Текст книги "Ликей"
Автор книги: Яна Завацкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Впрочем, неважный я богослов, и мне трудно передать все это речью – мною просто владело тогда блаженное чувство… я понял, что значит – родиться второй раз, родиться свыше. Мне казалось, что до тех пор я не жил, и только вот сейчас моя жизнь начинается. К слову, я и до сих пор так думаю. Моя жизнь началась тогда, в марте, два с половиной года назад.
Это было блаженное чувство возвращения к Человечеству… во всех смыслах – и к человеческому в себе, и ко всей совокупности людей, живших и живущих, мучительно ищущих Бога. Кстати, именно поэтому я пришел в церковь. Церковь – собрание людей, совместно идущих к Богу, она существует тысячи лет, миллионы людей шли этим путем, некоторые из них достигли святости… церковь существует и до сих пор. Объявить, что ты умнее, чем все эти люди, ты избран, ты знаешь более верный путь – это та же гордыня. Та же гордыня, которая лежит в основании Ликея… когда в двадцатом веке некоторые ясновидящие просто взяли и подкорректировали учение Церкви, а потом создали на этой основе свое учение, которое им лично импонировало. Учение Ликея самозванно, оно не дано Богом, оно создало на земле фактически ад…Впрочем, раз Он это попускает, значит, для чего-нибудь нам это и нужно. А Церковь – Церковь исходит непосредственно от Христа, через Его апостолов, через тысячелетнюю традицию, и не слушаться во всем Церкви, не подчиняться ей – это то же самое, что не слушаться Христа. Ведь иного способа узнать Волю Христа у нас нет – только через церковь. О ясновидящих, которые якобы общаются с Христом, я даже не говорю – это просто бред.
Но Церковь и не сковывает жизнь своих членов ни прямым принуждением, ни угрозами, ни групповым давлением "всеобщей любви". Когда ты приходишь в Церковь – ты один на один с Богом. Священник может дать тебе какой-то совет, но он не возьмет твою жизнь в свои руки. В церкви нет никаких группировок, она не отделяет верующих от человечества, от их семьи и ближних… У нас было принято формировать чувство коллективизма – в классе, в эскадрилье, в додзе, в спортивной команде: теплые чувства и взаимопомощь между товарищами, ощущение, что я и мои товарищи не такие, как все вокруг, и всегда какая-то вот эта особенная теплая и приятная атмосфера в коллективе. Это типично для Ликея. В церкви ничего подобного нет.
Я говорю об этом, чтобы немного прояснить то, что происходило со мной дальше.
Я стал ходить два раза в неделю на занятия по Катехизису, в конце апреля принял крещение и миропомазание. После этого на мессе впервые получил Причастие. Мне было очень хорошо в церкви, просто не передать, как хорошо… Я много стал читать древних книг, Библию – каждый день, святых отцов прошлого, как Восточных, так и Западных. Была у нас, конечно, и община, я приходил на собрания, мы что-то делали… но там не было вот этой Атмосферы, принятой в ликее. И я не приобрел там близких друзей сразу, ликеидов в общине не было, а ко мне относились как к ликеиду. То есть с некоторой дистанцией. Хотя отношения были хорошие со всеми… И мне было приятно просто находиться среди людей, смотреть на них, слушать – я их словно заново для себя открыл. Но в общине мы встречались не часто, один-два раза в месяц.
А окружали меня ликеиды…
Именно они были моими ближними, теми самыми ближними, которых я должен был, по учению Христа, любить и прощать. И казалось бы, проще любить людей, близких тебе по культурному уровню, образованию и воспитанию, тех, кем ты до сих пор восхищался… Ведь согласись, мы всегда восхищаемся друг другом, мы любим друг друга – вот и ты уже влюблена в Элину и ее мужа. Ликеиды красивы, умны, всегда корректны, с ними ты можешь быть спокойным за свою жизнь и кошелек, они не позволят себе даже оскорбительного слова, тем более – действия в твой адрес, они щепетильно честны, их терпимость и понимание не знают границ… Если уж я полюбил простых, не очень хороших людей – почему мне не любить ликеидов?
Так я думал. Но почему-то получилось так, что именно это оказалось для меня наиболее трудным.
