Текст книги "Восхождение Морна. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– Артефакты при вас?

– При мне, – он снова покосился на сумку. – Я их всегда с собой ношу, мадам настаивает. Мало ли кто-то из её людей пострадает и потребуется срочное лечение…

– Тогда в чём проблема? Доставайте и работайте.

Лекарь уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть с крыши головой вниз.

– Господин Морн, вы меня не слышите? Я не могу использовать артефакты мадам Розы без её разрешения. Это её собственность, её деньги, её…

– Я сам поговорю с мадам Розой, – перебил я. – И улажу вопрос с оплатой. Считайте, что это под мою личную ответственность.

Он замолчал и посмотрел на умирающих, и я видел, как за его глазами идёт борьба: страх перед хозяйкой и её гневом с одной стороны, а с другой – четверо людей, которых он мог спасти, но не спасал, потому что боялся последствий.

– Господин Морн, – сказал он наконец, и голос его звучал устало, – я ценю ваше благородство, правда ценю. Но если мадам Роза решит, что я превысил полномочия…

– Не решит.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда, что я Морн, – я шагнул ближе, и он невольно отступил на полшага. – И слово Морна кое-что значит даже здесь, на краю мира. Если я говорю, что оплачу – значит, оплачу. Если я говорю, что улажу – значит, улажу. А если вы через минуту не начнёте работать, то этот разговор станет последним, что услышат эти четверо перед смертью.

Лекарь помолчал ещё пару секунд, потом махнул рукой.

– Ладно, – сказал он наконец и тяжело вздохнул. – Ладно, господин Морн. Только из уважения к вашему роду. Но если мадам будет недовольна…

– Она не будет.

– Хотелось бы верить, – он повернулся к сумке и начал доставать артефакты, раскладывая их на столике. – Что-то ещё?

– Да. Можете привести в чувство Степана? Мне нужно с ним поговорить.

Лекарь обернулся, посмотрел на старика, на его изуродованную ногу, и неожиданно хмыкнул.

– Степана-то? Легко. Знаете, господин Морн, его рана выглядит очень плохо, но из четвёрки именно он в наименьшей опасности. Кость раздроблена, мясо в клочья, выглядит как после мясорубки – но крупные сосуды целы, заражения нет, и если я займусь им в ближайший час, то даже с обычным лечением сохраню ему ногу. Повезло старику, если это можно назвать везением.

Он порылся в сумке, достал небольшой пузырёк с мутной жидкостью цвета болотной тины и подошёл к Степану. Приподнял старику голову, влил содержимое в рот и придержал, пока тот не сглотнул.

– Сейчас очнётся. Только много не разговаривайте, господин Морн, ему сейчас покой нужен, а не допросы.

– Понял.

Лекарь кивнул и направился к Кузьмичу, на ходу активируя первый артефакт. Камень в его руке засветился мягким зеленоватым светом, и я почувствовал, как по комнате прошла волна тепла, будто кто-то открыл дверь в натопленную баню.

Я остался у лавки Степана, глядя на его лицо и ожидая признаков пробуждения.

Прошло секунд десять, может пятнадцать, и веки старика дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее, и наконец глаза открылись, мутные и расфокусированные, но живые. Он заморгал, пытаясь понять, где находится, взгляд заметался по потолку, по стенам, по лицам вокруг, а потом остановился на мне.

Я видел, как паззл складывается у него в голове, как отдельные куски встают на свои места: боль, страх, дорога, бани, моё лицо. И когда они встали, он рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать.

Пальцы старика вцепились в мой рукав мёртвой хваткой, костяшки побелели от напряжения, и голос, хриплый и срывающийся, прорвался сквозь стиснутые зубы:

– Г-господин Морн… я… я видел…

Он закашлялся, и я почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью.

– Видел своими глазами, господин… там, в гроте… за логовом твари…

Его глаза горели лихорадочным блеском, и в них было что-то такое, чего я раньше не замечал ни у кого из ходоков. Не страх, не боль, не отчаяние человека, который чудом выжил и теперь пытается осознать случившееся. Что-то большее. Что-то, ради чего он готов был ползти сюда с раздробленной ногой, теряя кровь с каждым шагом, лишь бы успеть сказать.

– Такое сияние… это был ОН, господин… – выдохнул он, и его хватка на моём рукаве стала ещё крепче. – Я нашёл ЕГО!

