Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Зверь смотрел на камень. Потом поднял голову и уставился на меня. Жёлтые глаза, зрачки сузились в щели. В упор, через шесть метров мокрого пола.

Я отступил ещё. Спина упёрлась в стену. Всё, дальше некуда. Сполз по стене, сел. Поднял руки.

Так я обычно не делал. С волками, с тиграми, с любым зверем, руки вверх, это увеличение силуэта, это может быть воспринято как угроза. Но тут, прямо сейчас, глядя в эти жёлтые глаза, я понимал то, что понимал уже с Грозовым и во время бессонных ночей с Горечью в крови. Драконы, это не звери. Они разумнее любого хищника, с которым я работал. Они считывают контекст, понимают жест и поднятые открытые ладони, это не «я большой и страшный». Это «у меня в руках ничего нет». Это «смотри, пустые». Человеческий жест, а я имел дело с существами, которые жили рядом с людьми сотни лет и видели их руки каждый день. Руки с кнутами. Руки с крюками. Руки с цепями.

Мои, пустые.

Подержал так секунду, две. Потом медленно опустил ладони вниз, к камню пола. Ниже, ещё ниже. Наклонился вперёд, согнулся, лоб к полу, руки вдоль тела. Тело само выбрало это положение, будто знало что-то, чего я не успел обдумать. Глубокий поклон. Лоб на мокром холодном граните.

Лоб на камне – холод мокрый и шершавый. Мир сузился до полоски пола перед закрытыми глазами и звуков. Тяжёлое дыхание дрейка, хриплое, с присвистом. Шесть метров или пять. Я не видел, но слышал, как воздух входит в его ноздри и выходит обратно, влажный и горячий. Потом другой звук, короткий, втягивающий. Нюхал камень на полу.

Чуть приподнял голову. Самую малость, чтобы видеть сквозь ресницы.

Дрейк стоял над камнем. Голова опущена, морда в сантиметрах от серого булыжника. Ноздри раздувались, рыжая кайма подрагивала. Он принюхивался основательно, как делают все земляные, долго, въедливо, снизу, сбоку, сверху.

Сверху заржали.

– Камень! – голос визгливый, срывающийся. – Этот дохляк дал дрейку камень! Камень, мать его! Ха-ха-ха!

– Давай, зверюга! Хренли нюхаешь, жри его уже!

– Разорви! Рви!

Что-то прилетело сверху. Булыжник, кусок кладки, обломок чего-то. Ударило дрейка по хребту, между лопаток. Звук глухой, как камень о камень. Зверь вздрогнул, голова вскинулась мгновенно, пасть раскрылась, и он рявкнул на трибуны, коротко и оглушительно. Жёлтые глаза полоснули по верхнему ярусу с такой яростью, что крики на секунду захлебнулись.

Потом опустил голову обратно к камню и снова нюхал. Ткнулся мордой, сдвинул чуть вбок, по мокрому граниту камень проехал с тихим скрежетом. Задержался. Ноздри работали. Что-то в этом камне, тепло, запах, пульсация, было ему интересно.

Поднял голову и посмотрел на меня.

Я лежал в той же позе. Лоб у пола, спина согнута, руки вдоль тела. Маленький и низкий. Ниже некуда.

Дрейк пошёл ко мне.

Не так, как шёл раньше, когда цепь лязгала и пол ходил ходуном. Тише. Каждый шаг по-прежнему тяжёлый, от каждого в моих костях отдавалось, но ритм другой. Ровнее, без рывка – не таран, а что-то другое.

Он остановился надо мной. Тень легла на спину. Дыхание обдало затылок, горячее, влажное, с кислым минеральным запахом, как из глубокой пещеры. Потом ноздри совсем близко. Я чувствовал, как воздух втягивается с моих волос, с шеи, с рубахи. Он нюхал меня так, как нюхал камень. Подробно и не торопясь.

– Я здесь не для того, чтобы оспаривать твою территорию, брат, – сказал я.

Голос вышел тихим. Дрожал. Я слышал эту дрожь и ничего не мог с ней сделать.

– Я здесь так же, как ты. Нас обоих сюда бросили. Давай будем вместе. Я не причиню вреда. Куда мне.

Поднял голову чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы увидеть.

