Текст книги "Восхождение Морна. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Чичерин

Соавторы: Сергей Орлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 17
Накануне

Неделя пролетела так, как пролетают недели, когда дел больше, чем часов в сутках: быстро, грязно и с ощущением, что ты не столько живёшь, сколько бежишь по горящей крыше, перепрыгивая с балки на балку и надеясь, что следующая не рухнет.

Передо мной на прилавке лежала стопка листов, исписанных мелким, аккуратным почерком Игната, и я изучал их с чувством, которое обычно испытываешь, когда случайно заглядываешь в голову гения и понимаешь, что твоя собственная голова по сравнению с этим – чердак с пыльным хламом. Таблицы, формулы, схемы с пометками на полях, где каждая цифра была обоснована и каждый вывод подкреплён расчётом.

Игнат работал всего семь дней. Семь дней, и превратил мою сырую идею о страховках в систему, от которой у человека Розы, сухого педантичного типа по имени Вальтер, который поначалу смотрел на девятнадцатилетнего парня с выражением «мальчик, тебе рано играть во взрослые игры», к третьей встрече уже блестели глаза и подрагивали пальцы.

Пять категорий риска, от «ближний обход» до того, что Игнат с убийственной прямотой назвал «статистически нежизнеспособные маршруты». Формулы расчёта взносов, привязанные к зонам, сезонам и составу группы. Схема проверки страховых случаев с участием Гильдии ходоков как независимого арбитра. Защита от мошенничества через систему поручителей, где каждый ходок отвечает за двоих знакомых, а те за него.

Вальтер принял схему почти без правок. Мадам Роза, через которую пока шли все финансовые расчёты нашего партнёрства, передала через него одно слово: «Одобрено». Страховки были готовы к запуску, первых клиентов мы ждали через три дня, и если хотя бы десятая часть ходоков Сечи согласится, ежемесячный оборот перекроет выплаты с запасом.

Я отложил листки и откинулся на стуле, разглядывая потолок лавки, где влага уже оставила тёмные разводы, потому что сезон дождей наконец добрался до Сечи и теперь методично вымачивал город по швам. За окном барабанил дождь, и улица блестела в свете фонарей, как спина мокрой жабы.

Семь дней, а от Соловья ни строчки.

Дорога до баронств – шесть-семь дней верхом, если погода не подкинет сюрпризов, а в сезон дождей она подкидывает их с энтузиазмом пьяного жонглёра. Значит, он мог только-только добраться, а мог и застрять где-нибудь на размытом тракте, пережидая, пока вода сойдёт. Нервничать было рано, но не думать об этом я уже не мог, и эта мысль сидела где-то на краю сознания, как заноза, которую чувствуешь, но не можешь нащупать.

Ладно. Если через три дня весточки не будет – начну беспокоиться. А пока есть дела поважнее.

Завтра арена.

Письмо из канцелярии директора пришло несколько дней назад, аккуратно запечатанное, с официальным штампом и формулировками, от которых за километр несло пылью и параграфами. Дмитрий Коль, как оскорблённая сторона, воспользовался своим правом и выбрал формат поединка: три на три, без ограничений в применяемом оружии, зельях и артефактах.

Три на три – это ожидаемо. Коль не дурак, вернее, не совсем дурак, и понимает, что один на один я его размотаю, потому что скорость и техника бьют грубую силу в девяти случаях из десяти. Но «без ограничений» – вот это уже интереснее. Формулировка, которая пахла не Колем, а кем-то поумнее, потому что бритоголовому быку такие тонкости в голову не приходят сами по себе.

«Без ограничений» – значит, что можно использовать зелья, артефакты, и может быть что-то ещё, о чём я пока не знаю. Кто-то его консультирует, кто-то снабжает, и у этого кого-то есть деньги и мотивация.

Злата? Вполне возможно. После публичного унижения во дворе она пошла прямиком к Колю, и с тех пор они ходили парой так демонстративно, что не заметить мог только слепой. Она наконец покормила своего цепного пса, и теперь пёс готов был грызть кого угодно по первому свистку.

