Текст книги "Укротитель Драконов II (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Ты ж племенной, – сказала она медленно. – По говору чую. И по лицу. Скулы, кость така. Племена Чёрного Хребта, али рядом. – Она помолчала. – Я думала, все племенные любят драконов. Вы ж с ними живёте с малых лет.

Я моргнул. Тила была наблюдательна, эта девочка из деревни в семнадцать дворов. Дочь травницы.

И я заговорился. Слишком далеко ушёл, слишком раскрылся. «Сам бы не подумал» – это Сережа сказал, а Аррен, шестнадцатилетний мальчишка из племени Чёрного Когтя, сын Громового Удара, трижды отвергнутый – он бы так не сказал. Для Аррена драконы были мечтой, болью и провалом. Для меня – новым открытием. И разница между этими двумя ощущениями была такой же, как разница между «я всегда их любил» и «я полюбил их заново».

Я махнул рукой.

– Да неважно. Просто… полюбил их ещё сильнее, чем думал. Заново полюбил. Понял кое-что про них такое, чего раньше не понимал.

Тила кивнула медленно и задумчиво, по лицу было видно, что она приняла ответ, но не поняла его. Спрятала в ту часть головы, где лежат вещи, до которых руки дойдут позже.

– Ты другой, – сказала она тихо и просто. – Не такой, как те, кого я тут видала.

Я улыбнулся. Улыбка эта ничего не объясняла, ничего не обещала и ни на что не отвечала. Просто была.

Тишина повисла между нами, но уже другая. Легче, как воздух после дождя, когда пыль прибита и дышать проще.

Она двигалась медленно. Подтянула ноги на ложе, повернулась, легла на бок, лицом к стене, спиной ко мне. Шкура обернула её целиком, от плеч до щиколоток, тёмный мех на тёмных шкурах, и она стала маленькой, свернувшейся, похожей на зверёныша в норе. Устраивалась долго, двигала плечом, подкладывала руку под голову. Замерла.

– Добро так, – сказала она в стену. Голос совсем тихий, сонный почти. – Что можно просто полежать. Не делать ничего. Просто лежать.

– Да, – сказал я. Потолок надо мной рыжий, тёплый, и факел догорал, огонёк стал меньше, тени длиннее. – Давно так не лежал. Просто так. А уж тем более с кем-то рядом.

Она повернула голову через плечо, быстро, как птица, и карие глаза нашли мои в полумраке.

– Как звать тебя?

Я усмехнулся.

– Падаль.

Тила нахмурилась. Брови сошлись, губы сжались.

– Что за имя такое? Падаль. Кто так дитя называет?

– Никто. Это не имя. – Я лежал на спине, и лицо само расслабилось, улыбка осталась на губах, лёгкая и ленивая. – Кличка. Тут всем дают. Привык уже. Отзываюсь, не задумываясь.

– А настоящее какое?

Я открыл рот и закрыл. Настоящее. Какое из двух. Сергей – имя, которое принадлежит мертвецу в другом мире, имя, которое здесь не значит ничего, которое невозможно произнести, не вызвав десяток вопросов, на которые нет ответов. Аррен – имя мальчишки, чьё тело я ношу, чью боль я выдыхал по ночам, чью память ношу рядом со своей.

– Аррен, – сказал я. – Меня зовут Аррен.

Она перевернулась на спину. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и смотрела в потолок, губы шевельнулись, пробуя слово на вкус.

– Аррен. – Помолчала. – Доброе имя. Красивое. – Она повернула голову ко мне, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на свет, далёкий и тёплый. – На старой мове, на той, что люди до Пелены знали, «аррен» значит – ждущий. Тот, кто ждёт. А на горной мове, на племенной, «ар-рен» – это голос камня. Камень, что гудит, ежели прислушаться.

Я смотрел на неё. Она говорила это легко, как само собой разумеющееся, как человек, для которого слова имеют вес, цвет и форму, и каждое можно повертеть в руках, рассмотреть с разных сторон.

– Откуда ты это знаешь? Языки. Старые.

– Мамка. – Она сказала это коротко, и голос чуть затвердел на этом слове, как земля затвердевает на морозе. – Мамка знала пять языков. Может, больше. Старую мову, горную, торговую, речь глубинников, и ещё одну, что мне не сказывала. Говорила – рано. – Пауза. – Не успела.