Глаза огромные. Жёлтые, с вертикальными зрачками, каждый размером с мой кулак. Так близко, что я видел мелкие тёмные точки на радужке и бурую полоску по краю. Ноздри прямо над моим лицом, раздутые и влажные. Из правой свисала нитка слизи – густая и тягучая. Капнула мне на плечо. Горячая.

Он толкнул меня мордой.

Боль, будто каменная плита сдвинулась и задела. Меня качнуло вбок, я упёрся ладонью в пол, чтобы не упасть. Удержался – не вскрикнул и не дёрнулся. Пальцы побелели на камне, и в рёбрах горело, но я остался на месте.

Зверь издал звук, похожий на хрип, который перешёл в гул, вибрирующий, тёмный, идущий откуда-то из глубины грудной клетки. Я чувствовал этот гул рёбрами, позвоночником и зубами. Он заполнил пространство между нами. Ни рык, ни рёв, что-то среднее и неопределённое. Оценка? Вопрос?

На краю зрения вспыхнуло золотистое.

[КАМЕННЫЙ ДРЕЙК – АНАЛИЗ ТЕКУЩЕГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ]

[Применённые методы: интуитивная комбинация]

[(территориальное зеркалирование + дар-подношение]

[+ поза подчинения)]

[Классификация: НЕ НАЙДЕНА В БАЗЕ]

[Статус: НОВЫЙ МЕТОД – регистрация]

[Оценка эффективности:]

[Зверь перешёл из фазы «территориальная агрессия»]

[в фазу «оценка объекта».]

[Вероятность продолжения деэскалации: 84%]

[Вероятность возврата к атаке: 12%]

[Вероятность непредсказуемой реакции: 4%]

Восемьдесят четыре процента. Да какая мне сейчас разница, какая вероятность. Тонна живого камня стоит надо мной и нюхает затылок, а ты считаешь проценты.

Дрейк качнулся ко мне ещё на полшага. Дыхание обдало лицо. Ноздри раздулись, втянули воздух с моих волос и шеи. Потом, резко, голова мотнулась вбок, и он отвернулся.

Пошёл.

Тяжёлая поступь вдоль стены, когти скрежетали по мокрому граниту. Он шёл по периметру арены, как ходят звери, которые определяют границы. Стена. Поворот. Другая стена. Поворот. У каждого участка останавливался на секунду, вскидывал голову и рычал вверх, на трибуны. Не так, как раньше, когда бился и хрипел от бессилия, а иначе. Короткий и утверждающий рык. Моё. Это моё. Вы, наверху, вы, там, за стенами, слышите? Моё.

Кто-то на нижнем ярусе отшатнулся, когда зверь проходил мимо и клубок раскалённого пара вырвался из пасти, ударил в камень на полметра ниже края трибун. Зашипело. Кто-то выругался.

Дрейк завершил круг, вернулся в центр арены к камню, постоял, опустив голову, ещё раз обнюхал, а потом лёг.

Именно так. Опустился на передние лапы, потом на задние, подогнул хвост и улёгся вокруг камня, обхватив его изгибом массивного тела. Голова легла на передние лапы, горячий камень Молчуна оказался между его грудью и подбородком. Глаза полуприкрыты. Бока ходили ровнее, дыхание замедлилось.

Он охранял.

Я лежал у стены, лбом на полу, и дышал. Просто дышал. Мыслей не было. Вообще. Пустая, гулкая тишина в голове, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Холодный камень под лбом. Тепло от того места, где зверь ткнулся мордой, ещё горело в рёбрах.

Толпа орала. Кто-то вопил, срывая голос, требовал крови, мяса, зрелища. Свист, топот, деревяшка прилетела откуда-то сверху, стукнула по камню в метре от дрейка. Он даже не поднял головы. Порыкнул, глухо, как большой пёс, которого будят, и остался лежать.

Второй камень попал ему по боку. Чешуя звякнула. Дрейк дёрнул хвостом, и тяжёлый кончик ударил по полу так, что загудело, но голову не поднял. Лежал.

На краю зрения, золотистым:

[КАМЕННЫЙ ДРЕЙК – ОБНОВЛЕНИЕ СТАТУСА]

[Фаза: ПРИНЯТОЕ РЕШЕНИЕ]

[Объект «человек на арене» классифицирован как:]

[НЕ УГРОЗА / ДОПУЩЕН НА ТЕРРИТОРИЮ]

[Примечание: Каменные дрейки КРАЙНЕ редко]

[пересматривают принятые решения.]