Но был ещё вопрос, который не давал мне покоя. С Колем будет ещё двое, и я понятия не имел, кого именно он притащит. Из четверых братков, которые полезли на меня в коридоре, трое до сих пор хромали, а четвёртый при виде меня вжимал голову в плечи и делал вид, что его тут нет, так что из привычной свиты набирать было особо некого.

По правилам Академии участвовать в поединке могли только студенты или преподаватели, и это немного сужало круг. Преподаватели не ввяжутся, потому что ни одному здравомыслящему человеку не захочется портить отношения с представителем Великого Дома ради бритоголового студента с проблемами самоконтроля. С ними понятно.

Оставались студенты, и тут расклад был немного интереснее. С холодным оружием в Сечи умели управляться многие, это всё-таки приграничье, а не столичная академия для благородных девиц, но магически сильных было не так много, и почти все они учились на последних курсах. Вопрос в том, кого из них Коль сумел уговорить, или кто уговорил их за него.

О моей команде вся Академия знала уже давно, да и скрывать было нечего. У меня, по правде, особого выбора и не было: Сизый и Серафима, те двое, кто пошёл бы за мной на арену без вопросов и без оговорок. Коль видел тот же расклад, что и все остальные, и наверняка готовился именно под нас. А вот я его карты не видел, и эта слепая зона раздражала больше, чем хотелось бы признавать.

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошла Серафима, мокрая настолько, что вода стекала с неё ручейками и собиралась лужицей прямо на пороге. Капли дрожали на кончиках заострённых ушей, и она вытирала лицо рукавом с таким остервенением, будто дождь нанёс ей личное оскорбление.

– Четвёртый день, – сказала она вместо приветствия, стаскивая плащ и швыряя его на крючок у двери. – Четвёртый день этот город пытается меня утопить. Я криомант, в конце концов, а не рыба.

Она провела рукой по волосам, отжимая воду, и мокрая мантия Академии обтянула её так, что вырез, и без того не самый скромный, обрисовал всё, что обычно оставалось на уровне воображения. Серафима перехватила мой взгляд и замерла с рукой в волосах.

– Мои глаза выше, Морн.

– Я смотрел на твою печать. Она ярче, чем неделю назад. Ты прогрессируешь.

– Разумеется, прогрессирую, – она подошла к прилавку и облокотилась на него, скрестив руки. – А ты сидишь тут и листаешь бухгалтерию, вместо того чтобы готовиться к поединку, который состоится уже завтра.

– Я готов.

– Вот это меня и беспокоит. Люди, которые говорят «я готов» за день до боя, обычно не готовы ни к чему.

Колокольчик звякнул снова, и на этот раз в лавку ввалился Сизый, отряхиваясь от дождя так, что брызги полетели во все стороны и склянки на ближайшей полке жалобно звякнули. Серафима шарахнулась, но капли уже осели на её мантии, и температура в комнате упала ещё на пару градусов.

– Пернатое недоразумение, – процедила она сквозь зубы, стирая воду с лица. – Ты не мог отряхнуться на улице?

– Там дождь, – проворчал Сизый. – Зачем мне оттряхиваться на улице, если там льёт? Это не логично!

– Пф… ты и логика – это два слова, которые никогда не должны стоять в одном предложении.

Сизый проигнорировал её с достоинством, которое можно было бы назвать королевским, если бы не мокрые перья, торчащие в разные стороны, и открыл клюв, чтобы сказать что-то ещё, но тут из подсобки появилась Варя.

Младшая сестра Игната освоилась в лавке за неделю так, будто родилась среди склянок и пучков сушёных трав. Тёмные волосы заплетены в аккуратную косу, фартук Надежды подвязан на три узла, чтобы не волочился по полу, а выражение лица такое, с каким обычно ходят главные бухгалтеры крупных торговых домов: спокойное, собранное и не терпящее возражений.

Сизый её не заметил. Он вообще редко замечал что-либо мельче себя, если оно не представляло непосредственной угрозы, и потому спокойно протянул когтистую лапу к полке с готовыми снадобьями, где в аккуратном ряду стояли склянки с ярлычками, написанными Надеждиным почерком. То ли хотел посмотреть, то ли понюхать, то ли просто не мог пройти мимо чего-нибудь, не потрогав.

