Текст книги "Восхождение Морна. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Больно?

– Нет. Странно, но не больно.

Со стороны двора донеслось очередное:

– Тридцать семь! Тридцать восемь! Нервный, ты чего дёргаешься⁈ Тебя что, током бьёт⁈ Спокойнее, ровнее, как будто бабу свою ласкаешь! Тридцать девять! Молодой, красавчик! Вот у кого надо учиться, салаги!

Я усмехнулся про себя и снова посмотрел на Машу. Месяц назад на её месте была бы сжавшаяся в комок девочка с глазами затравленного зверя, которая при малейшем намёке на боль отключалась от реальности. А сейчас она сидела, улыбалась и говорила, что ей «щекотно».

Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс.

– Потапыч, – сказал я. – Давай чуть сильнее. Плавно, без рывков.

Медведь открыл оба глаза и посмотрел на меня. Я уже научился читать его взгляды, и этот говорил совершенно ясно: «Ты уверен, что она справится?»

– Справится, – сказал я вслух. – Давай.

Потапыч помедлил ещё секунду, словно давая мне шанс передумать, потом фыркнул, что в переводе с медвежьего означало «ладно, но если что, я предупреждал», и следующий импульс пришёл заметно сильнее.

Маша вздрогнула. Её плечи напряглись, пальцы впились в медвежий мех, и на секунду я увидел в её лице тень того старого страха, который мы так долго и терпеливо выковыривали по кусочкам. Губы сжались в тонкую линию, дыхание сбилось, и я уже приготовился дать команду остановиться.

А потом она выдохнула. Медленно, контролируемо, как я её учил. Плечи расслабились. Пальцы разжались. И страх растворился, будто его и не было.

– Ого, – сказала она тихо, и в её голосе было больше удивления, чем испуга. – Это было… сильнее. Намного сильнее.

– Больно?

– Нет. То есть… – она нахмурилась, подбирая слова, – должно было быть больно. Я знаю, что должно, я это помню. Но не было. Как будто что-то внутри меня поймало это раньше, чем я успела испугаться.

– Это твой дар, – сказал я. – Он работает. Всегда работал, с самого начала. Просто раньше ты не давала ему шанса, потому что страх оказывался быстрее.

С другого конца двора донёсся истошный вопль Сизого:

– Сто пять! Нервный, стоять! Куда собрался⁈ У тебя что, руки отвалились⁈ Нет⁈ Тогда упал и отжался! Сто шеееесть!

Маша открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не страх и не привычная затравленная благодарность. Скорее что-то похожее на удивление человека, который всю жизнь считал себя сломанным, безнадёжно испорченным, а теперь вдруг обнаружил, что все детали на месте и механизм работает именно так, как должен.

– Это странно, – сказала она. – Я столько лет боялась… а оно просто работает. Само.

– Не совсем само, – я покачал головой. – Ты сейчас позволяешь дару работать, потому что доверяешь Потапычу. Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, и твоё тело это тоже знает. Поэтому страх не успевает включиться раньше дара.

Маша нахмурилась, обдумывая мои слова.

– То есть… это ещё не настоящая боль?

– Это тренировочные колёсики, – сказал я прямо. – Микродозы от существа, которому ты полностью доверяешь. До поглощения настоящего урона в бою тебе ещё очень далеко. Месяцы работы, может больше. Но это начало, Маша. Причем, хорошее начало.

Она медленно кивнула, и я видел, как в её голове укладывается новое понимание. Не разочарование, нет. Скорее принятие того, что путь будет долгим, но он хотя бы существует. А для человека, который всю жизнь считал себя безнадёжным, даже такая новость была подарком.

– Продолжим? – спросила она, и в её голосе я услышал азарт.

– Продолжим, – кивнул я. – Потапыч, давай ещё немного.

Медведь вздохнул так, что с ближайшей лавки сдуло чью-то забытую перчатку, и послал следующий импульс. Маша приняла его, вздрогнула, выдохнула, расслабилась, и вся последовательность заняла меньше времени, чем в прошлый раз.