[Текущая классификация будет удерживаться при условии:]

[– отсутствие прямого посягательства на территорию]

[– отсутствие причинения физического вреда]

[– отсутствие резких изменений в поведении]

[Вероятность удержания текущего статуса: 93%]

Я поднял голову медленно, по сантиметру. Сначала лоб от камня. Потом шея. Потом разогнулся и сел, привалившись к стене.

Дрейк поднял голову. Жёлтые глаза нашли меня. Секунда. Полторы. Потом положил голову обратно на лапы.

Я кивнул ему.

И почувствовал это физически, всем телом – как меняется воздух в месте, когда из него уходит опасность, как расслабляется что-то внутри, что было сжато так долго, что перестал замечать. Зверь лежал в центре арены, тонна бурой чешуи, свернувшаяся вокруг тёплого камня, и он меня допустил. Я был на его территории. Он знал, что я здесь, и ему было всё равно.

Встал медленно. Колени подрагивали, но держали. Выпрямился, прислонился к стене плечом. Постоял так. Потом оттолкнулся и сделал шаг к центру арены.

Крики наверху. Кто-то заорал что-то неразборчивое, кто-то засвистел. Но другие, и их было больше, чем я ожидал, молчали. Я шёл и смотрел на трибуны.

Много лиц. На нижнем ярусе, ближе к краю, серые рубахи. Черви. Тех, кого привели смотреть, новое мясо и старожилы вперемешку. Глаза круглые, рты приоткрыты. Один парень, широкоплечий, тупо моргал, будто ему сказали, что камни умеют летать, и он только что увидел, как это происходит. Рядом, чуть в стороне, Репей стоял, скрестив руки, лицо перекошенное, челюсть ходила. Смотрел на дрейка, потом на меня, потом снова на дрейка.

Выше. Второй ярус. Кожаные куртки, серьги-крюки, кольца. Псари и Кнутодержатели. Тут молчали почти все. Хромой Витт, которого я знал лишь по рассказам местных – привалился к ограждению, стеклянный глаз поблёскивал в свете факелов, а живой щурился, и губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Гарь – чёрные кудри, ожог на щеке. Стоял, привалившись плечом к столбу, и на лице у него было выражение, которое я видел однажды, когда Палыч показал мне видеозапись леопарда, который впервые после года реабилитации позволил человеку сесть рядом. Палыч тогда сказал: «Ну вот, Серёга.» И больше ничего. Гарь молчал и смотрел.

Верхний ярус. Отдельные сиденья, шире и выше остальных. Пепельник сидел неподвижно, спина прямая, руки на коленях. Лицо спокойное, ни одна мышца не дёрнулась. Красные глаза смотрели вниз, на меня, на дрейка, на камень между лапами зверя. Он будто оценивал партию в игре, которую сам же расставил. Или не сам.

Рядом с ним, слева, массивная фигура. Я не видел его раньше, но по тому, как сидели рядом остальные, чуть отодвинувшись, чуть ниже, по тому, как Пепельник время от времени едва заметно склонял голову в его сторону, я понял, что это Грохот, глава Клана. Огромный, ссутулившийся, бритая голова в шрамах, левая половина лица стянута ожоговым рубцом. Один водянисто-серый глаз. На запястье что-то блестело железное.

Грохот склонился к Пепельнику. Губы шевельнулись. Слов я не разобрал, далеко, но Пепельник коротко кивнул.

Ещё левее. Другие люди, другая одежда совсем. Тёмные плащи с подкладкой, хорошая кожа, чистая. Трое. Один молодой, с гладким лицом и короткой бородкой, второй постарше, с залысинами, третий в капюшоне, только подбородок торчал. Имперцы. Те самые закупщики с Небесного Трона, ради которых всё это и устроили.

Грохот повернулся к ним и сказал что-то. Тот, что с бородкой, наклонился вперёд, глядя на арену с выражением, которое я бы назвал развлечённым любопытством. Второй щурился, вытянув шею, будто плохо видел. Третий, в капюшоне, не двигался вообще.

Я сделал ещё шаг к центру. Ещё один. До дрейка метра четыре. Три. Зверь лежал, глаза полуоткрыты, ленивые и тяжёлые. Хвост чуть подёргивался, кончик царапал камень мерно, как маятник. Горячий камень между лап, грудь ходила ровно.

Я сел на мокрый камень, в трёх метрах от зверя. Скрестил ноги, положил руки на колени. Сел, и всё. Лицом к трибунам.

