуда. Стена за спиной из спасения превращается в ловушку. Он прижмёт и раздавит. Именно это Система и написала. Давит массой. Прижимает к стене.

Вариант третий. Двигаться. Не замирать, а наоборот, перемещаться по арене, держать дистанцию, уходить от лобовых атак. Каменные медленнее Грозовых, тяжелее, им нужно время на разворот.

Проблема: я после недели в Яме. Лёгкие забиты, ноги ватные, голова кружится. Сколько я смогу бегать? Минуту? Две? А зверь в полной форме, тонна мышц и злости. Он меня перемелет, как жернов перемалывает зерно. Просто вопрос времени. И чем больше я буду бегать, тем больше буду казаться ему добычей.

Вариант четвёртый. Голос. Эмоциональная искренность. То, что сработало с Грозовым. Заговорить, дать ему услышать интонацию, тон, подлинность.

Проблема: Грозовой разумнее, интеллект наивысший среди дрейков второго ранга, так сказала Система. Каменный… Средний-высокий. И ключевое: принятое решение пересматривает крайне редко. Если он решит, что я враг, а он считай уже решил, голос его не остановит. Голос работает на существо, которое сомневается. Каменный не сомневается.

И всё упиралось в одно. Доминантность, восемьдесят четыре процента. Зверь считает себя хозяином. Территория, периметр, он в центре, всё остальное подчинено. Каждый мой метод требовал времени. Десенсибилизация, от часов до дней. Привыкание к присутствию, тоже самое. Положительное подкрепление, нужна еда, нужен ресурс, нужна повторяемость. А у меня будет от силы несколько минут на мокром камне перед ревущей толпой.

Я откинул голову на стену. Камень холодил затылок. Мысли расползались, как мокрая бумага.

Зачем?

Если я полезен им. Если Пепельник действительно хочет использовать мои способности. Зачем бросать в клетку с диким Каменным? Хочет проверить? Проверка, в которой подопытный сдохнет с вероятностью девяносто процентов, плохая инвестиция. Хочет наказать? Можно было просто столкнуть с обрыва. Быстро, чисто и показательно. Все бы поняли: вот цена неповиновения. К чему спектакль?

Имперцы. Люди с трибун. Трещина сказал, что они определят, когда остановить. Почему они? Почему не сам Пепельник? Не Бычья Шея? Зачем столичным закупщикам смотреть, как дохляк после Ямы пытается не попасть под дрейка?

Может, это для них и устроено. Показательное выступление. Цирк с клоуном и зверем, только клоун настоящий и зверь настоящий, и кровь на камнях будет настоящая. Развлечение для дорогих гостей. Смотрите, мол, какие у нас в Клане чудаки водятся, один без кнута с Грозовым управился, давайте поглядим, повторит ли фокус.

Или Пепельник задумал что-то, чего я не вижу. Какой-то расчёт, в который я вписан не как человек, а как переменная. Если выживет, годится. Если нет, потеря невелика.

Слишком много вопросов. Голова работала плохо, мысли вязли, соскальзывали. Лихорадка отступила после лекарства Костяника, но слабость осталась. Нутро подрагивало мелкой дрожью, которую я не мог унять.

Я сунул руку за пазуху, нащупал камень. Тёплый и шершавый. Пульсация под ладонью – ровная, спокойная. Как будто кто-то далёкий говорил: я здесь, я здесь, я здесь.

Прижал его к рёбрам покрепче. Тепло пошло вглубь, к позвоночнику, и дрожь чуть унялась.

Вокруг стоял народ. Десятки тел в серых рубахах, набитых в каменный коридор, как скот в загон перед забоем. Воздух спёртый, кислый от пота и страха. Факелы чадили, и дым стелился под потолком, не находя выхода. Кто-то давился сухим кашлем. Кто-то дышал часто, прерывисто, на грани истерики.

В прошлый раз я этого почти не почувствовал. Меня выбросили на арену через минуту после того, как я очнулся в чужом теле. Не было времени на ожидание. Сейчас время было, и оно жрало изнутри.

Мотивы Пепельника оставались непрозрачны. Ответов не было. И толку от моих догадок в этом состоянии, ноль.

Я сидел, прижав камень к рёбрам, и грелся.

Минуты шли. Пять, десять, двадцать. Хруст стоял у двери, щёлкал челюстью, ни разу не посмотрел в мою сторону. За спиной гудел коридор. Тихий, давленый гул, как в трюме корабля, который идёт ко дну, и все это знают, но никто не говорит вслух.