Факел над изголовьем зашипел, огонёк просел, и тени на потолке вздрогнули и стали гуще. Тишина между нами была мягкая, рыхлая, как свежий снег, в который можно лечь и утонуть.

Она двинулась. Медленно, под шкурой, и я не сразу понял, что происходит. Потом почувствовал. Ладонь. Тонкая, прохладная, легла мне на грудь. Слева. Туда, где сердце.

Пальцы раскрылись, прижались к коже, и она лежала так, не двигаясь, не глядя на меня. Смотрела в потолок, и лицо её было сосредоточенным и тихим, как у человека, который слушает музыку, которую больше никто не слышит.

– Что ты делаешь?

Тила не убрала руку. Пальцы лежали на моей груди, чуть ниже ключицы, и я чувствовал, как они вслушиваются в удары под рёбрами. Сердце стучало ровно, спокойно, тяжело, каждый удар отдавался в её ладонь.

– Слушаю, – сказала она. – Драконий зов.

Я повернул голову. Девушка лежала рядом, глаза в потолок, лицо тихое и серьёзное, рука на моей груди неподвижна, только кончики пальцев чуть подрагивали в ритм.

– И что, слышишь? Есть зов?

Она посмотрела на меня. Прямо, без улыбки и уклончивости. Кивнула один раз, медленно.

Я помолчал. Потолок рыжел в свете догорающего факела, тени ползли по камню, длинные и мягкие.

– А что это – драконий зов?

Тила убрала руку с моей груди. Положила на живот, поверх шкуры, и пальцы переплелись. Лежала на спине, глядя вверх, и заговорила тем голосом, каким рассказывают вещи, заученные давно.

– Мамка сказывала, что давно, до Пелены, до гор, до всего – люди и драконы были одно. Одна кровь, одно дыхание, одно сердце на двоих. Не всадник и зверь. Одно существо. Целое.

Она помолчала, собирая слова.

– Потом мир треснул. Мамка сказывала – как орех, что долго лежит на солнце. Сначала скорлупа, потом середина. И то, что было единым, распалось на две половины. Одна половина отрастила крылья, еще больше чем были, и чешую и улетела, потому что скучала по небу. Другая осталась на земле и отрастила руки и язык, потому что хотела держать и называть. Драконы забыли, что были людьми. Люди забыли, что были драконами. И оба стали меньше, чем были вместе.

Тишина. Факел зашипел тихо, огонёк присел и снова выпрямился, и по потолку прошла волна тени, как рябь по воде.

– Но не все забыли. Мамка сказывала – есть такие люди, у которых сердце бьётся не так, как у прочих. Бьётся тяжело, глухо, будто просится назад. Будто помнит, что раньше было крыло, а не рука. Что было пламя, а не голос. Те люди – они не хворые, не блаженные. Они просто тоскуют по тому, чем были. И вот это – драконий зов. Не звук. Не голос. Биение сердца, что хочет быть драконьим.

Она замолчала. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и дышала ровно и тихо.

Я смотрел в потолок. Миф. Сказка травницы из деревни в семнадцать дворов, где люди сжигали тех, кто их лечил. Красивая история, рассказанная ребёнку перед сном, при свете лучины, под шум ветра за стенами. Ничего больше.

Но сердце стучало в груди и рука, которая минуту назад лежала на нём, почувствовала в этом стуке что-то, чего я сам не слышал. Или слышал, но не знал, как назвать. Двадцать лет среди зверей. Волки, тигры, рыси, медведи. Двадцать лет я садился у вольеров и ждал, пока зверь сделает первый шаг. И каждый раз, когда зверь подходил, когда клал голову на мои колени или ложился рядом, закрыв глаза, – я чувствовал что-то. Что-то, для чего у зоопсихологии не было термина, а у меня не было слов. Ощущение целости. Как будто часть, которой не хватало, вставала на место – на минуту, на час, на мгновение. А может она говорила и не про меня вовсе, а про сердце Аррена. Поди тут разбери.

Может, это и есть. Тоска по тому, чем был. Биение сердца, которое помнит крылья.

Красивый миф. Странный, тёплый, и от него что-то шевельнулось в груди, там, где её пальцы лежали минуту назад.

– А у тебя? Есть драконий зов?