Кто-то ещё кричал. «Давай! Чего расселся! Давай, зверюга, сожри его!» Голоса злые, заведённые, требующие того, за чем пришли, крови и хруста костей. Но их становилось меньше. Другие смотрели молча. Секунда, десять, тридцать.

Минута, ещё одна. Дрейк лежал. Я сидел. Ничего не происходило, и именно это заполняло арену плотнее любого рёва. Тишина расползалась от центра к стенам, от нижнего яруса к верхнему. Шёпот, шуршание, покашливание, скрип дерева под телами, но крики гасли один за другим, как факелы на ветру.

Две минуты, четыре. Зверь вздохнул. Глубокий, тяжёлый вздох, от которого бока приподнялись и опали. Переложил голову на лапах, устроился удобнее. Камень между передними лапами чуть сдвинулся, и дрейк подтянул его обратно кончиком морды. Аккуратно, как что-то ценное.

Пять минут, шесть. Становилось скучно тем, наверху. Я видел, как люди переглядываются, пожимают плечами. Зрелище не состоялось. Ни крови, ни визга, ни разорванной серой рубахи. Дрейк лежит, человек сидит. Цирк без представления.

Я смотрел на Пепельника, а тот смотрел на меня. Красные глаза, неподвижные и внимательные. Что-то в них менялось, или мне казалось на таком расстоянии, но мне казалось, что один угол его тонкого рта дрогнул.

Имперец с бородкой наклонился к Грохоту. Губы шевельнулись. Грохот слушал, один глаз на мне, потом кивнул медленно и тяжело. Поднял руку.

Гонг.

Глава 7

Гонг раскатился под сводами, тяжёлый и гулкий, и звук этот долго не хотел умирать. Он уходил вверх, к дымным факелам, к трибунам, к серому небу над краем арены, и затихал медленно, слой за слоем, как круги по воде.

На трибунах было почти тихо. Покашливание, шорох одежды, чьё-то сопение, но голосов не было.

Я встал. Колени разогнулись, мокрый камень отпустил ладони нехотя. Спину ломило, и в рёбрах ещё горело то место, куда дрейк ткнулся мордой. Выпрямился, покачнулся, но устоял.

За спиной лязгнуло. Скрежет засова, потом тяжёлый скрип петель. Дверь, через которую я вышел, отворялась.

Дрейк поднял голову.

Медленно, будто нехотя. Оторвал подбородок от передних лап, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками нашли меня – смотрел ровно, без агрессии или напряжения. Просто смотрел, как смотрит зверь на того, кого уже оценил и решил не трогать.

Я кивнул ему. Коротко и спокойно.

– Спасибо.

Тихо, так, чтобы дошло до него и ни до кого больше. Слово растворилось в сыром воздухе арены, в запахе палёного гранита и минеральной кислоте драконьего дыхания.

Каменный держал голову на весу, тяжёлую, размером с бочонок, и продолжал смотреть. Жёлтый глаз, ближний ко мне, чуть сузился, зрачок дрогнул и расширился обратно. Я не знал, что это значит. Система молчала. Может быть, ничего не значит. Может быть, всё.

– Забери!

Голос сверху – резкий и чёткий, привыкший, что его слушают. Пепельник.

Я поднял голову.

Мужчина стоял у края верхнего яруса, руки на каменном ограждении, пепельные волосы свесились вдоль лица. Красные глаза смотрели вниз, на меня, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Что-то личное.

– Забери у него то, что ты дал ему, Червь.

Грохот, рядом с ним, подался к Пепельнику. Огромная ссутулившаяся фигура, бритая голова в шрамах. Губы шевельнулись, быстро и тихо. Я не разобрал ни слова. Пепельник даже не повернулся. Смотрел на меня.

Я посмотрел на камень.

Серый, шершавый, зажатый между грудью дрейка и его передними лапами. Пар от него поднимался в холодном воздухе тонкими нитями, и дрейк лежал вокруг него, обхватив изгибом тела, как вокруг чего-то ценного. Чего-то своего.

Забрать.

Подойти к тонне живого камня, которая только что решила меня не убивать, сунуть руки между лап и вытащить предмет, который зверь определил как свою собственность. На своей территории. Каменные крайне редко пересматривают решения, так написала Система. Это работает в обе стороны. Он решил, что камень его. Он решил, что я допущен. Второе решение держится, пока я не нарушу первое.