Холод лез отовсюду. Из камня, из стен, из щелей под дверью, откуда тянуло сквозняком с арены. Народу в коридоре было столько, что впору бы согреться чужим теплом, но не грелось. Может, потому что все эти тела сами мёрзли. Страх забирает тепло. Это я знал не из книг. Перепуганное животное холодное на ощупь, кровь уходит от кожи к органам, готовит тело к бегу или к смерти. С людьми то же самое.

Сердце колотилось со сбоями, и я чувствовал каждый удар в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мандраж. Тело готовилось к тому, что будет, и плевать ему было на мои рассуждения о шансах и тактиках. Тело знало одно: скоро будет больно. Или скоро всё кончится.

Четыре счёта на вдох. Шесть на выдох. В диафрагму. Глубже. Ещё.

Пульс чуть осел – не до нормы, но до рабочего уровня.

Я закрыл глаза и сделал то, что делал всегда. Анализ убивает озарение, загоняет всё в рамки, в схемы, в «если А, то Б». Двадцать лет назад, когда я только начинал, старший смотритель Палыч сказал мне: «Ты, Серёга, башкой слишком много думаешь. Башка тебе наврёт. Ты представь, что ты уже вошёл. Что зверь перед тобой. И послушай, что тебе захочется сделать. Руки сами подскажут.» Тогда я решил, что старик несёт чушь. Потом проверил. Потом проверял ещё. Палыч был прав.

Представил.

Дверь открывается. Свет арены, серый, зимний. Рёв толпы. Холодный камень под ногами. И где-то там, в яме, Каменный дрейк. Одна тонна веса, бурая чешуя цвета мокрой глины, жёлтые глаза с вертикальным зрачком. Злой, живой и целый.

Но он на цепи. Так было с Багряным, и так будет с этим. Они сначала подразнят зверя. Пусть порычит, пусть побьётся, пусть толпа разогреется. Значит, первые секунды цепь будет натянута, а зверь будет рваться. Или не будет. Каменные не рвутся. Каменные стоят и ждут, пока ты сам подойдёшь. А когда я войду на Арену – это считай я подошел к нему, так как радиус угрозы десять метров.

Вот я внутри. Дрейк видит меня. Что дальше?

Первый порыв, замереть. Старый рефлекс. С Багряным сработало. Но Багряный был подавлен, и моя неподвижность его успокоила, потому что неподвижный объект перестал быть угрозой. Каменный не подавлен. Каменный доминирует. Для доминирующего зверя неподвижная фигура на его территории, это не «неинтересный объект». Это нарушитель, который замер. Добыча, которая притворяется мёртвой. Он подойдёт и проверит.

Значит, замирать нельзя. Во всяком случае, не сразу и не так.

А что тогда?

Грозовой. Вспомни Грозового. Что сработало там? Не замирание. Не уменьшение силуэта. Сработало другое. Голос. Честность. Я заговорил с ним как с равным – не как дрессировщик с подопечным, не как жертва с хищником, а как одно существо с другим, и он услышал. Потому что Грозовые умны. Потому что гордость, которая в них, это ключ. Ты обращаешься к гордости, и она откликается.

Каменный не гордый, а упрямый – это другое. Гордость можно задеть, можно уважить, можно использовать как точку входа. Упрямство, стена – оно не слушает, а стоит иди ломает.

Но Система написала кое-что ещё. Доминантная мотивация: безопасность и территория. Не статус, не свобода, не уважение, как у Грозовых. Безопасность и территория. Этот зверь хочет одного: чтобы всё вокруг было его и чтобы никто не лез.

А я лезу по определению. Меня бросят на его территорию, и само моё присутствие будет для него актом агрессии.

Что если…

Мысль проскочила быстро, неоформленная, на уровне ощущения. Как бывает, когда проигрываешь встречу в голове и вдруг чувствуешь: вот оно.

Что если не замирать и не убегать? Что если дать ему понять, что я не претендую, и при этом показать, что я живой? Не предмет, не добыча, не угроза. Живое существо, которое признаёт его право.

Может сработать?

Может.

А может, он пройдёт сквозь мой ритуал «укрощения», как бульдозер через штакетник, и размажет по камню. Потому что он дикий и злой, он в замкнутом пространстве, на него орут сотни людей, и одного жалкого гудящего человечка на коленях ему будет недостаточно, чтобы остановиться. Каменные идут вперёд всегда.

Знал, что план дрянной, что шансы тонкие, как лёд на ноябрьской реке.

Но других не было.

– Падаль. Вставай.