Символ нашей терпимости, фраза "Каждый выбирает свой путь"…
Когда эту фразу произносит твой близкий друг, она звучит несколько иначе:
"каждый выбирает свой путь, что же, ты тоже выбрал свой, и нам с тобой отныне не по пути".
Такую фразу в разных вариациях я слышал много раз.
Меня с подчеркнутой вежливостью продолжали приглашать в компании… Мне улыбались, расспрашивали о делах. Но я чувствовал себя беспросветно чужим.
Понимаешь, если бы у меня был хоть один настоящий друг, он бы не сказал "иди своим путем". Он бы спорил со мной, возражал, доказывал, он не уходил бы от разговоров на больные, животрепещущие темы… Но ни одного друга у меня не оказалось. Лишь друзья в ликейском понимании – друзья до первой серьезной развилки. Я много раз пытался заговорить с кем-нибудь о том, что мне открылось, но они снова и снова уходили от разговора – зачем? Какой смысл?
Нарушать свою ликейскую невозмутимость и ясность? Ради какого-то там отступника?
Именно отступником я ощутил себя тогда. Я отказался от этой милой, теплой атмосферы товарищества, я вышел из нее, я стоял вне… и никто не озаботился моим уходом. "Отряд не заметил потери бойца"…
Но в общем, я довольно легко это пережил. Одиночества больше не было – со мной был Иисус. Мне только тяжело было общаться с бывшими друзьями. Говорить с ними, как со всеми людьми? – да, я так поступал, но все время хотелось объяснить им что-то, доказать. Наставник просто прекратил общение со мной. Как только я промямлил ему о своем решении, пряча глаза – мне правда было очень трудно это сказать – он повторил ту же фразу: что же, каждый выбирает свой путь – и больше не пытался выйти со мной на разговор. Единственное, это он позвонил мне и сообщил, что я должен буду пройти обследование – нельзя просто так принять решение о лишении звания, может быть, у меня психический срыв… Вскоре после крещения я отправился в диспансер. Там я прожил месяц. Вот тут уже мне стало туговато. В церковь ходить я не мог, а окружали меня люди, абсолютно уверенные в ликейской идее, для которых я был если не больным, то странным запутавшимся субъектом. Но я благодарю Бога и за это испытание, потому что там я научился смиряться с тем, что меня считают недоумком люди, сами запутавшиеся в сетях Ликея… Я научился их не осуждать, увидев, что они ничуть не грешнее меня самого, просто их кто-то обманул, они сами – жертвы Ликея. Но вот любить ликеидов я так и не научился, к сожалению. Пока Бог не дает мне этому научиться.
Психических нарушений во мне и не подозревали – мое поведение было абсолютно адекватным. Общение с потусторонним миром вообще прекратилось. Во мне нашли психологические изменения, сформулировали это умными словами и рекомендовали выполнить мою просьбу.
В конце июня я был лишен звания ликеида. Я правда, не знал, что это должно произойти в торжественной обстановке, перед всеми, еще и с трансляцией по ВН, но без конкретного заключения – за что… есть такая формула лишения звания, там не говорится, что сделал этот ликеид, говорится просто, что он оказался слабым и недостойным своего имени, и что его изгоняют. Потом срывают значок. И сотни глаз на тебя смотрят, сотни глаз твоих товарищей, по-прежнему представляющих собой Единое Целое, а ты – отступник, предатель, ты выбрал свой путь… Но я думаю, что это испытание было полезно при моей-то гордыне. Это было немного неожиданно для меня, я все-таки верил в гуманизм и бесконечную тактичность Ликея – конечно, несколько наивно…
После изгнания, когда я смог внутренне преодолеть пережитое, передо мной встала банальная житейская проблема – на что жить, где работать. Я ничего почти не скопил за все это время, самолет передал церковной общине… Я давно уже решил, что вернусь на Родину, к маме. И вернулся.
В Питере нет теперь католической церкви, и всего несколько православных. Я подумал и решил, что для меня лично разница в догматах не так существенна… хотя на самом деле она существенна, конечно, но я еще не настолько в этом разбираюсь. И стал ходить в православную церковь. В общем-то, я об этом не жалею.