Отнять у каменного дрейка то, что он считает своим, на его территории. Я предполагал, чем это кончится. Любой, кто хоть раз видел медведя над добычей, знал.

– Я не могу этого сделать.

Голос вышел ровный. Громче, чем я ожидал, арена подхватила и разнесла по стенам.

Гул на трибунах, негромкий ещё, но нарастающий. Кто-то одобрительно крикнул, кто-то свистнул. Им похоже нравилась идея. Забери камень и зверь тебя раздавит. Зрелище так или иначе.

Я смотрел на Пепельника.

– Если нужно, подойди и забери сам.

Без злости. Без вызова. Просто факт, произнесённый достаточно громко, чтобы услышали и на верхнем ярусе, и на нижнем. Факт, с которым можно было делать что угодно.

Пепельник не шевельнулся. Красные глаза, впалые и воспалённые, держали меня внизу. Губы чуть дрогнули. Вдоль скул прошло что-то, тень движения, будто тот стиснул зубы и тут же расслабил челюсть.

Грохот рядом с ним заговорил снова. На этот раз увидел, как двигаются его губы, быстро и жёстко. Единственный водянисто-серый глаз смотрел на Пепельника, и в повороте массивной головы, в том, как железный браслет на запястье качнулся при движении руки, было что-то, от чего Пепельник наконец отвёл взгляд на секунду -полторы.

Потом кивнул коротко и сухо. Чуть подался назад от ограждения, выпрямился, сложил руки за спиной. Лицо закрылось. Снова лёд и расчёт, снова Железная Рука Обучения, а не человек, которого что-то задело.

– Иди, Червь.

Голос Грохота – хриплый, раскатистый и низкий. Он не кричал, так как попросту не нужно было – этот голос и без этого заполнял арену, как вода заполняет яму, от дна до краёв, без усилия.

– Ты показал всё, что можешь. Свободен.

Толпа затихла снова. Будто кто-то накрыл арену тяжёлой крышкой и придавил.

Я стоял.

Ноги не двигались. Я смотрел вверх, на Пепельника, и пытался понять, что только что произошло. Он прагматик. Холодный, расчётливый, из тех, кто взвешивает каждое слово на весах. Он сам меня сюда поставил, сам устроил это зрелище для имперцев. Сам сказал: «Делай то, что умеешь лучше всего». И тут же, когда я сделал, потребовал забрать камень. Зачем? Чтобы зверь меня раздавил прямо на глазах у всех? Какой в этом расчёт?

Никакого. Вот в чём дело. Расчёта не было. Было что-то другое. Что-то в том, как он смотрел, как дрогнул угол рта, как напряглись скулы. Личное. Я задел его чем-то. Тем, что у меня получилось? Тем, что получилось без кнута?

Дрейк рыкнул негромко, где-то в глубине грудной клетки, короткий и низкий звук. Я повернулся к нему. Голова всё ещё поднята, жёлтые глаза смотрят мимо меня. Рык был не мне.

Обернулся. Хруст стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, руки скрещены.

Я повернулся обратно к дрейку.

Камень лежал между его лап. Тёплый, серый, с тонкими нитями пара в морозном воздухе. Мой камень, камень Молчуна. Единственная вещь, которая грела в Яме, и сейчас, глядя на него, я чувствовал, как поднимается изнутри что-то горячее и злое, и руки сами сжимаются в кулаки.

Я могу его взять. Система сказала: девяносто три процента. Зверь принял решение, что я допущен. Если подойти осторожно, если медленно, если правильно. Я могу забрать камень, выйти с ним, поднять над головой, и пусть все видят. Пусть Пепельник видит, пусть имперцы, пусть Черви в серых рубахах на нижнем ярусе. Вот вам. Вот так это работает – без кнута, без крюка и без ямы.

Мысль была яркая и горячая, и я ухватился за неё обеими руками, как хватаешься за верёвку в темноте. А потом разжал пальцы.

Нет.

Это не про дракона, а про меня. Про моё эго, про желание ткнуть их лицом, доказать, показать, унизить в ответ. Двадцать лет работы с хищниками, и если я чему-то научился, так это одному: в ту секунду, когда ты начинаешь думать о себе, ты перестаёшь думать о звере. И тогда зверь тебя убивает. Или ты убиваешь доверие. Что, в общем-то, одно и то же.