Глава 5
Сердце Бездны

– Сердце… – он сглотнул, облизнул потрескавшиеся губы. – Сердце Бездны, господин Морн. Я его видел…

Название мне ничего не говорило. Какой-то артефакт, судя по пафосу, но мало ли в этом мире штуковин с громкими именами и сомнительной репутацией.

А вот Марек отреагировал так, будто ему сообщили о конце света.

Он дёрнулся от стены, забыв про усталость и грязь, и его лицо побелело за какую-то секунду. За всё время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы его что-то выбивало из колеи. Ни бандиты, ни твари, ни моя манера вести переговоры. Сейчас же капитан смотрел на умирающего старика так, словно тот держал в руках ключи от рая.

Очень интересно.

– Старик, – голос Марека звучал глухо и хрипло. – Ты уверен?

Степан повернул голову, и это движение далось ему с трудом. Я видел, как напряглись жилы на шее и как дрогнули веки от боли.

– Уверен, – он говорил медленно, экономя силы на каждом слове. – Эту штуку любой ходок узнает. Мы все выросли на байках о ней, все видели картинки, все мечтали однажды найти его и обогатиться. Поверь, капитан. Я знаю, на что смотрел.

Он замолчал, переводя дыхание.

– Кристалл, – продолжил Степан, посмотрев на меня. – Размером с кулак. Синий, с огнём внутри. Огонь горит сам по себе, без топлива, без магии. Я видел его своими глазами. Там, в гроте. В расщелине за логовом костогрыза.

Судя по тому, как Марек забыл дышать, это было что-то посерьёзнее обычного магического хлама.

– Ладно, – сказал я, переводя взгляд с одного на другого. – Судя по вашим лицам, я единственный здесь, кто не знает, что это за штука. Просветите невежду?

Марек посмотрел на меня без удивления.

– Неудивительно, что вы не помните, господин. Эта история настолько старая, что давно превратилась в детскую сказку. Из тех, что няньки рассказывают малышам перед сном, а взрослые люди пропускают мимо ушей, потому что какой смысл забивать голову выдумками.

Он провёл ладонью по лицу и прислонился к стене, словно для рассказа ему нужна была опора.

– Тысячу лет назад, ещё до Империи, здешними землями правил король Владимир Железнорукий. В хрониках его чаще называют Владимиром Кровавым, и оба прозвища он заслужил сполна. Мёртвые земли тогда только появились, Катастрофа случилась при его отце, и молодой король поклялся сделать то, на что старик не решился. Очистить заразу, вернуть людям их дома, стать героем, о котором будут петь песни тысячу лет.

Марек говорил ровно, как человек, который рассказывает историю, слышанную с детства столько раз, что каждое слово отпечаталось в памяти намертво.

– У Владимира был козырь. Лезвие Погибели, меч, выкованный, если верить легендам, самими богами. А сердцем этого меча было Сердце Бездны. Кристалл размером с кулак, синий, с огнём внутри, который горел сам по себе, без топлива и магии. Говорят, он светился так ярко, что на него больно было смотреть, и тепло от него чувствовалось даже сквозь ножны. А ещё рассказывают, что этот кристалл давал своему владельцу силу десяти магов, что клинок с ним в рукояти мог разрезать любую броню и убить любую тварь одним ударом. Что с таким оружием Владимир был непобедим.

Он помолчал.

– Король собрал армию, какой эти края не видели ни до, ни после. Пятьдесят тысяч солдат, две тысячи магов, весь цвет знати. Люди шли за ним добровольно, потому что верили в него и в его чудо-меч. И в летний рассвет армия вошла в Мёртвые земли. Лес копий до горизонта, знамёна на ветру, и сам король во главе колонны, со сверкающим клинком в руках.

Я слушал молча. По голосу Марека было слышно, что эту историю он впервые услышал ещё ребёнком и с тех пор помнил каждое слово.

– В сказках обычно на этом месте герой побеждает зло и возвращается домой, – продолжил он. – Но здесь всё произошло иначе. Ни один человек из пятидесяти тысяч не вышел обратно, и когда через неделю стало ясно, что что-то пошло не так, за ними послали разведчиков. Те нашли только пустые доспехи и кости, разбросанные по земле без всякого порядка. Ни следов битвы, ни тел врагов, ни малейшего намёка на то, что там случилось. Пятьдесят тысяч человек просто исчезли вместе с королём и его артефактным мечом, будто их никогда не существовало.