– Руки, – сказала Варя.

Сизый замер с вытянутой лапой и медленно повернул голову.

– Чего?

– Руки. Вы их мыли?

– Я только что под ливнем полчаса шёл, – Сизый произнёс это с таким оскорблённым величием, будто ему предложили доказать, что он умеет дышать. – Меня дождь помыл. Причем целиком, с головы до хвоста. Куда ещё чище-то?

Варя даже не моргнула.

– Дождь вас помыл, а когти кто чистил? Один загрязнённый образец портит целую партию, а партия зелий регенерации стоит тридцать золотых. Так что щётка и мыло у раковины.

– Слышь, мелкая…

– Не мелкая, а Варвара Перова! Помощница алхимика. А вы – голубь-химера, который сейчас пойдёт мыть свои когти. Причём с мылом.

Сизый посмотрел на свои когти, потом на Варю, потом на меня, и в жёлтых глазах его читалась растерянность. Его впервые в жизни строила двенадцатилетняя девочка, и самое страшное заключалось в том, что она при этом ни разу не повысила голос и ни разу не отвела взгляд.

– Братан, – он повернулся ко мне, – ты это видишь? Ты видишь, что тут происходит? Меня пытаются строить в собственной же лавке!

– Это не ваша лавка, – поправила Варя. – Это лавка Надежды Петровны и господина Морна. А я в ней отвечаю за порядок. И пожалуйста, не капайте на пол, я только что протёрла.

Серафима, которая наблюдала за этой сценой с выражением кошки, обнаружившей особенно занимательную мышиную возню, позволила себе улыбку. Настоящую, не ту ледяную гримасу, которой она пугала Академию, а живую, тёплую, от которой фиолетовые глаза стали мягче.

– Наконец-то, – сказала Серафима, – кто-то нашёл способ заткнуть пернатое недоразумение. Ещё и без магии. Впечатляет.

– Да я не заткнулся! Я просто… обдумываю ситуацию!

– Раковина справа, – напомнила Варя, уже разворачиваясь обратно к подсобке. – Щётка на полке, когти чистить с двух сторон.

Сизый открыл клюв, закрыл, и перья на его голове медленно улеглись, как флаг армии, которая решила отступить, но непременно вернётся с подкреплением. Он молча поплёлся к раковине и демонстративно сунул в неё обе руки, глядя на Варю с выражением «довольна?».

– С мылом, – добавила Варя, не оборачиваясь, и скрылась в подсобке.

Я наблюдал за этим с ленивым удовольствием, которое испытываешь, когда хаос вокруг тебя организуется сам по себе. Лавка за эту неделю незаметно превратилась из торговой точки в нечто другое, в место, куда мои люди приходили не по делу, а просто потому, что здесь было всё своё. Свои стены, свои запахи, свой уклад. И своя двенадцатилетняя террористка, которая за неделю навела порядок, на который у нас с Надеждой не хватало ни рук, ни нервов.

– Ладно, – я убрал записи Игната в ящик и поднялся. – Надежда обещала подготовить зелья к вечеру, так что пойдёмте наверх, заберём и заодно обсудим завтрашний день.

Серафима кивнула и отлепилась от подоконника. Сизый, который как раз домывал когти, встряхнул лапами и развернулся к лестнице с энтузиазмом человека, которого наконец отпустили из-под ареста, но Варя уже стояла в дверях подсобки и смотрела на его мокрые следы тем взглядом, от которого хочется извиниться, даже если не виноват.

– Я остаюсь здесь, – сказала она. – Надежда Петровна просила разложить новую партию мазей и переписать ярлычки, у половины склянок срок годности на следующей неделе. И вытрите ноги перед лестницей, Надежда Петровна не любит, когда в лабораторию тащат грязь.

– Умница, – сказал я.

– Террористка, – буркнул Сизый себе под нос, но так тихо, что услышать мог только тот, кто слушал. Варя вот услышала, после чего бросила на него взгляд, от которого Сизый втянул голову в плечи и молча вытер ноги о тряпку у лестницы.