Я здесь, на этом мокром камне, в трёх метрах от тонны бурой чешуи, живой, потому что десять минут назад думал о нём. О том, что он чувствует, чего боится, что ему нужно. В ту секунду, когда я начну думать о том, как эффектно выглядит мой трюк с трибун, всё рухнет.

И тут я вспомнил.

У загонов Пепельник, близко, запах кожаного плаща и Горечи. Красные глаза в упор. «Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего. Думай о нём.»

Проверка. Мужик проверял, не сорвусь ли я? Не полезу ли обратно к зверю, чтобы покрасоваться. Не решу ли, что я умнее всех, и не подставлю ли шею ради аплодисментов. Или нет, может, и не проверял. Может, его и правда что-то задело. Я не знал. Не мог знать.

Посмотрел наверх. Пепельник стоял, руки за спиной, лицо закрытое. Грохот рядом, массивный и неподвижный, один глаз на мне. Имперцы чуть левее, тот, что с бородкой, наклонился к соседу и что-то говорил, шевеля губами быстро. На нижних ярусах шёпот, переговоры, кто-то негромко сказал вслух: «Ну и что это было?»

Я кивнул тем, кто наверху коротко, без слов.

Потом посмотрел на дрейка.

Ему хотелось сказать что-нибудь. Что я вернусь, что вытащу его, что вытащу их всех, каждого зверя в этих загонах, каждую виверну с обрезанными крыльями и каждого дрейка с ожогами от кнутов на морде. Слова подкатывали к горлу, и я их давил обратно. Потому что это враньё. Я говорил то же самое Искре. Обещал. И где Искра сейчас? Продан. Увезён столичными в чёрных плащах, за двойную цену, благодаря мне. Благодаря тому, что я его «усмирил».

Слишком мало сил. Слишком мало влияния. Червь в сером тряпье, с разбитыми костяшками на мокром камне арены.

– Держись, – сказал я тихо, одними губами.

Развернулся спиной к дрейку. Пошёл к двери.

Шаг. Ещё шаг. За спиной тяжёлое дыхание зверя, влажное, с присвистом, и мелкий скрежет когтей по камню. Он двигался или просто переложил лапу. Я не оборачивался.

Шаги по мокрому граниту мои собственные – шлёпающие и неровные. Ботинки хлюпали, обмотки размотались на левой ноге. На трибунах стало тише. Отдельные голоса, приглушённые, как за стеной. Кто-то кашлянул. Кто-то шаркнул сапогом по дереву.

Дверь. Тёмный проём, за ним полумрак коридора. Хруст у косяка, руки скрещены, челюсть щёлкает.

Я остановился.

Сам не знал зачем. Ноги встали, и всё. В двух шагах от проёма, от темноты коридора, от конца этого спектакля. Встали, и я стоял.

– Ну всё, Падаль, – сказал Хруст лениво и равнодушно. – Давай, вали с арены.

Я стоял. Потом обернулся.

Каменный держал голову поднятой. Жёлтые глаза на мне, ровные, спокойные и тяжёлые. Цепь свисала с ошейника мёртвым грузом, кольца лежали на мокром камне.

Сейчас сюда запустят новичков. Затем оставят этого дрейка или приведут другого. Может, виверну, голодную, с обрезанными маховыми перьями, бьющуюся в клетке от ужаса. Выпустят на арену и следом выпустят перепуганного мальчишку в серой рубахе, и мальчишка побежит, и зверь побежит за ним, потому что так устроен хищник, загнанный в угол. Бей то, что бежит. Убей то, что боится. И на трибунах будут орать и топать, и кто-то будет блевать в углу коридора, а кто-то скалиться и ставить на то, сколько рёбер сломает.

Виноват ли зверь? Я смотрел на эту бурую гору чешуи, лежащую вокруг тёплого камня, и думал о том, что через час или два на этом самом месте, может быть, будет кровь человеческая. Его когти, его пасть, его тонна мышц сделают то, для чего его сюда притащили. Убьёт или покалечит защищая территорию, которую ему навязали, от людей, которых ему навязали. На арене, куда его бросили в цепях.

Каменный смотрел на меня. Глаза с вертикальными зрачками, каждый размером с кулак. Жёлтая радужка с тёмными крапинами, и в глубине зрачка что-то, от чего по спине прошло. Я видел это раньше у волчицы Марты, которую привезли из бродячего цирка с выбитыми клыками, видел это в первый день, когда она перестала скулить и посмотрела на меня в упор через решётку. Ум. Внимание. Решение, принятое там, за этими глазами, в голове, устроенной совсем иначе, чем моя, но работающей.