Я открыл глаза. Хруст смотрел на меня сверху вниз. Челюсть щёлкнула. За дверью что-то грохнуло гулко, и следом накатил рёв. Сотни глоток. Потом рык, такой густой, что я почувствовал его грудной клеткой раньше, чем услышал ушами. Низкий, утробный, полный ярости. И следом удары. Бум. Бум. Бум. Камень о камень. Зверь бил стены арены.

Хруст щёлкнул челюстью.

– Каменный уже на арене. Разогрет. Теперь ты.

Глава 6

Я сунул камень за пазуху, прижал локтем к рёбрам и встал.

Стена качнулась и выровнялась. Хруст уже тянул засов, и дверь пошла наружу, тяжёлая, с визгом петель по камню.

За спиной зашуршало. Шёпот, сдавленный, как из-под подушки.

– … первый идёт…

– … конец ему…

– … боги, нас тоже туда?..

Обрывки. Я слышал их кусками, будто кто-то дёргал ручку громкости, то вверх, то в ноль. Мальчишка, который кусал костяшки, отшатнулся к стене, когда я проходил мимо. Мужик с каменным лицом проводил взглядом. Девчонки у дальней стены прижались друг к другу плотнее.

Ладонь Хруста легла между лопаток. Толкнул не сильно, но уверенно, как толкают скотину в загон. Вперёд. Шаг, другой, порог, и серый свет ударил в лицо.

Дверь захлопнулась за спиной.

Грохот и рёв. Сотни голосов сверху, со всех сторон, слившиеся в единую волну, которая обрушилась и ушла вверх, и снова обрушилась. Арена была та же. Овальная яма. Гладкие стены высотой в четыре метра, мокрый камень под ногами, потемневший от старой крови. Три яруса трибун, плотно забитые людьми. Факелы, дым, пар от сотен ртов на морозе.

А напротив, у дальней стены, стоял Каменный.

Зверь бил головой в стены, кидался то влево, то вправо, массивное тело разворачивалось с неожиданной резкостью, когти скрежетали по мокрому камню, и каждый удар черепом в гранит отдавался гулом, который я чувствовал подошвами. Цепь натянута струной, от ошейника к чему то сверху, и по тому, как зверь рвался, было видно: короткая. Метра три, не больше. Его держали на привязи, как собаку у будки.

Бурая чешуя цвета мокрой глины, рыжие прожилки по бокам. Широкая грудь, толстые лапы, когти как строительные ломы. Голова, которая сейчас колотила камень, была размером с хороший бочонок, плоская, тяжёлая, с надбровными гребнями, стёсанными до серого от ударов о железо.

Он взревел. Низкий, утробный звук, от которого завибрировало в груди. Потом разинул пасть, и оттуда вырвалось что-то. Я ожидал огня. Было другое. Клуб раскалённого пара, плотного, желтовато-серого, и в нём летели куски. Осколки чего-то горячего, камень, шлак, я не знал, что это, но оно ударило в стену арены, рассыпалось и зашипело на мокром граните. Брызги долетели почти до нижних трибун, кто-то отшатнулся, кто-то заорал. Стены арены были высокие, и дрейк не доставал, но шлак дымился на камне, оставляя рыжие подпалины.

Толпа взревела одобрительно. Гудела, топала и свистела.

Каменный кинулся к другой стене. Удар. Ещё удар. Подпрыгнул, всей массой, и рухнул на пол так, что арену тряхнуло. Цепь лязгнула, натянулась, ошейник врезался в шею. Зверь хрипнул, дёрнулся назад, снова вперёд. Ещё клуб пара с осколками, в другую стену. Дым, шипение, вонь палёного камня.

Я стоял у двери.

Просто стоял и дышал. Четыре счёта на вдох, шесть на выдох. Ноги подрагивали, и я чувствовал каждый удар зверя о камень через пол, через подошвы и кости.

Не двигайся. Не суетись. Бывает момент, когда заходишь из тёмного помещения на яркий свет и глаза ещё не привыкли, всё белое и размытое. Если в эту секунду рвануть вперёд, споткнёшься и упадёшь. Нужно постоять. Дать глазам привыкнуть. Дать себе привыкнуть.

Каменный продолжал кидаться, но короче и тише. Один удар. Ещё один. Пауза. Хрип. Тяжёлое дыхание, влажное, с присвистом, как мехи кузнечные.

Он понял, что стены не поддадутся.