Я посмотрел на Степана. Старик слушал с закрытыми глазами, и на его губах играла слабая улыбка человека, который знает эту историю не хуже Марека.

– С тех пор Сердце Бездны стало легендой, – продолжил капитан. – Сначала его искали всерьёз, снаряжали экспедиции, обещали награды. Потом, когда все искатели сгинули следом за армией Владимира, интерес угас. История обросла подробностями, которых никто не мог проверить, превратилась в байку для костра, а потом и вовсе стала детской страшилкой.

Он посмотрел на Степана.

– Но каждый ходок в Сечи знает эту сказку наизусть. Потому что каждый ходок втайне мечтает, что однажды наткнётся на синий кристалл с огнём внутри.

Тысячу лет этот кристалл считался красивой сказкой для идиотов, которым больше нечем забивать голову. А теперь полумёртвый старик с ногой, больше похожей на фарш, утверждает, что видел его своими глазами.

Тут два варианта: либо у него от кровопотери начались галлюцинации, либо мне только что на голову свалилось такое сокровище, за которое Кривой, Ефим и мадам Роза перегрызли бы друг другу глотки.

– Степан, – я присел рядом с его лавкой и понизил голос. – Расскажи подробнее. Где именно ты его видел?

Старик открыл глаза, и я видел, как ему тяжело фокусировать взгляд.

– Грот у Чёрного моря, – он говорил медленно, выдавливая каждое слово. – За Серым Зубом. Мы пришли за травами, как каждый год перед дождями. Обычно там безопасно, твари не суются к воде.

Он сглотнул, и я заметил, как дёрнулся кадык на его тощей шее.

– Но в этот раз в гроте загнездилась самка костогрыза. С выводком. Мы не знали, полезли прямо в логово, а там… – он замолчал, и взгляд его расфокусировался на секунду, уплывая куда-то в недавний кошмар. – Там, за логовом, расщелина в полу. Глубокая, без верёвок не спуститься. И на дне…

Он снова сглотнул.

– Свет. Синий свет, такой яркий, что глазам больно. И тепло оттуда шло, я чувствовал его кожей даже с края расщелины. Это оно, господин. Я знаю, что это оно.

– Вы пытались достать его?

– Хотели, – Степан закрыл глаза, и по его лицу прошла судорога боли. – Но не успели. Из логова полезли твари, и началось… началось такое…

Он замолчал, и я не стал давить. По его лицу было видно, что воспоминания о том бое даются ему тяжелее, чем боль в ноге.

– Старший Хрусталёв погиб первым, – сказал он наконец, и голос его стал глухим и безжизненным. – Тварь прыгнула ему на спину и перегрызла горло, прежде чем кто-то успел моргнуть. А потом всё смешалось. Кровь, крики, визг этих тварей… Я даже не помню, как выбрался. Помню только, что полз куда-то, а нога уже не слушалась, и кто-то тащил меня за шиворот, и голос вашего капитана орал, чтобы мы шевелились.

Марек кивнул.

– Мы с Соловьём возвращались с разведки, когда услышали крики. Прибежали на звук и… – он махнул рукой в сторону раненых. – Сами видите, что застали. Еле вытащили тех, кто ещё дышал.

Я помолчал, переваривая услышанное. История складывалась интересная, но один вопрос не давал мне покоя.

– Степан, – я снова повернулся к старику. – Почему я? Почему ты позвал именно меня и рассказал всё это мне, а не кому-то другому?

Старик открыл глаза и посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли той мути, что затуманивала его минуту назад. Сейчас он смотрел ясно и трезво, как человек, который давно всё обдумал.

– Потому что мы сами туда не доберёмся, господин. Не с моей ногой, не с тем, что осталось от ребят. Нам нужна помощь. Сильная помощь, с оружием и магией.

Он сглотнул.

– А если мы попросим помощи у кого-то из местных… – он покачал головой. – То как только мы укажем дорогу, там и останемся. В той же пещере, рядом с костями Хрусталёва. Мёртвые свидетели не претендуют на долю, господин. И секретов не выбалтывают.