Она улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка вышла маленькая, кривоватая, одним уголком рта, и тут же погасла, будто она сама испугалась, что улыбнулась.

– Нет. Какой у меня зов. Драконы больно умные для таких, как я. Умнее людей, мамка сказывала. Я не такая.

Я приподнялся на локте.

– Драконы – умные? Умнее людей?

Она отвернулась. Легла на бок, спиной ко мне, подтянула шкуру к подбородку. Молчала. Я видел её затылок, тёмные волосы на меху, острое плечо под шкурой.

– Ты сказала – умнее людей. Что это значит?

Тишина долгая и тягучая. Факел над изголовьем догорал, огонёк стал совсем маленький, и тени в комнате сгустились, подступили ближе. Я уже думал, что она не ответит, что закрылась снова, ушла в свою раковину, в ту тишину, из которой её не вытащишь.

– Ум – это не когда ты хитрый, – сказала она тихо. – Не когда ты можешь то, что другие не могут. Не когда ты быстрее али сильнее головой. Ум – это когда ты видишь суть. Суть вещей. Что перед тобой стоит на самом деле. Не как выглядит, не что говорит, а что есть. Драконы видят суть. Глядят на тебя и видят. Сразу. Без слов и хитрости, без всего. Потому их и не обманешь.

Я молчал и слушал.

– Мамка так сказывала, – добавила она тише и в этих трех словах было всё. Черта, за которую она не переступала. Всё, что она знала, лежало по ту сторону этих слов, в голосе женщины, которую сожгли у колодца на собственном дворе. Сама она будто ничего не утверждала, сама она была будто бы только эхом. Вторила голосу, который замолчал навсегда, и берегла каждое слово, потому что новых уже не будет.

Я замолчал. Лежал на спине, смотрел в потолок, и слова её оседали внутри. Драконы видят суть. Мамка так говорила. И всё, что я мог с этим сделать – принять и положить рядом с остальным. Рядом с драконьим зовом, с расколотым миром, с сердцем, которое помнит крылья. Красивые сказки мёртвой травницы, которая ходила за Пелену за корнями и знала пять языков.

Факел догорел. Огонёк сжался в рыжую точку, задрожал и погас, и комната утонула в полумраке. Остались два факела на стенах, дальние, и света от них хватало ровно на то, чтобы видеть контуры – ложе, стены, мех, её спину.

Я закрыл глаза. Тишина обступила со всех сторон. Дыхание – её и моё. Два ритма, разных, несовпадающих, и между ними пространство, которое медленно, незаметно сжималось.

Тила двинулась тихо, как зверь, который подбирается к теплу ночью, когда думает, что никто не смотрит. Шкура зашуршала, и я почувствовал её плечо. Лопатка, прижавшаяся к моему боку через слой шкуры, костлявая и твёрдая. Она придвинулась и замерла, будто проверяя, не отодвинусь ли я.

Я не отодвинулся.

Холод её тела проступал сквозь мех, как вода сквозь ткань. Кожа, остывшая в каменных коридорах, в сером платье, в годах, когда тебя кормят ровно столько, чтобы ты работала. Но чем дольше она лежала рядом, тем теплее становилось. Моё тело грело её, горячая купель ещё не отпустила жар из мышц и костей, и этот жар перетекал к ней, медленно, через точку соприкосновения, расширяясь.

– Ты другой, – сказала она шёпотом.

– Ты тоже другая, – сказал я так же тихо. В темноту, в потолок, в пространство между нами, которого почти не осталось.

Тила шевельнулась медленно – такк медленно, что я сперва не понял, что происходит. Мех поехал вниз, с плеча, с лопатки, открывая кожу. Пальцы, которые раньше стягивали шкуру на груди, теперь отпускали её, и мех сползал, как снег с нагретого камня, сам, без усилия. Она лежала ко мне спиной, и спина эта открывалась из меха постепенно – позвонки, лопатки, впадина поясницы. Шкура соскользнула к бёдрам и осталась там.

Она просто лежала спиной ко мне, обнажённая, в полумраке, и ничего не делала. Не поворачивалась, не ждала, не предлагала. Просто была.

И я понял – это не то, что было раньше. Не программа, не привычка, не отработанный жест сломленного зверя. Раньше она делала, потому что должна, сейчас – потому что хотела. И разница между этими двумя вещами была такой же огромной, как разница между цепью и свободным шагом.