Мама была, конечно, шокирована… я доставил ей немало страданий. Но ты знаешь, со временем она как-то смирилась с моим поступком. Я тешу себя надеждой, что ее даже и радует мое постоянное присутствие, забота, я ведь теперь иначе к ней отношусь, чем раньше… какая-то часть ее существа хочет, чтобы я "состоялся", чтобы был ликеидом и полетел в космос. А какая-то, та самая, которая любила меня в детстве просто так, как смешного малыша, а не как будущего ликеида – она радуется, что я снова с ней. Мне кажется, сейчас вторая часть становится все больше и важнее для мамы, и она уже так не страдает.
Я не сразу смог смириться с тем, что теперь мне не придется летать на машинах экстра-класса. Я почему-то рассчитывал найти место военного летчика или испытателя… Но на такие места меня никто не брал, ссылаясь на психическую неустойчивость и ненадежность. Мне удалось устроиться в Пулково-2, даже не в международный аэропорт… хотя это глупо, у гражданских машин своя специфика, мне нужно было переучиваться. Но это для меня в общем-то несложно, с работой я справляюсь. Однако мне разрешили летать только при условии полного обследования четыре раза в год.
Ох уж эти обследования… это адский соблазн для меня. И так я до сих пор и не научился относиться к ним правильно.
Там ты один на один с психологом, а ведь современные психологи умеют подчинять чужую волю, умеют убеждать… Ты чувствуешь себя абсолютно беззащитным, открытым, и все вопросы построены так, что в конце концов ты полностью встаешь на точку зрения психолога. И это логичная, правильная точка зрения. Ты и сама все это обо мне знаешь. У меня просто произошел некий сдвиг, на почве перенапряжения, проявились мазохистские компоненты личности, желание пострадать, быть наказанным… ну тут можно многое сказать. Ведь каждый раз со дна моей души такая грязь поднимается, такая грязь, ты этого представить себе не можешь. Каждый мой грех – а их у каждого человека предостаточно – тщательно разбирается по деталям, выясняется, откуда это у меня, как это повлияло на мое решение уйти из Ликея. Каждому моему сну, каждому движению такое значение придается… Нет, прямо психолог не говорит мне, что я такой и такой, не высказывает своего мнения. Но это становится совершенно ясным. Вот на этих обследованиях я действительно начинаю чувствовать себя грязным – не то, что грешным, как все люди – а просто грязным, ужасным, хуже всех, каким-то извращенцем, больным… Какими бы твердыми ни были мои убеждения, после обследования мне начинает действительно казаться, что я предал Великую Идею, хуже того, что я не мог ее не предать, потому что я настолько порочная личность от рождения, или от воспитания… про моих родителей тоже много гадости поднимается. Потом проходит дня два, и я понимаю, что все, что там говорилось – полная чушь. Но ничего не могу сделать, каждый раз я поддаюсь этому, и впадаю в пучину такого отчаяния, такого бессилия и слабости… по идее психолога, я должен, войдя в такое состояние, начать искать защиты у Ликея. Но я отказался от этого навсегда, а Бог… он меня, видимо, в том состоянии не слышит. Или я чувствую себя настолько плохим… да и как обратиться к Богу, как молиться, когда тебя бомбардируют вопросами, на которые же нужно как-то отвечать, нет ни секунды, чтобы остановиться. Часто я думаю, что физическую боль я перенес бы легче, я мог бы молиться… А потом еще этот рефрейминг. Выход на подсознание… это уже наполовину оккультная методика. Я нахожусь в трансе, и на время мне становится даже легче, потому что отсутствуют мысли. Но почему-то после выхода из транса я чувствую себя еще хуже. Обычно у меня даже физически голова болит, несколько раз рвота была. Видимо, это совсем несовместимо с жизнью…
Самое удивительное, я точно знаю – до моего обращения я без труда переносил бы подобные вещи. Даже если бы, и тем более если бы это делал человек враждебных мне взглядов. Я бы просто наплевал на все эти вопросы, отнесся к ним свысока. Но я разучился относиться свысока к людям… я очень серьезно воспринимаю все, что мне люди говорят, все это пропускаю через себя. Я уже не могу иначе. И поэтому для меня эти обследования так страшны.