Циничная логика, но железная. За такой куш любой из авторитетов Сечи перешагнул бы через трупы, не моргнув глазом. Это я понимал даже без дара, который подсказывал мне, что старик говорит чистую правду.

– А я, значит, другой?

– Вы другой, – Степан кивнул. – Я чувствую таких людей, господин Морн. Весь месяц носил вам добычу, смотрел, как вы торгуете, как разговариваете с людьми, как держите слово. Вы человек чести. Редкая порода в этих краях, почти вымершая. Но я её узнаю, когда вижу.

Я посмотрел на остальных раненых. Младший Хрусталёв лежал без сознания, бледный как покойник. Митяй смотрел в потолок пустыми глазами, и непонятно было, слышит он нас или уже нет. Кузьмич хрипел, и лекарь как раз склонился над ним, делая что-то с артефактом.

Трое свидетелей, которые знают про кристалл. Трое людей, которые могут проболтаться, стоит им прийти в себя. Любой из них может ляпнуть лишнее лекарю, а тот передаст мадам Розе, а дальше… дальше информация расползётся по Сечи как огонь по сухой траве, и к гроту у Чёрного моря выстроится очередь из желающих.

Степан умный. Он понимает цену молчания. Но остальные?

Я поймал взгляд Марека и чуть кивнул в сторону раненых.

– Ты понимаешь, за чем нужно проследить?

Марек ответил не сразу. Несколько секунд он смотрел на меня, потом на Степана, потом на остальных, и я видел, как за его глазами работает мысль, складывая два и два.

– Понимаю, господин, – сказал он наконец. – Я прослежу за ними.

Ни лишних вопросов, ни уточнений. Хороший человек Марек. Надёжный. Такие на дороге не валяются.

Я хотел спросить что-то ещё, но тут взгляд Степана скользнул куда-то за моё плечо и застыл. Лицо его изменилось так резко, будто кто-то переключил рубильник, и вместо усталости и боли на нём проступил голый, животный ужас.

– Нет, – выдохнул он. – Нет, нет, нет…

Я обернулся. В дальнем углу комнаты лекарь склонился над Кузьмичом, и в его руках мягко светился артефакт, заливая угол зеленоватым сиянием. Целительная магия, ничего особенного. Я сам приказал ему начать работу, пока разговаривал с Мареком.

Но Степан смотрел на этот свет так, словно увидел собственную смерть.

Он попытался приподняться на лавке, рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать. Пальцы старика вцепились в мой рукав, и голос его сорвался на хрип:

– Господин Морн… что вы наделали? Это же… это артефакты мадам Розы, это же…

– Я приказал лечить вас, – сказал я ровно. – Потому что без лечения твои друзья бы погибли…

– Да лучше бы мы сдохли! – он почти кричал, и в его глазах блестело что-то похожее на слёзы. – Вы не понимаете, господин! Вы не понимаете, на что нас обрекли!

Я не успел ответить. Глаза Степана закатились, тело обмякло, и он повалился обратно на лавку. Слишком много крови потерял, слишком много сил потратил на разговор, слишком сильный шок от увиденного. Удивительно, что он вообще продержался так долго.

Я уложил его поудобнее и выпрямился. Лекарь уже шёл к нам через комнату, вытирая руки о заляпанный передник, и по его лицу было видно, что он давно ждал этого момента.

– Вот поэтому, господин Морн, – сказал он устало. – Вот поэтому я и не хотел начинать без разрешения мадам.

– Объясните.

Лекарь тяжело вздохнул и огляделся по сторонам. За окном догорал закат, и тени в комнате становились всё гуще, наползая на стены и лица раненых.

– Лечение стоит денег, господин, – сказал он наконец. – Больших денег. За всех четверых выйдет тысяч пять-семь золотом, это если без осложнений. У ходоков таких сумм нет и никогда не будет.

– Я уже сказал, что оплачу.

– Вы сказали, – он кивнул. – Но они-то об этом не знают. Они знают только одно: за ними теперь долг, который им не выплатить до конца жизни.

Я посмотрел на Степана, на его искажённое ужасом лицо, и кое-что начало складываться в голове.

– Ссуда?