Зверь остановился. Тяжело водил боками, бурая чешуя ходила ходуном. Цепь чуть провисла. Голова опустилась ниже, к самому полу, и ноздри раздулись. Широкие, с рыжей каймой. Он втягивал воздух, короткими рывками, как делают все хищники на новом месте, когда нужно понять, где ты, что вокруг, кто рядом. Потом повернул голову влево, вправо. Медленно. Жёлтые глаза с вертикальным зрачком прошлись по стенам, по трибунам, по дыму и огням факелов.

Дошли до меня.

Остановились.

Зверь смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами было метров десять или двенадцать мокрого камня, и цепь, которая пока держала.

Он не двигался. Голова низко, ноздри раздуты, жёлтые глаза в упор. Оценивал. Каменные не торопятся, так сказала Система. Они сначала смотрят, потом решают, потом идут. И от решения не отступают.

У меня было несколько секунд, пока он ещё не решил.

И тут пришло.

Не мысль (мысль, это когда выстраиваешь цепочку: если А, то Б, значит В) – тут было другое. Вспышка, целиком, как картинка, которая вдруг проявилась на засвеченной плёнке. Я думал об этом в коридоре, крутил, мусолил: показать что я живой, что не угроза, что не претендую. Правильно, но мало. Мало, потому что он и так видит, что я живой, и что маленький, и что слабый. Для него это всё равно нарушитель на его земле.

А если по-другому.

Если не «я не угроза». Если вместо этого, «я тоже здесь не по своей воле». Ты бьёшь стены, потому что тебя сюда бросили. Тебя поймали, заковали, притащили, и ты злишься. Ты в своём праве. Так вот, меня тоже бросили, затолкали и закрыли дверь. Я такой же пленник этой ямы, как ты – не твой враг, не охотник, не надсмотрщик. Сокамерник.

Это пришло целиком, одним куском, и сразу, как электрический разряд, следом, понимание: действуй сейчас, пока импульс горячий, пока тело готово, пока зверь ещё не принял решение.

Я развернулся.

Спиной к дрейку. Лицом к трибунам. Цепь короткая, он на привязи, до меня не дотянется. Он ещё не сфокусирован, ещё принюхивается, ещё решает, кто я и что со мной делать. У меня есть время чуть-чуть.

Набрал воздуха.

И заорал из глотки, из живота, из того места, где последние недели копилось всё. Яма, лихорадка, Пепельник с его вежливым «если выживешь», кнуты, ожоги на мордах, пустая клетка Искры, цепи, крюки, всё это хлынуло наружу, и я орал на трибуны, задрав голову, так что шея заболела. Орал на лица, на огни факелов, на дым. Голос сорвался на хрип, я закашлялся, сплюнул и заорал снова.

Кинулся к левой стене. Ударил кулаком. Боль прошила руку до локтя, костяшки ободрались о гранит, и я ударил ещё раз, и ещё. Потом к правой стене. Тем же маршрутом, что дрейк минуту назад, от стены к стене, по мокрому камню, скользя, чуть не падая. Рычал. Не играл, не изображал, рычал по-настоящему, потому что ярость была настоящей, копившейся с первого дня в этом проклятом лагере, и сейчас ей наконец нашлась дыра, через которую хлынуть.

Толпа осеклась – гул просел, будто кто-то приглушил его рукой. Секунда, две. Потом кто-то загоготал на верхнем ярусе. Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: «Падаль совсем сбрендил!» Смех, отдельные выкрики, но были и те, кто молчал.

Я остановился. Тяжело дышал, согнувшись, руки в кровь, колени подгибались. Выпрямился и огляделся медленно. Повернул голову влево, к стене. Вправо, к другой стене. Посмотрел вверх, на трибуны. Вниз, на мокрый пол. Точно так, как делал зверь. Прощупывая, принюхиваясь к пространству, в которое меня швырнули.

Каменный стоял на месте. Голова чуть поднялась, и я видел, даже со своего конца арены, как она медленно поворачивалась. Вправо. Влево. Назад на меня. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками, и в них что-то сдвинулось. Что-то, чего секунду назад не было.

Звякнула цепь. Короткий металлический звук, и я увидел, как провисла петля между ошейником и тем что цепь держало. Ослабили. Кто-то наверху крутанул лебёдку, дал зверю ещё метр или два свободы. Каменный пока не двигался. Стоял, дышал, голова низко, ноздри работали.

Я опустился на четвереньки.

Колени на мокрый камень, ладони на мокрый камень. Холод прошиб сквозь штаны мгновенно. Наклонил голову к полу и втянул воздух носом. Запах крови, старой и свежей. Запах палёного гранита. Запах зверя, тяжёлый, минеральный, как мокрая глина после дождя.