Мы продолжили работать в том же ритме: импульс, судорожный вдох, медленный выдох, снова импульс. С каждым разом пауза между вздрагиванием и расслаблением становилась короче, пока наконец тело Маши не перестало реагировать на импульсы вообще, и она просто принимала энергию, спокойно и уверенно, как будто делала это всю жизнь.

Следующий час мы работали в том же ритме, постепенно наращивая интенсивность. Маша принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её реакция становилась всё спокойнее, всё увереннее. Потапыч терпеливо дозировал энергию, и я видел, как он устаёт, как каждый импульс забирает у него силы, но медведь не жаловался и не останавливался.

Умный Мишка. На удивление умный.

Тем временем со стороны двора периодически доносились вопли Сизого, который гонял четвёрку с неослабевающим энтузиазмом:

– Двести сорок семь! Тощий, задницу ниже! Ты мне тут не йогой занимаешься! Двести сорок восемь!

Потом, минут через двадцать:

– Триста девяносто! Нервный, хорош сопеть, ты не паровоз! Триста девяносто один!

И ещё позже, когда тени во дворе заметно удлинились:

– Четыреста пятьдесят шесть! Здоровяк, я вижу, как ты халтуришь! Ниже, я сказал! До земли грудью! Четыреста пятьдесят семь!

Я посмотрел на четвёрку, которая уже едва шевелилась, прикинул, сколько они продержались, и решил, что хватит.

– Достаточно на сегодня, – сказал я Маше.

– Но я могу ещё! – Маша подалась вперёд, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я видел у лучших своих учеников в прошлой жизни.

Это был голод, желание расти, становиться сильнее, доказать себе и миру, что ты способен на большее.

– Можешь, – согласился я. – Но не будешь, потому что жадность губит прогресс. Ты сегодня сделала больше, чем за предыдущие три недели, и если попробуешь выжать из себя ещё, тело не успеет запомнить новый опыт, и завтра откатишься назад. А вот если остановишься сейчас, на высокой ноте, то завтра начнёшь ровно с того места, где закончила сегодня.

Маша явно хотела возразить, я видел это по тому, как она набрала воздух и приоткрыла рот, но в последний момент передумала и промолчала. Вместо этого она посмотрела на Потапыча, который уже снова закрыл глаза и делал вид, что спит, хотя по тяжёлому дыханию и подрагивающим бокам было видно, как он вымотался за этот час.

– Он устал, – сказала она тихо, и в её голосе была нежность, которую я раньше слышал только когда она разговаривала с медведем. – Я чувствую это через связь. Каждый импульс забирает у него силы, даже такой слабый.

– Забирает, – подтвердил я. – Но он не жалуется.

– Он вообще никогда не жалуется, – Маша погладила медвежий бок, и Потапыч издал тихий урчащий звук, не открывая глаз. – Даже когда ему плохо, даже когда больно. Просто терпит и делает то, что нужно.

– Хороший у тебя партнёр.

– Лучший, – она улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней и тёплой, что я невольно улыбнулся в ответ. – Идите, наставник. Твои новобранцы, кажется, уже при смерти.

Я поднялся и направился к четвёрке, которая всё ещё пахала под присмотром Сизого, и Маша была права насчёт состояния новобранцев. Они выглядели так, будто их пропустили через мясорубку, потом кое-как собрали обратно и заставили отжиматься снова. Руки у всех тряслись, лица были красными и мокрыми от пота, мантии потемнели на спинах от влаги, а нервный уже работал на чистом автопилоте.

– Пятьсот восемьдесят три! – хрипел Сизый, который тоже заметно подустал от собственного ора. – Пятьсот восемьдесят четыре! Шевелимся, шевелимся, осталось всего ничего!

– Стоп, – сказал я.

Четверо замерли кто где: здоровяк в верхней точке, нервный на полпути вниз, тощий лицом в землю, молодой на коленях. Сизый осёкся на полуслове и уставился на меня.

– Братан, они ещё не доделали! До тысячи ещё…

– Я знаю, сколько осталось, – я обвёл четвёрку взглядом. – Встать.