– Именно, – лекарь криво усмехнулся. – Вижу, вы быстро схватываете. Ссуда, да. Единственный способ для ходока оплатить серьёзное лечение – это взять в долг у кого-то из сильных людей города. Триста золотых на лечение, пятьсот на протез, тысяча на что-то посерьезнее. Звучит как помощь в трудную минуту, правда?

– Но условия такие, что лучше бы её не было.

– Десять процентов в месяц, – лекарь поднял палец. – Кажется терпимо. Тридцать золотых с трёхсот, можно справиться. Только вот средний ходок зарабатывает двадцать пять в месяц, если ему везёт. А везёт не каждый месяц, господин. Иногда неделями сидишь без работы, потому что погода дрянь, или твари расплодились, или просто не нашёл ничего ценного. А процент капает каждый божий день, ему плевать на погоду и на тварей.

Я молча кивнул. Математика простая и безжалостная. Через год долг вырастет вдвое, через два утроится, и в какой-то момент человек понимает, что выбраться уже невозможно.

– И тогда начинается настоящее веселье, – продолжил лекарь, и в его голосе прорезалась горечь. – Работаешь на того, кто дал ссуду. Не на себя – на него. Ходишь туда, куда скажут, несёшь то, что прикажут, делаешь то, что велят. До самой смерти, потому что выплатить долг невозможно в принципе.

– А формально это не рабство.

– Формально это «добровольные долговые обязательства», – лекарь развёл руками. – Никто никого не заставлял. Человек сам пришёл, сам попросил, сам подписал бумаги. А что условия такие, что из них не выбраться – так это уже не проблема властей. По бумагам-то всё по закону.

Он помолчал, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал тише.

– Но это ещё не самое страшное, господин. Самое страшное – это семьи. У Митяя жена и двое детей, у Кузьмича старуха-мать, которая без него не проживёт и месяца. Когда ходок влезает в долг, семья отвечает вместе с ним. Жена идёт работать прачкой за гроши, дети вместо школы бегают на побегушках, старики продают последнее, что у них есть. И всё это уходит на проценты, которые всё равно растут быстрее, чем они успевают платить.

Я посмотрел на Хрусталёва младшего, на его бледное, почти мёртвое лицо. Двадцать три года, культя вместо руки, и где-то в Нижнем городе наверняка есть мать или сестра, которая ещё не знает, что её жизнь только что превратилась в ад.

– А потом ходок погибает, – продолжил лекарь. – Рано или поздно это случается со всеми, такая уж работа. И долг переходит на семью целиком. Вдова с детьми, которая и так еле сводила концы с концами, теперь должна тысячи золотых. Как думаете, что с ними происходит?

Я не ответил, так как и без этого всё было понятно.

– И зачем тогда они вообще сюда едут? – спросил я вместо этого. – Зная всё это, зачем лезут?

Лекарь посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем люди дышат.

– А куда им деваться, господин? В мирное время человеку с мечом и слабым даром не заработать. Охранником в караван? Гроши. В городскую стражу? Ещё меньше, и начальство будет душу вынимать за каждую мелочь. А Мёртвые земли… – он развёл руками. – Это золотое дно для тех, кому повезёт. Каждый ходок знает историю про парня, который нашёл редкие ингредиенты и купил себе дом в столице. Или про ватагу, которая наткнулась на залежи кристаллов и разбогатела за одну ходку. Байки, конечно, в основном. Но люди верят, потому что хотят верить.

Он помолчал.

– К тому же тут хватает таких, кому в родных краях стало слишком жарко. Убийцы, воры, должники, дезертиры, опозоренные дворяне… Сечь не спрашивает, откуда ты пришёл и что натворил. Здесь важно только одно – готов ли ты идти за стену. А таких желающих всегда в достатке. Авантюристы, искатели лёгких денег, отчаянные дураки. Одни уходят, приходят другие. Бесконечный поток мяса для Мёртвых земель.

Лекарь замолчал на секунду, глядя на раненых, и когда заговорил снова, голос его стал глуше.

– Вот так и живём, господин Морн. Ходоки гибнут в Мёртвых землях, их семьи превращаются в рабов, а сильные люди города становятся ещё богаче.

Что-то в его голосе изменилось. Он говорил уже не как слуга, объясняющий хозяину местные порядки, а как человек, который слишком долго молчал и наконец нашёл того, кому можно выговориться.