Мы поднялись на второй этаж, и уже с середины ступенек стало заметно теплее, а к верхней площадке воздух загустел настолько, что каждый вдох оседал на языке горечью трав и серой. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и оттуда валил пар, подсвеченный мягким оранжевым светом магических горелок.

Надежда стояла над перегонным кубом и даже не обернулась при нашем появлении. Пальцы порхали над ингредиентами, на кончиках вспыхивали диагностические заклинания, губы беззвучно проговаривали формулу, и в каждом движении читались пятнадцать лет практики: ничего лишнего, ни грамма суеты.

И, разумеется, она опять забыла о том, что на ней надето.

Жара от горелок превратила лабораторию в подобие бани, и Надежда разобралась с этим по-своему: рубашка расстёгнута до середины груди, рукава закатаны, а тонкая ткань промокла от пара и облепила тело. Когда она наклонилась проверить цвет жидкости в колбе, прядь тёмных волос выбилась из узла и прилипла к мокрому виску, а рубашка распахнулась ещё шире.

– Вы чего так долго? – Надежда наконец подняла голову и повернулась к нам, совершенно не замечая, что демонстрирует собравшимся. Карие глаза ясные, сосредоточенные, каждое движение выверено до миллиметра, и если бы не расстёгнутая рубашка, можно было бы даже сосредоточиться на том, что она говорит. – Я как раз заканчиваю регенеративные. Четыре склянки, по две на человека, должно хватить на весь поединок. Плюс сделала специальную мазь на основе каменного корня и желчи болотника. Намажешь перед боем, и первый удар по рёбрам будет ощущаться как шлепок, а не как удар кувалдой.

Она подошла к столу с готовыми склянками и начала объяснять дозировки, наклоняясь над каждой и показывая метки на стекле. Надежда всегда жестикулировала, когда говорила о работе, и сейчас свободная рука летала перед моим лицом, а я кивал, запоминал про каменный корень и героически смотрел ей в глаза. Только в глаза. Исключительно в глаза.

– Вот эту выпьешь за час до боя, – она ткнула пальцем в склянку с мутно-зелёной жидкостью. – Предупреждаю, она очень горькая, но зато восстановление пойдёт вдвое быстрее. А вот эту держи при себе и глотни, если пропустишь сильный удар. Действует за десять секунд, но может подташнивать первую минуту.

– Побочные эффекты?

– Ну… – она задумалась и убрала прядь с лица жестом, от которого рубашка сместилась ещё на сантиметр. – Возможна лёгкая эйфория. Некоторые говорят, что после регенеративного на каменном корне мир кажется ярче и красивее. Но это проходит через пять минут, так что в бою не помешает.

Я кивал и запоминал, а мозг тем временем разделился на две независимые программы: одна добросовестно фиксировала информацию о зельях, а вторая отчаянно пыталась вспомнить, что такое тангенс.

Серафима стояла в дверях.

Я не видел её лица, но почувствовал, как воздух вокруг изменился: не резко, не угрожающе, а так, как меняется погода перед грозой, когда ещё ни облачка, но что-то в атмосфере уже сдвинулось и обратно не встанет. Температура в лаборатории, которая и без того была тропической, начала падать, сначала едва заметно, потом ощутимее, и пар от котлов стал гуще, завиваясь белыми спиралями.

Надежда, объяснявшая мне свойства болотниковой желчи, вдруг запнулась на полуслове и поёжилась.

– Что-то похолодало, – она потёрла плечо. – Странно, вроде горелки на максиму…

Потом она посмотрела вниз.

Пауза.

– Ой, – сказала Надежда тихо.

Она схватилась за ворот рубашки обеими руками и стянула его так резко, будто ткань вдруг стала раскалённой. Краска залила её лицо, от шеи до корней волос, и она отступила за перегонный куб с ловкостью человека, который проделывал этот маневр не в первый раз.