Сделал шаг вперёд на четвереньках. Ещё один. Медленно. Колено, ладонь, колено, ладонь. Руки тряслись. Мелкая дрожь, от которой пальцы подпрыгивали на камне, и я не мог её унять. Тело знало, что впереди тонна мышц и ярости, и тело хотело встать и бежать, и мне приходилось каждый сантиметр продавливать сквозь этот тремор.

Но я шёл за импульсом. Интуиция сказала: вниз, к земле, на его уровне. Не стой над ним. Не будь двуногим. Будь тем, кто тоже прижат к камню.

Смотрел на дрейка, на линию челюсти, на горло, на массивную грудь, ходившую ходуном. Старался всем собой, тем какполз, как дышал, тем как держал голову, низко, ниже его, гнал одно: мы оба здесь оказались не по своей воле. Я вижу. Это теперь твоя территория. Я не претендую.

Дрейк дёрнулся.

Два шага вперёд, три, тяжёлый топот, от которого пол загудел под моими ладонями. Лязг цепи, натянулась, ошейник врезался в шею, зверь хрипнул и остановился. До меня оставалось метров восемь, может семь.

Толпа взревела.

– ДАВА-А-АЙ!

– Раздави его!

– Втопчи в камень!

Вой, свист, топот сотен ног по трибунам. Арена гудела, и в этом гуле я вдруг подумал о другом.

Горячий камень за пазухой, у рёбер.

Дрейк разумен. Каменные тупее Грозовых, Пепельник так сказал, и Система подтвердила, средний-высокий интеллект. Но средний-высокий для дрейка второго ранга всё равно выше любого зверя, с которым я работал. А что отличает разумное существо от неразумного? Не скорость мышления и не память, а способность распознавать намерение. Понимать, что другое существо делает что-то для тебя. Что подарок, это подарок, а не ловушка.

Нужен дар. Подношение. Знак уважения к хозяину территории. Я пришёл на твою землю, вот, возьми, это моё, теперь твоё.

Рука потянулась за пазуху медленно. Пальцы дрожали так, что я дважды промахнулся мимо камня, прежде чем обхватил его. Горячий и пульсирующий. Ровное тепло под ладонью, как живое сердцебиение.

Вытащил, поднял перед собой обеими руками, на вытянутых, чтобы зверь видел. Серый шершавый камень, размером в два кулака. Ничего особенного на вид, но тёплый. В морозном воздухе от него шёл пар.

Дрейк снова дёрнулся вперёд. Цепь лязгнула, ещё ослабла, ещё два метра свободы, и он протопал их мгновенно, тяжело, каждый шаг как удар кувалды по наковальне. Ближе. Ещё ближе. Пять метров до меня. Четыре.

Я положил камень на пол аккуратно, двумя руками. Опустил на мокрый гранит, и тепло уходящее из-под пальцев ощущалось как потеря. Последняя вещь, которая грела меня в Яме. Подарок Молчуна. Единственное, что у меня было.

Твой. Бери. Я отдаю. Позволь мне быть здесь.

Убрал руки и начал отступать на четвереньках, задом, голову держал низко. Шаг назад. Ещё. Ещё. Камень остался в центре арены, один, на мокром полу.

Лязг тяжёлый, длинный – звук падающего железа. Цепь рухнула на камень, кольца стукнули друг о друга, и звук прокатился по арене. Ослабили полностью. Отпустили.

Дрейк был свободен.

Я продолжал отступать. Шаг, ещё, ещё. Спиной к стене, голова вниз, не смотреть в глаза.

Зверь раскрыл пасть. Рык, от которого воздух загустел. Низкий, вибрирующий, такой, что у меня заныли зубы и мелко задрожала рубаха на груди. Он рычал на меня, и в этом рыке было: убирайся. Или: стой. Или что-то третье, чего я не понимал.

Я отступал.

Дрейк пошёл.

Тяжёлая поступь, от которой арена ходила ходуном. Лапы били в камень так, что я чувствовал каждый удар в позвоночнике. Он шёл прямо на меня. Каменные идут напрямую. Масса, скорость и инерция – всё, как Система написала.

Но дошёл до камня и встал резко, будто в стену упёрся. Передние лапы замерли в полушаге, когти скрежетнули по мокрому граниту. Голова опустилась.

Звук грудной и утробный похожий на мычание. Или на то «хм?», которое я слышал от Грозового, когда тот впервые удивился. Только ниже, грубее, с каменным гулом в обертонах.