Кровь стучала в висках. Шестнадцать лет этому телу ведь всего. Горячая вода, темнота, запах трав и дыма. Её тело в полумраке, хрупкое, худое, с выступающими позвонками и тонкой линией бедра. Загадка. Дочь травницы, которая знала пять языков и ходила за Пелену. Девочка, которая слышит драконий зов в чужом сердце. Она будоражила кровь, и это было честное чувство, без стыда и оправданий.

Я протянул руку. Пальцы коснулись её плеча осторожно, кончиками, едва касаясь. Кожа была прохладной и гладкой, и под ней я почувствовал, как мышца напряглась на мгновение и расслабилась. Повёл ладонь ниже, по лопатке, по впадине между рёбрами. Три родинки, маленькие, тёмные, треугольником. Под пальцами кожа покрылась мурашками, мелкими и частыми, побежали они вслед за моей рукой, как рябь по воде за камнем. Ниже, по рёбрам, по каждому, считая их прикосновением, и рёбра были близко, слишком близко к коже, и от этого ладонь ложилась на них как на клавиши. Поясница. Тёплая впадина, где позвонки уходили вглубь, и кожа здесь была мягче, теплее, и мурашки бежали перед пальцами, опережая прикосновение.

Тила лежала неподвижно – дышала ровно, чуть глубже, чем раньше, и я чувствовал, как её тело отвечает на каждое движение руки, молча, без слов, одной кожей.

– Драконий зов, – сказала она очень тихо.

Пауза. Моя рука замерла на её пояснице. Полумрак, тишина, и только два дыхания, которые медленно, незаметно, сошлись в один ритм.

– Аррен, – добавила она ещё тише.

Глава 12

Я не знал, что так бывает.

Два романа, горстка коротких встреч, и ни разу не было так, чтобы забыть, где ты. Кто ты. Какое сейчас время, какой мир за стенами, какое тело на тебе надето. Всё это исчезло. Осталась только она, её кожа под моими ладонями, её дыхание на моей шее, и то, как её тело двигалось вместе с моим, будто мы оба знали один и тот же ритм, которого никто из нас не учил. Я чувствовал её рёбра под пальцами, чувствовал, как они расходятся на вдохе, как мышцы на её спине напрягаются и отпускают, и каждое её движение отзывалось во мне, как будто границы между нами истончились и стали прозрачными. Она была тёплая. Тёплая так, как бывает только живое, настоящее, близкое, и от этого тепла что-то внутри меня, стянутое в узел с самого первого дня в этом мире, размоталось и легло ровно.

Потом мы лежали.

Я на спине, она на боку, лицом ко мне, рука на моей груди. Пальцы раскрыты, прижаты к коже там, где сердце. Факелы догорали, и в комнате стоял полумрак, рыжий, тёплый, густой от запаха шкур, от пара из купели, от нас.

Тила смотрела на меня. Я поворачивал голову и встречал её глаза, карие, тёмные на бледном лице, и в них было то, чего я раньше не видел не в её глазах, ни в чьих. Я пытался подобрать слово и не мог. Спокойствие, может быть. Узнавание. Как будто она видела меня, всего, целиком, со всем, что я принёс из другого мира, со всеми волками, тиграми, клетками, вольерами, с братом подо льдом, с запахом антисептика и яблок, со всем. И видела это без суда и оценки – просто видела.

Драконы видят суть.

Я отводил глаза, смотрел в потолок. Потом снова поворачивался, и она всё ещё была там, рука на моей груди, пальцы чуть подрагивают в ритм, и эти глаза, в которых было больше, чем я мог вместить.

Она уснула первой. Дыхание стало ровным, глубоким, рука на моей груди потяжелела, пальцы расслабились. Лицо во сне разгладилось, и она стала выглядеть ещё младше. Тёмные ресницы на бледных щеках, губы приоткрыты, волосы разметались по шкуре.

Я лежал. Глаза слипались, и сон подбирался мягко, без того напряжения, с которым я засыпал каждую ночь в бараках, в Яме. Здесь было тепло, рядом живое дыхание, и тело, чистое после купели, лежало на мягком, этого хватило. Я закрыл глаза.

Сон был как вода – тёплая и тёмная. Просто темнота, в которой можно лежать и не бояться.

Проснулся от холода.