Они поднялись, кто быстрее, кто медленнее, и выстроились передо мной в неровную шеренгу, шатаясь от усталости и едва держась на ногах. В их глазах я видел страх и надежду, измотанность и упрямство, причём упрямства было больше всего, и именно оно не давало им упасть прямо сейчас, когда тела давно уже кричали о пощаде.

– Тысяча отжиманий – это не цель, – сказал я, обводя их взглядом. – Это инструмент, способ проверить, из какого теста вы сделаны. Мне не нужны люди, которые умеют много отжиматься, таких в любом гарнизоне пруд пруди. Мне нужны люди, которые не сдаются, когда тело кричит «хватит», люди, которые продолжают работать, когда разум говорит «это невозможно», и которые скорее сдохнут, чем признают поражение.

Я помолчал, давая словам дойти до измотанных мозгов.

– Вы четверо не сдались. А значит, я буду вас тренировать.

На секунду повисла тишина, а потом напряжение, державшее их на ногах всё это время, разом отпустило. Здоровяк выдохнул так, будто из него выпустили весь воздух, и его широкие плечи обмякли. Нервный согнулся пополам, упираясь трясущимися руками в колени, и я слышал, как он бормочет что-то благодарственное себе под нос. Тощий просто сел на землю, где стоял, и его длинные ноги разъехались в стороны, как у тряпичной куклы. И только молодой, Данила Воронов, продолжал стоять и смотреть на меня, и в его глазах горело что-то такое, от чего я понял, что с этим парнем мы ещё наделаем дел.

– Завтра, после рассвета, на этом же месте, – сказал я. – А сейчас…

– Так, салаги! – Сизый тут же вскочил и снова приосанился, расправив перья с видом победителя. – Слыхали, что командир сказал⁈ Завтра, после рассвета, чтоб стояли тут как штык, без опозданий! А сейчас разойтись, отдыхать, набираться сил, и чтоб я не слышал никакого нытья! В моём подразделении нытиков не держат, ясно⁈ Кто будет ныть, того я лично заставлю отжиматься, пока…

– А сейчас, – перебил я его, – можете выщипать ему перья. Заслужили.

Четыре головы одновременно повернулись к Сизому, и я с удовольствием наблюдал, как самодовольное выражение на его морде сменяется пониманием, а потом паникой.

– Э… братан… – он отступил на шаг. – Ты же шутишь, да? Скажи, что шутишь!

Но я молчал, и четвёрка медленно, очень медленно начала разворачиваться в его сторону.

– Мужики, мужики, вы чего? – Сизый попятился ещё на шаг, нервно оглядываясь по сторонам в поисках пути к отступлению. – Я же это… в воспитательных целях орал! Для вашего же блага! Чтобы вы закалялись! Мужики⁈

Здоровяк сделал шаг вперёд, и по его глазам было видно, что последние несколько часов он мечтал именно об этом моменте. За ним шагнул нервный, за нервным – тощий, который поднялся с земли с такой скоростью, будто и не валялся только что без сил. На его измученном лице расплылась широкая улыбка, которая не сулила Сизому абсолютно ничего хорошего.

– Ой, – сказал Сизый.

И рванул к выходу с диким воплем, под довольный смех Серафимы, которая наблюдала за всем этим безобразием…

Глава 4
Черное море

Двор опустел, хотя «опустел» это громко сказано, потому что последнее, что я видел перед тем как отвернуться, была четвёрка новобранцев, которая гналась за Сизым через весь двор с явным намерением выщипать из него всё, что выщипывается. Судя по воплям, доносившимся откуда-то из-за хозяйственных построек, догнать его пока не удалось, но надежды они не теряли.

А спустя несколько минут Маша увела Потапыча кормиться, и медвежья туша протиснулась в арку с таким скрежетом камня о камень, что я всерьёз забеспокоился за целостность кладки, которая и без того выглядела так, будто помнила ещё четырёх прошлых Императоров и с тех пор держалась на честном слове.