– Я снова… – пробормотала она, не глядя на нас. – Простите… формула никак не сходилась…

Серафима прошла в лабораторию с невозмутимостью ледника, и температура упала ещё на десяток градусов. Пар от котлов вдруг закрутился снежинками, мелкими, красивыми, и они медленно оседали на рабочий стол, на склянки и на поверхность перегонного куба.

– Вентиляция, – сказала девушка, остановившись у окна. – В лаборатории должна быть нормальная вентиляция. Иначе жар от горелок создаёт нерабочие условия.

– Спасибо, – выдавила Надежда из-за куба, и голос её был таким маленьким, что его можно было перепутать с мышиным писком.

– Не за что. Просто позаботилась о рабочих условиях.

Я стоял между ними и думал о том, что две женщины в одном помещении – это всегда сложная термодинамическая задача. Одна нагревает воздух, другая замораживает, и где-то между ними теоретически должна существовать зона комфорта, но она явно находилась не в этой лаборатории и не в этой жизни.

Надежда быстро привела себя в порядок, застегнула рубашку до подбородка и накинула сверху куртку, которую обычно надевала только во время работы в лавке. Краска на лице ещё не сошла, но руки уже были спокойными, а голос вернулся в рабочий режим.

– Так, на чём я остановилась, – она кашлянула. – Мазь. Каменный корень. Намазать за час до боя, тонким слоем, на рёбра и предплечья. Не жалей, лучше потратить лишнее, чем потом чинить сломанные кости.

– Принял, – я забрал склянки со стола и разложил по карманам. – Спасибо, Надь.

– Ещё бы ты без моих зелий на арену полез, – буркнула она, но я заметил, как потеплел её взгляд.

Я хотел ответить, но снизу хлопнула задняя дверь, а через секунду по лестнице загрохотали тяжёлые шаги. Марек появился в дверях лаборатории промокший насквозь, с водой, стекающей с бороды на пол, которую он даже не пытался вытереть. Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы я отложил склянки и выпрямился.

В лаборатории стало тихо. Надежда замерла с колбой в руке, Серафима медленно поднялась, а Сизый на подоконнике перестал болтать ногами.

– Наследник, – выдохнул Марек. – Я узнал, кого завтра выставит Коль. И зелья нам тут точно не помогут…

Глава 18
Контрпик

– Ну рассказывай, – ровным тоном сказал я.

Марек шагнул в лабораторию, оставляя мокрые следы на каменном полу, и прикрыл за собой дверь. Посмотрел на Серафиму, на Сизого, на Надежду, которая так и стояла с колбой в руке, и я видел, как он прикидывает, стоит ли говорить при всех. Решил, что стоит, потому что завтра они все будут на арене, а значит, имеют право знать, во что вляпались.

– Завтра вместе с Колем на поединок выйдут два опытных ходока, – начал он. – И это не студенты старших курсов, наследник, а взрослые мужики, которые годами ходят за четвертый порог и возвращаются оттуда живыми.

Я чуть приподнял бровь. Ходоки – народ практичный, и лезть в студенческие разборки им особо не за чем. Значит, кто-то их очень хорошо попросил.

– Ходоки? – испуганно спросила Надя. – И каким боком они к Академии?

– Числятся при ней уже года три, может, четыре, – Марек потёр мокрую бороду. – Они что-то вроде аспирантов-практиков – читают лекции старшим курсам о Мёртвых землях. Какие твари водятся, какие маршруты безопасные, как не сдохнуть в первой вылазке. В целом, полезные ребята, если верить бумагам.

– А если не верить? – спросил я.

– Если не верить, то лекции для них – это способ присмотреться к выпускникам и завербовать самых крепких в свои ватаги. Мёртвые земли жрут людей быстрее, чем те успевают туда приходить, а свежее мясо с боевой подготовкой всегда в цене.

– И как сотрудники Академии они имеют полное право участвовать в поединках…

– Всё чисто, всё по уставу, – Марек кивнул. – Бестужев наверняка в курсе, но пока что не вмешивается. Видимо, хочет посмотреть, как мы отреагируем.

А вот это уже по-настоящему интересно. Получается, что директор Академии знал о подставе и сознательно отошёл в сторону. Не запретил, не предупредил, а просто «сел в удобное кресло» и стал наблюдать.