Факелы погасли все, и комната была чёрной. Только камень дышал холодом со всех сторон, и шкура подо мной остыла, а воздух стоял тяжёлый и неподвижный.

Я протянул руку туда, где она лежала. Пальцы нашли мех, продавленный, ещё чуть тёплый. Пустой.

Провёл ладонью дальше. Шкура, шкура, край ложа. Никого.

Лежал в темноте и слушал. Тишина. Комната была пуста, как будто никого здесь и не было, и если бы не запах, тонкий, травяной, оставшийся на шкуре рядом с моим плечом, можно было бы подумать, что всё приснилось.

Внутри шевельнулось странное. Полно и пусто одновременно. Как после долгого выдоха, когда лёгкие уже отдали весь воздух, а новый вдох ещё не начался. Секунда между ними. В ней и то, что было, и то, что уже прошло, и нет слов, чтобы это разделить.

Я лежал. Темнота была плотной и осязаемой и я не знал, сколько прошло времени, час или четыре, и не знал, утро уже или всё ещё ночь. Просто лежал и слушал тишину, и тишина ничего не отвечала.

Скрип.

Тяжёлый, железо по камню. Дверь. Полоска света легла на пол и в ней появился силуэт. Серое платье, тёмные волосы по плечам. В правой руке, на уровне лица, горела масляная лампа, крохотный огонёк в глиняной плошке с фитилём, и от него по стенам побежали мягкие тени.

Тила стояла в проёме и смотрела на меня. Лицо в свете лампы было спокойным и собранным. Другим, не тем, что раньше, когда она ждала у стены с опущенной головой и сложенными руками. Девушка подняла руку, ту, что без лампы, и поманила.

Я сел на ложе. Тело отозвалось сразу, мышцы послушные, лёгкие, после купели и сна работали так, как не работали уже давно. Спустил ноги на шкуру и встал.

Тила шагнула в сторону, пропуская свет лампы внутрь комнаты. Рыжий огонёк высветил ложе, и я увидел на шкурах, аккуратно сложенную одежду. Серая рубаха, новая, из плотной ткани, без дыр и прожжённых пятен. Штаны из того же полотна, с крепким поясом на завязках. Рядом, на камне у стены, пара ботинок, кожаных, грубой работы, но целых, с толстой подошвой, со свежими обмотками внутри. И поверх всего, тяжёлая, бурая, с густым ворсом наружу, лежала накидка. Меховая, с капюшоном, с завязками из кожаного шнура на горле. Я протянул руку, тронул мех. Плотный, жёсткий, пахнущий дымом и жиром, тот запах, который здесь стоит от любой вещи, обработанной для зимы.

Грохот. Кто же ещё. Накормил, напоил, дал девушку, а теперь одел. Каждый жест на своём месте, каждый подарок отмерен ровно так, чтобы ты почувствовал вес того, что получил, и помнил, от кого получил. Хозяин знает своё дело.

Но одежда была нужна. На улице холод забирался под кожу за минуту, а моя старая рубаха давно превратилась в тряпку, которую и на мусорную кучу стыдно бросить. И ботинки. Нормальные ботинки, с подошвой, которая не разваливается на ходу. Я кивнул и принялся одеваться.

Рубаха легла на тело плотно, ткань чуть шершавая на ощупь, но чистая. Чистая ткань на чистую кожу. Я натянул её через голову, расправил по плечам, и ощущение было такое, будто надел на себя другого человека. Штаны сели хорошо, пояс затянулся без лишних дырок. Ботинки пришлось повозиться, кожа новая, жёсткая, но размер угадали. Обмотки внутри мягкие, ноги сели плотно. Я встал, притопнул. Держат. Накидку набросил на плечи, завязал шнур на горле, тяжёлый мех лёг на спину, и холод каменных стен, который сочился со всех сторон, отступил на шаг.

Простая штука, мелочь, а ощущение такое, будто тебе вернули кусок достоинства, о котором ты забыл, пока носил вонючие лохмотья и спал на голых досках.

Тила стояла у двери всё это время. Лампа в руке, огонёк ровный, лицо спокойное. Она ждала, не торопя, не отворачиваясь, и смотрела, как я одеваюсь, тем же взглядом, каким смотрела ночью, когда её пальцы лежали на моей груди.