Следом за ними просочился Сизый, каким-то чудом оторвавшийся от преследователей, и пока он ковылял мимо, до меня донеслось бормотание про несправедливость мира и людей, которые совершенно не ценят конструктивную критику и его педагогический талант.

Четвёрка отстала где-то по дороге, видимо решив, что шестьсот отжиманий за три часа это достаточная нагрузка на один день, и тратить остатки сил на погоню за пернатым идиотом уже перебор. Не тысяча, конечно, но для первого раза сойдёт, а завтра посмотрим, кто из них вообще сможет поднять руки выше плеч и явиться на тренировку.

Тени от колонн вытянулись через весь двор, солнце село за стену Верхнего города, и вечерний воздух наконец стал пригодным для дыхания, так что я уже собирался уходить вслед за остальными, когда заметил, что ушли не все.

Серафима стояла у дальней колонны, скрестив руки на груди, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого нормальные люди обычно начинают прикидывать расстояние до ближайшего выхода.

Только вот у меня такого желания не возникало. Скорее наоборот.

Я пересёк двор неспешным шагом, и она не двинулась с места, только чуть отступила глубже в тень между колоннами, туда, где нас не будет видно ни со двора, ни из окон.

Если я хоть что-то понимал в женщинах, то это было приглашение.

Я остановился в полушаге от неё. От Серафимы тянуло холодом, тем самым, от которого большинство людей шарахались как от чумной, но я не большинство, и она это знала.

– Шестьсот отжиманий, – сказала Серафима вместо приветствия. – Здоровяк на пятисотом выглядел так, будто вот-вот отдаст богам душу прямо на моих глазах.

– На шестисотом было ещё живописнее, но он как-то выкарабкался.

– Ты – жесткий.

– Я – эффективный. Это не совсем одно и то же, хоть многие люди и путают.

Она чуть качнула головой, и прядь волос скользнула по щеке. В полумраке между колоннами её глаза казались темнее обычного, и привычного льда в них не было, а было что-то совсем другое, что-то, что Серафима прятала от всего мира за яростью и репутацией ледяной королевы.

– Ты странный, – сказала она негромко и чуть склонила голову, разглядывая меня так, будто пыталась понять, как я устроен. – Иногда мне кажется, что я тебя раскусила, что ты смотришь на меня так же, как я на тебя, и всё понятно, и можно выдохнуть. А потом ты поворачиваешься, и в глазах снова появляется что-то… холодное. Спокойное такое. Уверенное. И я думаю, что просто дура, которая напридумывала себе невесть что на пустом месте.

– И часто ты себя дурой считаешь?

– Никогда, – она чуть вздёрнула подбородок. – Поэтому и бесит.

– Что именно бесит?

– Что рядом с тобой не понимаю, кто я. То ли Ледяная Озёрова, от которой все шарахаются, то ли девчонка, которая краснеет от одного взгляда понравившегося ей парня. Ненавижу это ощущение.

– Но всё равно стоишь здесь.

– Стою, – она усмехнулась. – Кто знает, может мне просто нравится причинять себе боль…

Она смотрела на меня снизу вверх, потому что я был выше почти на голову, и молчала, и я молчал тоже, и тишина между нами была не неловкой, а какой-то другой. Выжидающей. Из тех, которые обычно заканчиваются либо поцелуем, либо дракой, и мы оба прекрасно понимали, какой вариант сейчас ближе.

К чёрту.

Я шагнул вперёд, одной рукой обхватил её за талию, другой зарылся пальцами в волосы на затылке и притянул к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, подалась навстречу с таким голодным выдохом, будто ждала этого целую вечность, и её ногти впились в мои плечи сквозь ткань мантии так, что завтра останутся следы.

Но мне было на это плевать.

Поцелуй получился жадным, грубым, без намёка на нежность. Я прикусил её нижнюю губу, и она застонала мне в рот, тихо и хрипло, а потом ответила тем же, и во рту появился привкус крови, и это только раззадорило нас обоих. Её губы были прохладными, но язык горячим и требовательным.