Только здесь это было крупнее и глубже. Честнее, если слово «честнее» вообще применимо к существу с другой биологией и другой логикой. Волки умеют хитрить. Тигры умеют притворяться. Каменный дрейк решил, что я свой, и лежал спокойно, и в этом не было ни хитрости, ни притворства, ни расчёта. Было решение. Окончательное.

На краю зрения, бледное золото:

[Напоминание: Каменные дрейки КРАЙНЕ редко]

[пересматривают принятые решения.]

[Текущая классификация удерживается.]

Уже видел это. Знал. Но сейчас, стоя между дверью и зверем, глядя в эти жёлтые глаза, я вдруг понял кое-что ещё.

Я хочу взять камень.

Мысль пришла тихо. Просто проявилась, как проявляется очертание предмета, когда глаза привыкают к темноте. Хочу взять камень, и на этот раз причина другая. Пять минут назад я хотел забрать его, чтобы доказать, чтобы ткнуть носом, чтобы показать трибунам, на что я способен. Я поймал себя на этом и остановился. Правильно остановился.

Сейчас было иначе. Я хотел взять камень, потому что хотел узнать. Потому что зверь, лежащий передо мной, принял решение, и я хотел проверить, насколько далеко оно заходит. Хотел понять, кто передо мной. Доверит ли он мне то, что считает своим? Подпустит ли так близко? И если подпустит, если позволит, значит, всё, что я думал о драконах с первого дня в этом лагере, правда. Значит, они те, за кого я их принимаю.

Я шагнул от двери назад. К центру арены нормальным шагом, ровным и уверенным, как ходят по знакомой дороге.

Гул сверху. Кто-то ахнул. Кто-то выругался вполголоса. Шёпот, переговоры, шорох тел на скамьях. Я шёл и не смотрел наверх.

Дрейк следил за мной. Голова чуть повернулась, отслеживая движение. Когда я подошёл на два метра, он издал звук. Низкий, протяжный, из самого нутра, где-то между горлом и грудиной. «Хм-м-м-м.» Вопросительный и тягучий, такой, что камень под ногами завибрировал.

Я остановился рядом с ним. Совсем рядом. Если бы он мотнул головой, достал бы.

– Послушай, – сказал я очень тихо, так, чтоб между нами и больше нигде. – Я сейчас возьму то, что тебе дал.

Жёлтый глаз. Зрачок дрогнул, сузился на долю, расширился обратно.

– Не потому, что забираю. А потому, что хочу, чтобы ты мне доверился. А я хочу довериться тебе.

Мышцы вокруг глазницы чуть сократились едва заметно, на миллиметр. Нижнее веко поднялось и опустилось.

– Мы ведь на одной территории. Да?

Ноздри раздулись. Короткий вдох, рыжая кайма вздрогнула. Он слушал. Я не знал, сколько он понимает из слов. Может, ничего, а может, всё. Но он слушал интонацию, ритм, высоту голоса, дыхание между фразами. Как слушают все, кто жил рядом с людьми веками и научился читать их лучше, чем они читают друг друга.

– Я готов доверить тебе свою жизнь, брат.

Я шагнул ещё на полшага. Голова дрейка оказалась совсем близко. Пасть, способная перекусить бревно, в полуметре от моего лица. Ноздри работали, и из них вырывалось дыхание, горячее и влажное, с тяжёлым кислым запахом, от которого жгло глаза. Минеральный и земляной, будто дышит сама порода.

– Вот мой дар. Моя жизнь.

Я повернул голову медленно влево, от него. Подставил шею, открыл её полностью, от подбородка до ключицы, тонкую, с бьющейся жилкой на боку. Стоял так.

Дыхание из ноздрей обдавало ухо и висок, горячее, как пар из кипящего котла. Я чувствовал каждый выдох – тяжёлый, ритмичный и ровный. Раз. Два. Три. Мышцы на шее дёргались, и я не мог их остановить, тело требовало повернуться, закрыться, отскочить, и я стоял, стиснув зубы, и считал выдохи.

Четыре. Пять.

Дрейк фыркнул.