Когда я затянул шнур накидки и выпрямился, девушка протянула руку. Левую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Тот же жест, что вчера, в зале Грохота, когда повела меня сюда. Но вчера в этом жесте была покорность, заученная программа сломанного зверя. Сейчас рука протянулась иначе.

Я подошёл. Она подняла на меня глаза, тёмные в рыжем свете лампы, и ничего не сказала. Пальцы сомкнулись на моей ладони, она повернулась и пошла.

Коридор тот же, что вчера. Каменные стены, низкий потолок, ровный пол, вытертый сотнями ног. Масляная лампа покачивалась в её руке, и тени бежали по камню рядом с нами. Она шла впереди, чуть сбоку, держа меня за руку, шаги были лёгкими и бесшумными. Мои ботинки стучали по камню, звук отдавался в стенах гулко.

Зала Грохота была пуста. Стол стоял на месте, тёмный, отполированный, но плошки убраны, кружки убраны, на столешнице только зарубк. Кресло с когтистыми подлокотниками пустовало. Череп штурмового над ним скалился в пустоту, и цепи на стенах поблёскивали в отсвете лампы. Факелы в зале не горели, и тишина стояла густая. Тила провела через залу, мимо стола и стойки с кнутами, к дальнему проходу.

Следующая комната меньше. Я узнал её. Вчера меня провели через неё, когда вели к Грохоту. Приёмная, что ли. Каменные стены, два табурета, лавка у стены, и в дальнем конце массивная дверь, окованная железными полосами. За этой дверью была улица.

Тила остановилась у двери. Повернулась ко мне. Лампу поставила на лавку, огонёк осветил её лицо снизу, тени легли под скулами и бровями. Она посмотрела на меня, губы дрогнули, и вышла улыбка та же, что ночью, когда я спросил про драконий зов. Секунда, и пропала.

Я улыбнулся в ответ. Хотел сказать что-то. Открыл рот, слова, которые пришли, были все не те. Спасибо? Нет. Я найду тебя? Пустое. Ты будешь в порядке? Она была в порядке задолго до меня и будет после. Всё, что приходило на язык, было мельче того, что случилось за эту ночь, и я это чувствовал, и она, кажется, тоже.

Тила взялась за железную скобу и потянула. Дверь поддалась с низким скрежетом, и в щель ударил воздух. Холодный, сырой, с привкусом камня и дыма, зимний воздух горного утра, от которого лёгкие сжались и тут же расправились, жадно вбирая свежесть после каменных коридоров. Серый свет лёг на пол полосой.

Тила отступила и опустила голову. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены, взгляд в пол. Так же, как стояла вчера у стены в зале, когда ждала. Как будто вернулась в ту форму и оболочку, из которой вышла ночью, и закрылась в ней обратно.

Я шагнул к двери. Остановился.

– Мне было хорошо, Тила. По-настоящему.

Девушка не подняла головы. Стояла, пальцы переплетены, ресницы опущены. Молчала. Я подождал секунду, другую. Потом повернулся и вышел.

Холод обнял плотно, со всех сторон. Накидка приняла первый удар, мех на плечах встал, и тело под новой одеждой ответило спокойно. Каменная кровь грела изнутри, закалка держала, и холод ощущался просто как холод. Терпимый.

Верхний ярус.

Я стоял на каменной площадке перед домом Грохота и видел его впервые при свете дня. Вчера меня вели сюда в сумерках, по лестнице, и я мало что разглядел за спинами конвоя.

Дом Главы Клана был двухэтажным. Единственное здание в лагере с застеклёнными окнами на втором этаже, мутными, толстыми, вставленными в тяжёлые каменные рамы. Стены сложены из тёсаного камня, подогнанного плотно, фасад выглядел так, будто его вырубали из скалы целиком, а не строили по блоку. Над входом, из которого только что вышел, висел кованый светильник, погасший. Крыша плоская, каменная, с невысоким парапетом, и на парапете я заметил крепления для чего-то, может для флага, может для сигнального огня.

Вокруг дома лежала площадка, вымощенная плоскими плитами. Чисто. Кто-то подметал здесь регулярно. Справа от дома стоял ещё один каменный дом, поменьше, с закрытой дверью и маленьким окном. Склад, казначейство, арсенал? Не знаю. Слева, у самого края площадки, начинался парапет, и за ним открывалась пропасть, в которой внизу угадывались крыши Среднего яруса, загоны, и ещё ниже, в серой дымке утра, бараки Нижнего.