Я толкнул её спиной к колонне, жёстко, без церемоний, и камень глухо отозвался. Серафима охнула от удара, но не от боли, и её глаза потемнели так, что фиолетовый почти исчез в расширенных зрачках.

– Ещё, – выдохнула она.

Моя рука скользнула по её бедру, задирая юбку всё выше и выше, пока пальцы не сжали упругую попку под тонким кружевом. Серафима вскинула ногу и обхватила моё бедро, притягивая ближе, и когда я прижался к ней, она запрокинула голову и закусила губу, чтобы не застонать в голос.

– Самоуверенный… – выдохнула она срывающимся голосом, когда я качнул бёдрами. – Ты хочешь прямо здесь? Не боишься, что мы разнесём половину Академии?

– У меня уже целая ремонтная бригада появилась, – я наклонился к её шее и прикусил кожу там, где бешено билась жилка, и она вздрогнула всем телом. – Причем, натренированная. За последний месяц им пришлось много практиковаться.

Она рассмеялась, низко и хрипло, и этот смех вибрацией прошёл по моим губам.

– Ты невозможный…

– Это комплимент?

– Заткнись и продолжай.

Я развернул её лицом к колонне одним движением, и она упёрлась ладонями в шершавый камень, прогнувшись в пояснице так, что вид открылся просто невозможный. Юбка задралась до талии, и я провёл ладонью по изгибу её спины, от лопаток до поясницы и ниже, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами и подаётся навстречу каждому прикосновению.

– Артём… – её голос сорвался, когда моя рука скользнула между её бёдер. – Артём, если ты сейчас остановишься, я тебя убью…

Мои пальцы нащупали край кружевного белья и потянули вниз, медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи. Серафима застонала сквозь зубы и подалась назад, прижимаясь ко мне всем телом, требуя большего, и тонкая ткань соскользнула по её бёдрам и упала к щиколоткам.

А потом я услышал шаги из-за угла, и мы отпрыгнули друг от друга за долю секунды до того, как во двор вылетел запыхавшийся пацан. Когда я обернулся, Серафима уже стояла в двух шагах от меня и одёргивала юбку с таким невозмутимым видом, будто просто поправляла складки после прогулки. Руки скрещены на груди, лицо каменное и на нём ни грамма смущения.

Почти убедительно, если не замечать сбитое дыхание, румянец от скул до ключиц, припухшие искусанные губы и то, как она едва заметно сжимала бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног.

А ещё её кружевное бельё осталось лежать на камнях у подножия колонны, но парень этого точно не заметил, потому что был слишком занят попытками отдышаться и не умереть от недостатка воздуха прямо на месте.

– Г-господин Морн! – выдавил парень между судорожными вдохами. – Там это… капитан… бани… срочно…

Он согнулся пополам, упираясь руками в колени, и из его рта вырывались только хрипы и обрывки слов, из которых невозможно было сложить ничего осмысленного.

– Стой, – я поднял руку. – Отдышись сначала, а уже потом говори.

Парень кивнул, судорожно хватая ртом воздух. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Наконец он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, но уже способный связать больше двух слов подряд.

– Капитан Ковальски, – выпалил он. – Пол часа назад вернулся из Мертвых Земель и притащил каких-то раненых ходоков в бани к Мадам Розе. Велел найти вас и передать, чтобы вы срочно туда явились.

Я нахмурился.

– Раненых ходоков? И при чём тут я? Их к лекарю надо вести, а не за мной бегать.

– Не знаю, господин, – парень развёл руками. – Капитан не объяснял. Только сказал, что это очень важно, и чтобы вы появились там как можно быстрее. Сказал, вы всё поймёте, когда увидите.

Я переглянулся с Серафимой. Она чуть приподняла бровь, но промолчала.

Марек не стал бы посылать гонца через весь город, если бы дело не стоило того. Это не в его стиле. Значит, там случилось что-то серьёзное, что-то, что касается меня напрямую, и выяснить это можно только на месте.

– Ладно, – я кивнул гонцу. – Свободен.