Резко, коротко, с хлопком, будто кто-то выбил пробку из бутылки. Горячая взвесь ударила в шею и щёку, капли слизи, тёплые и густые, запах серы и мокрой глины, от которого защипало кожу. Я дёрнулся, удержался на месте. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Что это. Отказ? Он отвергает? Или отказывается убивать? Или вообще что-то третье, чего я со своим человеческим мозгом и двадцатью годами работы с земными хищниками просто не в состоянии прочитать?

Я не знал.

Продолжил движение. Будто фырканье было частью разговора, будто ничего не случилось, будто так и надо. Наклонился. Медленно, позвонок за позвонком, опуская корпус к полу. Рука пошла вниз, к камню, к серому шершавому булыжнику между передних лап дрейка.

Пальцы коснулись.

Фырканье опять. Короткое, с хлопком, и горячая взвесь по тыльной стороне ладони. И рык, тихий, глубокий, идущий откуда-то из середины этого огромного тела, из того места, где лёгкие переходят в грудину. Звук шёл через камень пола в мои колени, в кости, в зубы – ровный и непрерывный, как работающий двигатель грузовика.

Не допускаешь ли ты ошибку, Серёжа. Не снесло ли тебе крышу от Ямы, от Горечи, от Мглы, от этого мира, где ты уже больше месяца и до сих пор жив только потому, что везёт. Снесло, наверное. Нормальный человек не стоял бы сейчас согнувшись перед мордой дикого дрейка, запуская пальцы под его подбородок.

Пальцы сомкнулись на камне – горячий, тяжёлый и такой знакомый.

Рык продолжался. Шёл ровно, из глубины, и я чувствовал его рукой через камень и собственные кости.

Я начал разгибаться. Медленно, очень медленно, вытягивая камень из-под дрейка сантиметр за сантиметром. Зверь не двинулся. Голова осталась на месте, жёлтые глаза следили за моими руками, за камнем. Рык гудел и гудел. Я выпрямлялся, камень поднимался, выше, к груди, к лицу. Встал. Ноги держали. Руки тряслись мелко, и камень подрагивал в ладонях.

Стоял рядом с ним, в полуметре от морды, и держал камень перед собой. Посмотрел ему в глаз в левый ближний. В два смотреть невозможно, они слишком большие, слишком далеко друг от друга на этой широкой плоской голове. Жёлтая радужка, тёмные крапины, вертикальный зрачок, который сейчас был чуть шире, чем минуту назад.

Поднял камень к лицу. Прижал к щеке, к скуле, ощутил жар и шершавую поверхность. Втянул воздух. Запах камня, минеральный, тёплый, и под ним что-то ещё, звериное, кислое, тяжёлое, впитавшееся от лап и от подбородка дрейка. Мой запах и его запах, вместе.

Потом протянул камень вперёд к морде, к раздутым ноздрям с рыжей каймой.

Дрейк втянул воздух длинно и основательно, по-своему, как видимо делают все каменные, въедливо, снизу и сбоку. Ноздри раздулись, рыжая кайма задрожала. Я чувствовал, как воздух уходит от камня к нему и камень в руках будто стал легче.

Пауза долгая. Мы стояли так, лицо к морде, камень между нами, и я слушал его дыхание, а он нюхал мой запах на камне.

– Я ухожу, – сказал я очень тихо. Почти без голоса, одним движением губ и воздуха. – И забираю камень с собой.

Молчал и вглядывался. Огромная морда в полуметре, бурая чешуя, надбровные гребни, стёсанные до серого, ноздри, челюсть, способная раздробить гранит. Понять, что происходит за этим лицом, за этими глазами, было невозможно. Мышцы вокруг глазниц не двигались. Ноздри замерли после последнего вдоха. Зрачок застыл.

Дрейк фыркнул снова. Хлопок, горячая взвесь мне в лицо, капли слизи на лбу и переносице, густые, чуть жгучие. Я зажмурился, открыл глаза, смахнул рукавом.

И он начал опускать голову.

Медленно. Тяжёлая голова пошла вниз, подбородок к полу, к своим лапам. Он ложился обратно, как ложился раньше, укладывая голову на передние лапы, только теперь между ними не было камня, а он всё равно ложился, грудь его опускалась, бока осели, и хвост лёг тяжело на мокрый гранит.

Звук, который он издал, прошёл по всему моему телу. Низкий, тягучий, на выдохе, из самого дна грудной клетки. Похожий на стон. Длинный, медленный стон, от которого загудел пол под ногами.