Это проверка. Чистая, холодная и расчётливая проверка. Побегу жаловаться – значит, слабак, который при первом серьёзном давлении ищет защиты у старших. Откажусь от поединка – значит, трус, и через неделю об этом будет знать вся Сечь, от уличных пьяниц до купеческих гильдий. Выйду на арену и проиграю – что ж, значит, наследник Великого Дома не так опасен, и можно больше не принимать его всерьёз.

А вот если выйду и справлюсь, вот тогда будет другой разговор. Тогда каждый в этом городе окончательно узнает, с кем именно имеет дело.

Сечь – это город, где репутация строится не словами, а поступками, и завтрашний поединок был не просто дракой между студентами. Это будет экзамен, который я не просил, но от которого зависело слишком многое: как на меня будут смотреть ходоки, купцы, скупщики, все те люди, с которыми мне ещё работать и работать. Проиграю – и идею со страховками можно будет сворачивать, потому что никто не понесёт деньги человеку, которого на глазах у всей Академии размазали по арене.

Я потёр переносицу.

– Откуда информация?

– Да старый знакомый из Гильдии ходоков подсуетился, – Марек чуть пожал плечами. – Мы с ним ещё под Ригой в одном окопе мёрзли, так что когда он что-то слышит, то обычно мне первому и несёт. А сегодня прямо влетел ко мне, весь мокрый, еле дух перевёл. Говорит, капитан, ты своему господину передай, там за него серьёзно взялись, пусть готовится.

– Ладно, что конкретно за люди?

Марек вздохнул.

– Первый – огневик, – сказал он наконец. – С рангом А…

Твою же… Ранг А – это не студенческая лига и даже не уровень большинства ходоков. Это уровень, на котором люди командуют отрядами и в одиночку зачищают пещеры третьего-четвертого порога.

– Выгоревший, правда, – добавил Марек, и это немного разрядило воздух, хотя ненамного. – Лёха говорит, он пару лет назад неправильно перешёл потолок, и ядро у него с тех пор нестабильное. Так что парень медленно теряет силу, и года через два-три скатится до ранга В. Но это через два-три года, а завтра он ещё вполне себе полноценный маг ранга А.

– Паршиво… – протянул я.

– И это ещё полбеды, потому что с ним ходит фамильяр. Чёрный кот, с виду самый обычный, только вот огнём плюётся шагов на пятнадцать и с хозяином работает так, будто они одно целое. Лёха говорит, в бою эта мелкая дрянь намного опаснее самого огневика, потому что пока ты следишь за топором, она заходит с фланга и хорошенько тебя поджаривает.

Огнедышащий кот. Я мысленно повторил это словосочетание, покатал на языке и решил, что мир окончательно сошёл с ума. Ладно ходок с рангом А, тут хотя бы всё понятно, но огнедышащий кот? Где-то во вселенной явно сидит кто-то с очень специфическим чувством юмора.

– Это ещё не всё, – Марек потёр подбородок так, как делал всегда, когда лучшее было уже позади. – Второй, который с ним в паре, тоже не подарок. Лёха назвал его подавителем.

Слово было мне незнакомо, но в любой боевой системе существуют люди, чья задача – ломать чужое преимущество, и я сразу догадался, о чём речь.

– По силе – крепкий ранг В, – продолжал Марек. – Его способность в том, что он создаёт вокруг себя зону, шагов двадцать-тридцать в радиусе, где чужая магия начинает сбоить. Не отключается полностью, но становится непредсказуемой. Хочешь ударить прямо, а заклинание уходит вбок. Хочешь поставить щит, а он встаёт с задержкой или вообще не встаёт. Ну а, к примеру, телепортация, – тут Марек коротко глянул на Сизого, – выбрасывает не туда, куда ты хотел переместиться.

Сизый на подоконнике издал тихий звук, который я бы описал как «голубь осознал масштаб проблемы и ему стало нехорошо». Телепортация – его единственный серьёзный козырь, и подавитель превращал этот козырь в лотерею, где каждый прыжок мог закончиться прямо на вражеском клинке.