Парень с видимым облегчением кивнул, развернулся и потрусил прочь, явно радуясь, что его миссия закончилась и можно вернуться к чему-то менее нервному, чем прерывать уединение Ледяной Озёровой с наследником Морнов посреди пустого двора.

– И что там такого срочного случилось, что Марек гонца прислал? – Серафима подошла ближе, на ходу приводя в порядок растрёпанные волосы и одёргивая мантию. – Он же не из тех, кто дёргает людей по пустякам, особенно в такой момент.

– В том-то и дело, что не знаю, – я подобрал её бельё с камней и протянул ей. – Какие-то раненые ходоки, и почему-то капитану понадобился именно я, а не лекарь и не кто-то ещё. Честно говоря, не нравится мне всё это, но пока не увижу своими глазами, гадать бессмысленно.

Она забрала кружево, и я думал, что спрячет в карман, но вместо этого Серафима спокойно задрала юбку до талии, явив моему взгляду всё то, чего я минуту назад касался пальцами, неспешно натянула бельё на место и одёрнула ткань обратно, как будто ничего особенного не произошло.

Дразнит, зараза…

– Ладно, иди разбирайся со своими ходоками. Я пока присмотрю за твоими оболтусами, чтобы они тут без присмотра чего-нибудь не натворили. Маша с Потапычем должны быть в столовой, а Сизый наверняка там же крутится, выпрашивает у поварих второй обед и рассказывает им душераздирающие истории о своей тяжёлой судьбе.

– Спасибо, – я усмехнулся, представив эту картину. – Если он начнёт слишком уж надоедать, можешь его немного приморозить. Исключительно в воспитательных целях.

– С удовольствием.

Я направился к арке, и она окликнула меня, когда я уже почти скрылся за углом:

– Артём! Ты ведь помнишь, что мы не закончили? Меня оставили на самом интересном месте, и я, мягко говоря, не в восторге от такого поворота событий. Так что будь добр разобраться со своими делами побыстрее и вернуться, потому что я не собираюсь засыпать сегодня неудовлетворённой.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди, и её усмешка не оставляла никаких сомнений в том, что именно она имеет в виду и чего ждёт от сегодняшней ночи.

– Разберусь и вернусь, – сказал я. – Твоя комната, после полуночи. И сделай так, чтобы нас никто не побеспокоил, а то у меня уже начинает развиваться стойкая неприязнь к срочным новостям.

– Дверь заморожу так, что её не выбьет даже осадный таран, – пообещала она. – Окна тоже. А если какой-нибудь идиот всё-таки сунется, то закончит свои дни ледяной скульптурой у меня на подоконнике. В назидание остальным.

– Звучит как план.

Крикнул я напоследок и побежал.

Главный зал бань превратился в подобие полевого госпиталя, и даже магические светильники, которые обычно горели ровно и без копоти, сейчас мигали и потрескивали, будто сама атмосфера в комнате мешала им работать нормально. На лавках вдоль стен лежали четверо, и слово «раненые» к ним подходило примерно так же, как «слегка помятые» к жертвам обвала в шахте.

Первым я заметил молодого парня лет двадцати, у которого левая рука заканчивалась чуть ниже локтя бурым комком тряпок, бывших когда-то белыми. Лицо у него было серое и восковое, как у покойника на третий день, и только едва заметное движение груди говорило о том, что хоронить его пока рано. Хотя, судя по цвету кожи, это ненадолго.

Второй, мужик лет сорока и покрепче сложением, держал обеими руками повязку на животе и смотрел в потолок пустыми глазами человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждал, когда тело догонит сознание. Третий вообще не подавал признаков сознания, дышал с хрипом и бульканьем, а на губах у него пузырилась розовая пена, что означало пробитые лёгкие и билет в один конец, даже если бы сюда телепортировался лучший целитель Империи со всей своей свитой.

А вот четвёртого я узнал не сразу, потому что морщинистое лицо стало землисто-серым, будто из него выкачали всю кровь. Степан. Тот самый старик, который стал моим первым покупателем ещё в лавке Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего знакомства.