И каменная дорога, выложенная тёсаными плитами, вела от дома Грохота вдоль по хребту, плавно поднимаясь, и упиралась в Врата. Отсюда их было видно. Башня с погасшим сигнальным огнём, скальный выступ, в котором прорублен проход, и тяжёлая решётка, поднятая сейчас на цепях. За Вратами хребет уходил дальше, к северу, к Империи, к тем местам, откуда приходили караваны и имперские закупщики.

Тот самый выход, о котором я думал, лёжа в бараках и яме. Ворота, за которыми начинается мир за пределами клана. Отсюда до них было, может, четыреста шагов по ровной дороге. Пешком минут пять, без спешки.

– Эй. Ты Падаль?

Голос справа. Я повернулся. У стены дома, в тени, где я его не заметил, стоял мужчина. Коренастый, невысокий, с круглым обветренным лицом и коротко стриженными волосами цвета соломы. Одет в бурую кожаную куртку, штаны заправлены в сапоги. На поясе связка ключей, позвякивающая при каждом движении. Руки красные от холода, широкие и рабочие.

– Падаль, – подтвердил я.

Мужчина кивнул, окинул меня взглядом сверху вниз, задержался на накидке, на ботинках. Хмыкнул.

– Идём. За мной.

Я кивнул и пошёл за ним.

Накидка работала. Мех ложился на плечи плотно, и ветер, который на Верхнем ярусе бил свободно, со всех сторон, скользил по ворсу и уходил в стороны. Ноги в новых ботинках ступали по камню уверенно, подошва не скользила на мокрых плитах, и я впервые за долгое время шёл, не думая о том, что холод сейчас доберётся до костей.

Мы прошли мимо мимо каменного сруба с закрытой дверью, мимо парапета. Я обернулся на ходу. Врата за скальным выступом, башня, решётка на цепях. Дорога к ним лежала пустая, ровная, плиты блестели от утренней влаги и редкого снега. Потом выступ скалы закрыл вид, и Врата пропали.

Ступени пошли вниз. Мужчина спускался впереди, ключи на поясе позвякивали в ритм шагам, и он ни разу не обернулся проверить, иду ли я следом. Верхний ярус кончился, начался Средний. Казармы, верёвки с тряпьём, кожевенный навес в стороне, дым из кухни. Ранний час, людей мало, только двое у колодца тянули ведро и женщина в фартуке несла охапку брикетов к ближайшему дому.

Мы свернули с главной дорожки. Я узнал поворот. Мимо домов, вросших задними стенами в скалу, мимо бочки с кислым запахом, мимо связок трав на стене. Дом Молчуна показался впереди, с его узким окном, затянутым мутной кожей, с дверью из тёмных досок.

Мужчина прошёл мимо.

Я замедлил шаг. Он шёл дальше по тропинке, которая тянулась за домом Молчуна, огибая скальный выступ. Я не ходил сюда раньше. Тропинка сужалась, камни под ногами стали неровными, местами заросли мхом. За выступом открылся ещё один дом.

Маленький. Приземистый, ниже дома Молчуна, вжавшийся в скалу так, что крыша почти сливалась со склоном. Стены из грубого камня, щели между блоками забиты чем-то тёмным, то ли глиной, то ли мхом. Окно одно, узкое, затянутое чем-то мутным, как у Молчуна, только грязнее. Дверь из потемневших досок, перекосившаяся на петлях. На двери висел замок, железный, здоровый, покрытый ржавчиной.

Мужчина остановился. Снял с пояса ключ и протянул мне.

– На. Открывай.

Я взял ключ. Посмотрел на замок. Посмотрел на мужчину. Тот стоял, руки в карманах куртки, лицо равнодушное.

Сердце стукнуло и замерло на секунду, прежде чем пойти дальше.

Я вставил ключ в замок. Повернул. Механизм заскрежетал, упёрся на полпути, не проворачивался. Я надавил сильнее. Заело.

– Да ну тебя.

Мужчина шагнул вперёд, забрал ключ из моих пальцев, вставил обратно. Повернул коротко и резко, чуть дёрнул на себя, замок щёлкнул, дужка вышла из паза.

– Вот так. Дёргаешь и крутишь. Одновременно. Чего тут сложного? Запомнил?