– Знаете, что самое паршивое? – он понизил голос почти до шёпота и шагнул ближе. – То, что так не должно быть. В любом нормальном городе Империи есть лекари-маги. Не такие как я, а настоящие целители с великим даром. Они лечат быстро, относительно недорого и без всяких артефактов. Сломанная нога? День-два и ходишь. Распоротый живот? Неделя, и как новенький.

– Но в Сечи таких нет.

– В Сечи таких нет, – он кивнул. – Официально – потому что никто не хочет ехать в эту дыру на краю света. Кому охота жить рядом с Мёртвыми землями, когда можно открыть практику в столице и грести золото лопатой?

– А неофициально?

Лекарь замолчал и посмотрел мне в глаза. Долго, оценивающе, словно решая, можно ли мне доверять. Потом вздохнул и заговорил ещё тише, так что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать.

– Неофициально… ходят слухи, что их сюда просто не пускают. Что каждый раз, когда какой-нибудь молодой целитель решает поехать в Сечь помогать людям, с ним случается… несчастье. То караван ограбят по дороге, то документы потеряются, то сам целитель вдруг передумает и уедет обратно. Слишком много совпадений, господин, чтобы это были совпадения.

– Кому это выгодно?

– А вы подумайте, – он горько усмехнулся. – Если в Сечи появятся нормальные целители, весь этот бизнес с ссудами накроется медным тазом. Зачем влезать в кабалу, если можно вылечиться за сотню золотых вместо тысячи? Сильные люди города потеряют свои денежные потоки, потеряют рабочую силу, потеряют власть над ходоками. Думаете, они это допустят?

Я молчал, переваривая услышанное. Система, которая превращала помощь в ловушку. Долги, из которых невозможно выбраться. Семьи, которые расплачиваются за мёртвых. И где-то наверху – люди, которые всё это устроили и поддерживают, потому что им так удобнее.

– А ходоки? – спросил я. – Их это устраивает?

– А кого волнует, что устраивает ходоков? – лекарь пожал плечами. – Для местных авторитетов мы все тут – мусор. Расходный материал, который рано или поздно сдохнет в Мёртвых землях. Одни уйдут, придут другие. Бесконечный поток дураков, которые надеются разбогатеть, а вместо этого обогащают тех, кто сидит наверху.

Он замолчал, и в тишине я слышал только хриплое дыхание раненых и далёкий смех откуда-то из главного зала бань. Там продолжалась обычная жизнь: выпивка, девочки, музыка. А здесь четверо людей балансировали между жизнью и смертью.

И теперь я понимал, почему Степан так испугался, увидев артефакты мадам Розы. Почему кричал «лучше бы сдохли». Он не знал, что я заплачу за них сам. Он видел только одно: чужие артефакты, чужое лечение, и долг, который повиснет на нём и его товарищах до конца жизни. Тридцать лет в этой системе научили его, что бесплатной помощи не бывает, а за каждую протянутую руку приходится платить втридорога.

Ничего страшного. Очнётся – объясню. А пока пусть лекарь делает свою работу.

Я смотрел на раненых и думал. Не о деньгах, с ними как раз всё просто. Я думал о системе, которую только что увидел изнутри. О ссудах под десять процентов. О семьях, которые расплачиваются за мёртвых. О целителях, которых не пускают в город, потому что кому-то наверху так удобнее. О людях, которые предпочитают сдохнуть, лишь бы не попасть в кабалу.

Красивая система. Отлаженная, эффективная, работающая как часы уже много лет. И кто-то очень влиятельный заинтересован в том, чтобы она продолжала работать.

Жаль только, что этот кто-то не учёл одного.

Меня.

– Наследник, – голос Марека вырвал меня из раздумий. – Я знаю это выражение на вашем лице. Вы что-то задумали.

– С чего ты взял?

– Вы так же смотрели перед тем, как вступиться за эту тварь Стрельцову. И перед тем, как пойти договориться с Кривым. И перед тем, как…

– Ладно, ладно, – я усмехнулся. – Поймал.

– И что на этот раз?

Я посмотрел на раненых, потом на лекаря, потом на дверь, за которой продолжалась обычная жизнь Сечи со всеми её ссудами, долгами и кабалой.

– На этот раз, – сказал я, – я собираюсь взять этот город за глотку и вытрясти из него всё дерьмо до последней капли.

А заодно и неплохо заработать…