Потом мой взгляд сполз ниже, к правой ноге, и я понял, почему Марек написал «быстрее». От колена и ниже там было месиво из раздробленных костей и разорванной плоти, с белыми осколками, торчащими сквозь бурое мясо. Кто-то наложил жгут выше колена, грамотно и профессионально, но это была отсрочка приговора, а не помилование.

Марек стоял у дальней стены, целый, слава местным богам, но грязный с головы до ног, и лицо у него было такое, будто он не спал минимум трое суток, а потом ещё сутки провёл в компании, которую не выбирал.

Рядом с ним обнаружился Соловей, бледный как свежая побелка, с повязкой на голове, пропитавшейся бурым, и привалился он к стене так, словно без этой опоры немедленно сложится пополам и больше уже не встанет.

Между ними и лавками с ранеными работал личный лекарь мадам Розы, пожилой мужик с красными от недосыпа глазами и руками, которые двигались быстро и уверенно, несмотря на кровь по локоть. Настоящий профи, из тех, чьи услуги стоят столько, что большинство ходоков предпочли бы сдохнуть, чем платить. Впрочем, судя по тому, что лежало на лавках, некоторым из них это и предстояло.

– Хорошо, что быстро, – сказал Марек, шагнув мне навстречу и вытирая руки о штаны, хотя чище они от этого не становились.

– Что случилось?

Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и кивнул в сторону раненых.

– Эти шестеро пошли к гроту у Чёрного моря за травами. Ходоки каждый год туда таскаются перед сезоном дождей, собирают какую-то особую дрянь, которая растёт только там и только в это время. Дожди уже начались, так что им надо было успеть за день-два, иначе всё зальёт к чёртовой матери и жди следующего года.

Чёрное море. Я слышал про него от ходоков в лавке, и когда впервые услышал название, подумал о том, другом Чёрном море, солёном и курортном, с пляжами и красивыми набережными.

Но здесь название было буквальным, потому что вода в этом море действительно чёрная, цвета свежей нефти, густая и не отражающая свет вообще. Никто никогда не видел дна, а старожилы рассказывали, что если что-то туда уронишь, оно не тонет сразу, а медленно погружается, будто море раздумывает, принимать подарок или нет.

Это было одно из немногих мест за вторым порогом, куда твари почему-то не совались, то ли вода их отпугивала, то ли ещё что, и ходоки годами туда таскались и возвращались целыми.

– Обычно там относительно безопасно, – продолжил Марек, будто прочитав мои мысли. – Ну, насколько это слово вообще применимо к тому, что тебя ждёт за вторым порогом. Но в этот раз… – он потёр переносицу и тяжело выдохнул. – В этот раз в гроте загнездилась самка костогрыза. С выводком. Эти шестеро влезли прямо в логово с детёнышами, и мамаша, как ты понимаешь, гостям совершенно не обрадовалась.

– Шестеро, – повторил я, оглядывая лавки и пересчитывая тела. – А тут четверо. Или я за последний месяц разучился считать?

– Не разучился. – Марек отвёл взгляд и уставился куда-то в стену. – Двоих мы не довезли. Один умер на руках у Соловья, пока мы тащили их к городу, а второй… второй, кажется, был мёртв ещё до того, как мы их нашли, просто никто не хотел это признавать.

Повисла тишина, и я слышал только хриплое дыхание раненых да потрескивание магических светильников под потолком.

– Почему вы потащили их сюда, а не в Лекарню? – спросил я наконец.

Марек поднял на меня усталые глаза.

– В Лекарню? С такими ранениями? – он провёл ладонью по лицу. – Там работают неплохие ребята, не спорю, но это не их уровень. Оторванные конечности, распоротые животы, пробитые лёгкие… С таким справится только серьёзный специалист, а серьёзные специалисты в этом городе есть у четверых: у Кривого, у Щербатого, у коменданта и у мадам Розы.

Он кивнул в сторону Степана.