– А дерётся он парными клинками, – закончил Марек. – Молодой, быстрый, из тех, кто не будет ждать, пока ты разберёшься с его зоной, а пойдёт резать сразу, пока ты дезориентирован.

Я глубоко вздохнул, после чего закрыл глаза и прокрутил услышанное в голове, складывая кусочки вместе.

Огневик ранга А с огнедышащим котом, подавитель с парными клинками, который превращает чужую магию в русскую рулетку, и Коль впереди как таран, оттягивающий внимание, пока эти двое делают настоящую работу. Это не команда для студенческого поединка, а расстрельная группа, собранная под конкретную цель.

– И вот ещё что, – мрачно добавил Марек. – Их видели со Златой Ярцевой, два дня назад, в «Рваном парусе». Подумал, что тебе стоит об этом знать.

Ну конечно. Злата.

Она полгода играла с Колем в кошки-мышки, кормила намёками и держала на коротком поводке, потому что Коль – дурак, которым можно управлять через член. А вот с ходоками наверняка обошлась без этого цирка: просто назвала сумму, объяснила задачу и улыбнулась для закрепления. С профессионалами работают по-профессиональному, и Злата достаточно умна, чтобы это понимать.

И она же, судя по всему, изучила мою команду и подобрала контрмеры. Огневик против Серафимы, подавитель против Сизого, а Коль в довесок для массовки. Аккуратно, продуманно, почти красиво, если бы речь не шла о том, чтобы покалечить моих людей.

Я встал, подошёл к окну и уставился на дождь, который хлестал по крышам Сечи с тупым монотонным упорством. Мне не нужен был дар, чтобы прогнать возможные сценарии будущего боя.

Серафима выйдет против огневика и ударит единственным, что у неё есть, льдом. Копьё полетит, а тот просто отмахнётся волной пламени, и лёд испарится в облако пара, так и не долетев до цели. В то же время кот зайдёт с фланга, а сам огневик добьёт магией, и Серафима окажется между двух огней в буквальном смысле.

Допустим, она попробует использовать свой редкий дар, «Эхо магии», и отразить огненную атаку обратно.

Красивая задумка, которая разобьётся об одну простую вещь: огневик невосприимчив к собственной стихии. Его пламя для него как тёплый ветер, не опаснее, чем для рыбы вода. Она швырнёт ему назад его же огонь, потратит силы на отражение, а он даже не моргнёт и ударит снова, только уже по выдохшемуся криоманту.

Противника ей подобрали безупречно, тут нечего добавить.

Как итог: Серафима на земле, обожжённая, и хорошо если живая.

Теперь Сизый.

Голубь сделает то, что умеет лучше всего – исчезнет и появится за спиной врага. Только в зоне подавителя его телепортация собьётся, и вместо точки за спиной он вылетит на метр левее, или правее, или прямо на клинок, который уже будет ждать. А без телепортации он просто химера ранга D, быстрая и когтистая, но против бойца с парными клинками у него шансов примерно как у курицы против мясника.

Итог тот же: Сизый на земле, изрезанный, и хорошо если не насмерть.

С Колем я справлюсь, тут вопросов не было. Один на один он мне не противник, потому что масса и агрессия – худшее сочетание против человека, который тридцать лет учил других, как разбирать таких быков на запчасти. Но я не буду один на один с Колем, потому что когда Серафима и Сизый лягут, на меня выйдут трое, и это уже совсем другой разговор.

И вот тут начиналось самое поганое.

Меня не убьют. Наследник Великого Дома, пусть даже ссыльный, пусть даже опозоренный, это политический скандал, которого ни Коль, ни Злата, ни тот, кто возможно за ними стоит, не могут себе позволить. Изобьют, унизят, размажут по арене так, что потом неделю буду мочиться кровью, но живым всё-таки оставят.

А вот Серафима и Сизый это совсем другая история.

Озёровы, конечно, не последний род в Империи, и убийство их дочери не прошло бы незамеченным. Но Серафима три года делала всё возможное, чтобы семья о ней забыла, а семья, судя по письмам с женихами, не горела желанием вступаться за дочь, которая морозит однокурсникам пальцы и позорит родовое имя.