– Запомнил.

Он снял замок, сунул мне в руку вместе с ключом. Толкнул дверь ладонью. Петли взвизгнули, и дверь ушла внутрь.

Я шагнул через порог.

Темно. После утреннего света глаза не сразу привыкли. Мутное окно пропускало серую полоску, и в ней проступали очертания. Комната маленькая, вытянутая в глубину скалы, как у Молчуна, только теснее. Потолок низкий, я почти задевал его макушкой. Каменные стены голые, без полок и крюков. Пол земляной, утоптанный, покрытый пылью. У дальней стены, там, где камень скалы выпирал из кладки, стояла лежанка. Деревянная рама на коротких ножках, доски серые и рассохшиеся. Рядом, у стены, каменный выступ, наполовину природный, наполовину подтёсанный, он мог сойти за стол или полку. Очаг в углу, сложенный из плоских камней, с дымоходом, уходящим в щель под потолком. Пустой, холодный, с кучкой серого пепла на дне. Больше ничего.

Пахло сыростью, пылью и камнем. Застоявшийся воздух, как в помещении, которое не открывали месяцами, может дольше.

Я прошёл вглубь. Два шага до лежанки, полтора до стены. Развернулся. Два шага до очага. Шаг до окна. Вот и вся география.

Мужчина стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку.

– Глава выделил тебе жильё, – сказал он ровно. – Считай это честью. Червям такого не дают.

Помолчал. Почесал подбородок красной рукой.

– Ты, правда, и не Червь. Черви становятся Крюками, Крюки становятся Псарями, так оно идёт. А ты… – мужик пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, не нашёл, махнул рукой. – Ну вот. Поэтому здесь.

Я молчал. Стоял посреди комнаты, ключ в одной руке, замок в другой, и смотрел на голые стены.

– Снесу сюда что надо. Брикеты, огниво, лампу. Еды на пару дней. Посуду какую-никакую. Подстилку для лежанки. Не хоромы, сам видишь, но жить можно. – Он посмотрел на меня жёстко. – На многое не рассчитывай. Что получил, то получил. Брикеты кончатся, будешь мёрзнуть, пока новые не выдадут. Еду доел раньше срока, сидишь голодный. Тратить умеючи надо, по уму. Тут тебе нянек не будет.

Кивнул сам себе, будто ставя точку.

– Цени, что имеешь.

Я обвёл комнату взглядом ещё раз. Лежанка. Очаг. Стены. Потолок, который можно потрогать рукой. Дверь, которая закрывается на замок, и ключ от неё у меня в руке. Моя дверь. Мой замок. Моё пространство, в котором никто не храпит на соседней койке, никто не шарит по карманам.

– Ценю, – сказал я и улыбнулся, сам не ожидая, широко, так, что мышцы на лице заныли от непривычки. – Очень ценю.

Мужчина посмотрел на меня молча. Потом кивнул, коротко и в этом кивке было что-то вроде удовлетворения.

– Осматривайся пока. До второго гонга снесу всё. После второго тебя Пепельник ждёт. В загонах. – Он отлепился от косяка и выпрямился. – Ходить можешь свободно. Средний ярус, загоны, туда и обратно. В Нижний не суйся. Туда тебе больше хода нет. На Купание будешь ходить по расписанию, вместе с остальными, но к баракам, ни ногой. Ясно?

– Ясно.

– Ну и ладно.

Мужик развернулся и пошёл по тропинке обратно. Ключи звякнули, шаги по камню, и через несколько секунд он скрылся за выступом скалы.

Я стоял в полутьме. Серый свет из окна лежал на земляном полу косой полосой, и пылинки плавали в ней.

Мой дом.

Сел на лежанку. Доски скрипнули, просели под весом, но выдержали. Положил замок и ключ рядом, на доски. Упёрся ладонями в колени. Просто сидел.

В голове было тихо – ни мыслей, ни планов, ни расчётов. Тело в чистой одежде, ноги в крепких ботинках, спина под тёплой накидкой, а вокруг четыре стены, которые принадлежат мне. Какие бы они ни были, сырые, голые, холодные, они мои. Здесь можно закрыть дверь. Здесь можно сесть и не бояться, что кто-то подойдёт сзади. Здесь можно думать, можно работать, можно просто дышать.