– Щербатый до сих пор на вас в обиде за ту историю, с Кривым у вас тоже, насколько я понимаю, отношения не то чтобы тёплые, а комендант, судя по тому, что про него рассказывают, в принципе мудак, каких поискать. Так что выбор был невелик. К тому же старик всю дорогу шептал ваше имя. Сначала я думал, бредит от боли, но он повторял и повторял, «Морн, Морн, отвезите к Морну». А у вас с мадам Розой вроде как неплохие отношения наладились, так что…

Он развёл руками, мол, сами видите.

Неплохие отношения – это, конечно, громко сказано, учитывая, что мы с ней до сих пор ни разу не виделись лично, и вся наша «дружба» сводилась к тому, что Карина передавала сообщения туда-сюда. Но в Сечи, как понимаю, и такое прокатывало.

Я посмотрел на Степана. Глаза закрыты, дыхание ровное, грудь поднимается медленно и размеренно, и не поймёшь толком, в сознании он или уже нет, спит или просто ушёл так глубоко в себя, что внешний мир до него больше не дотягивается.

– Он мой первый покупатель, – сказал я, перехватив вопросительный взгляд Марека. – Ещё с лавки Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего с ним знакомства. Пришёл, притащил какую-то добычу, и я её у него взял. С тех пор носил товар только мне и обещал привести других.

– Привёл? – спросил Марек.

Я не ответил сразу. Вместо этого обвёл взглядом лавки с ранеными, и что-то холодное сжалось у меня в груди, когда я начал узнавать лица.

– Привёл, – сказал я наконец. – Вон тот, без руки, это младший из братьев Хрусталёвых. Рядом с ним, с распоротым животом, Одноглазый Митяй. Тот, что с пробитыми лёгкими, это Кузьмич. А старший Хрусталёв, выходит, там остался…

Я посмотрел на изуродованную ногу Степана, потом перевёл взгляд на лекаря, который как раз закончил с повязкой на животе Митяя и теперь выпрямлялся, вытирая руки о и без того заляпанный передник. Он заметил, что я смотрю, и повернулся ко мне, уже качая головой ещё до того, как я успел открыть рот.

– Говорите как есть, – сказал я, кивнув на лавки. – Какие у них шансы? Вытянете или мне уже сейчас начинать думать о том, где копать четыре могилы?

Лекарь провёл ладонью по лицу, размазывая чужую кровь по щеке, и тяжело выдохнул.

– Вытяну ли я четверых умирающих, у которых на двоих один комплект внутренностей и полторы работающие руки? – он невесело усмехнулся и покачал головой. – Если честно, господин Морн, обычными методами я разве что продлю им агонию на пару дней, не больше. К примеру, вон тот, – он кивнул в сторону Кузьмича, – уже почти там, куда мы все когда-нибудь попадём, и это вопрос нескольких часов. Хрусталёв протянет подольше, но заражение крови его доконает раньше, чем культя начнёт заживать. А у Митяя внутри такая каша, что я искренне удивляюсь, почему он вообще ещё дышит.

Он перехватил мой взгляд и чуть пожал плечами, упреждая вопрос:

– Не удивляйтесь, господин, что я знаю их по именам. Память на лица у меня отличная, а эти четверо не первый год в Сечи крутятся, так что кто ж тут ходоков не знает.

– А если попробовать не обычными методами? – спросил я, и лекарь замер.

Его взгляд скользнул куда-то в сторону, к кожаной сумке у стены, и я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Молчал он несколько секунд, явно прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, но потом всё-таки нехотя кивнул.

– Есть кое-что, – признал он. – Артефакты, два комплекта повышенной регенерации. С ними я вытащу троих, а может и всех четверых, если не случится ничего совсем уж паршивого. Но…

– Но?

– Но они принадлежат мадам Розе, – вздохнул Лекарь. – И использовать их без её прямого разрешения я не имею права. Это раз. А два – при всём моём уважении к этим людям, господин Морн, у них точно нет денег на такое лечение.

– Сколько?

– За всех четверых? – он прикинул что-то в уме, шевеля губами. – Тысяч пять-семь золотом, и это если без осложнений. Износ артефактов, расходники, моя работа… Сумма, которую большинство ходоков за всю жизнь не заработают, даже если будут таскать добычу каждый божий день.