Так что если завтра на арене что-то пойдёт не так, Озёровы, конечно, потребуют расследования, но по факту сильно настаивать не будут.

А Сизый так и вовсе химера, да ещё и долговой раб, который в глазах закона является имуществом, а не человеком.

Так что их обоих можно покалечить или убить прямо на арене, а потом спокойно развести руками и сказать что-нибудь вроде «фамильяр вышел из-под контроля» или «не рассчитал силу удара, поединок есть поединок, с кем не бывает». И все сделают вид, что поверили, а на деле поймут ровно то, что им хотели показать: вот что бывает с теми, кто стоит рядом с Артёмом Морном.

За спиной стояла тишина, потому что все ждали моей реакции.

Я повернулся.

Серафима стояла у перегонного куба, прямая, со скрещёнными на груди руками и таким выражением лица, будто ей только что предложили сдаться и она обдумывает, стоит ли за это убивать или достаточно просто покалечить.

– Я криомант ранга В, – сказала она. – И в этой Академии ни один человек не решался поднять на меня руку, а теперь двое ходоков думают, что так просто справятся со мной?

– Серафима…

– Пусть попробуют. Посмотрим, надолго ли их хватит.

Я понимал эту гордость, и где-то внутри меня что-то сжалось, потому что гордость штука прекрасная, но она не компенсирует разницу в боевом опыте и огнедышащего фамильяра, которому плевать на чью-то репутацию.

– Братан! – Сизый спрыгнул с подоконника и расправил крылья. – Да мы их порвём! Ну подумаешь, кошка огненная. Я вообще котов не боюсь, хоть и птица!

Крылья у него подрагивали чуть сильнее, чем обычно, и он переступал с ноги на ногу так, будто пол под ним начал нагреваться. Бравада бравадой, но расклад Сизый понимал не хуже меня. Без телепортации он просто голубь – большой, громкий, храбрый, но голубь.

– А этот подавитель, ну, который зону делает, – Сизый сложил крылья и почесал когтем затылок, – он же не может её держать вечно, да? Ну, типа, устаёт? Ослабевает? Может, я его просто подожду, когда он выдохнется, и тогда…

– Он не выдохнется за время поединка, – сказал Марек. – Его зона пассивная. Она работает, пока он в сознании.

– А, – Сизый сглотнул. – Ну… это немного меняет дело.

– Немного?

– Ладно, сильно меняет. Но я всё равно не отступлю, братан. Ты же знаешь. Куда ты – туда и я. И это без вариантов.

В голове уже складывалось что-то похожее на план. Не готовый, не отточенный, но достаточно внятный, чтобы за него зацепиться.

– Слушайте, у меня есть одна идея, – сказал я, и все четверо уставились на меня так, будто я только что пообещал превратить воду в золото. – Но расскажу я о ней завтра, перед самым поединком, не раньше.

Сизый аж подпрыгнул, а перья на голове встопорщились так, что он стал похож на взъерошенный серый одуванчик.

– Братан, ты серьёзно сейчас? Мы тут все сидим, нервничаем, у меня уже перья выпадать начали от стресса, а ты мне «завтра расскажу»⁈

– Ну и отлично, значит завтра на арену выйдет ощипанная курица, и противники умрут со смеху. Чем не план?

– Это жестоко, братан! Я за тебя жизнь готов отдать, а ты надо мной издеваешься в такой ответственный момент!

– Сизый, успокойся. У меня есть идея, и она сработает, но мне нужно кое-что подготовить до утра. А вам всем лучше пойти выспаться, потому что завтра тяжёлый день, и мне нужно, чтобы вы были свежие.

– А сам ты куда собрался? – Серафима спросила это так, будто уже заранее знала, что ответ ей не понравится.

– Мне нужно хорошенько обдумать детали…

Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как за фиолетовыми глазами шла работа: хотела спросить, что именно обдумать, почему нельзя рассказать сейчас, и вообще, не собираюсь ли я сделать какую-нибудь благородную глупость. Но не спросила, а просто кивнула и первой пошла к двери.