И только потом, позже, когда я немного приду в себя, начинаю понимать – да, психолог, безусловно прав. Все вы правы насчет моей личности – она именно такая грязная и плохая и есть. Но вот почему я ушел из Ликея… конечно, вам трудно подобрать другое объяснение, и вы объясняете это именно этими моими грехами, этой моей внутренней грязью. Причем вы даже благородно замечаете, что это не моя грязь, что это все от дьявола, а сам я – Бессмертный Дух… короче говоря, это дьявол подтолкнул меня к тому, чтобы уйти из Ликея. И действительно, с вашей точки зрения другого объяснения моему поступку нет. Потому что это же нужно, чтобы к человеку пришел Христос. Живой. Чтобы человек его почувствовал – только тогда он сможет понять другого, который тоже это почувствовал когда-то.
Услышал этот Зов, ощутил эту Благодать. А грехи – они остаются, не может человек мгновенно от всего очиститься… я изменился, конечно, изменился, но все равно очень много грехов еще осталось. Сейчас мне легко об этом говорить, а когда обследование… Вот после Нового Года опять мне идти. Я уже сейчас об этом с ужасом думаю.
Я у батюшки спрашивал, может, не надо мне пилотом быть, смириться… на простую работу меня возьмут и без этих обследований. Ведь это же плохо – муть со дна души поднимать. Ты думаешь, у нас исповедь… так ведь на исповеди ты просто свои грехи перечисляешь, ты не анализируешь, не разжевываешь их. И тебе они отпускаются, ты после этого обновленный, совсем другой человек. Но как бы мне тяжело ни было, все равно без неба тоже… еще хуже будет. Однако я подумал, что если это против воли Церкви, то в принципе, я готов отказаться от полетов. Но батюшка сказал, что я должен работать пилотом и делать то, что мне скажут, принимать это, понимаешь? Однако принимать – это значит, спокойно относиться к этим обследованиям, не бояться, к психологу отнестись с любовью… это у меня пока не получается. Впрочем, без Божьей помощи вообще никогда ничего не получится.
Ну вот, а в целом… ты говоришь, тебе жалко меня стало. Да нет, неправильно это. Иногда просыпается мимолетное сожаление о прошлых временах… особенно жаль "Фокса", так бы хотелось снова его в воздух поднять. О Космосе, об утраченных возможностях тоже как подумаешь – сердце защемит. Но поверь, я столько приобрел взамен, такое сокровище – ничего другого просто и не нужно… А теперь вот еще с Леной познакомился. Я даже не знаю, за что мне такое сокровище досталось… мне кажется, я ее недостоин. Сейчас особенно кажется. Ты прости, Джейн, что так все получилось. Это моя вина. Я, честно говоря, даже не знаю, что делать дальше. Но вот сейчас рассказал тебе все, и почему-то на душе как будто стало легче… пусть я плохой, но Лена на самом деле меня любит. Не знаю, за что, но почему-то любит. Я не могу ее обмануть, не могу ей боль причинить… гадость я сделал, страшную гадость. И тебе вот, наверное, сейчас боль причиняю. Не знаю, может, простишь и ты меня когда-нибудь…
Глава 9. Выход.
Джейн сидела у печки, опустив голову, бессмысленно ворошила кочергой горящие угли. Она не смотрела на Алексея…
– Тяжело? – спросил он, не выдержав паузы.
– Ничего, – тихо ответила Джейн. Алексей подошел к ней, сел рядом, но чуть отстранившись.
– Прости меня, – повторил он, – знаю, что я козел… Джейн. Я не могу… ты хорошая. Но я не могу с тобой. Я не свободен. Прости.
Джейн посмотрела на него. Глаза ее налились влажным блеском.
– Алекс… я…
Она закрыла лицо руками.
– Спасибо, что рассказал, – голос ее прерывался, – За откровенность… спасибо. Я не должна была так поступать. Я вовсе не хотела… получилось, что я будто тебя соблазнила.
– Мы оба ликеиды, – ответил Алексей, – Мы развращены всей нашей жизнью. Мы не могли поступить иначе. Для нас ведь секс – что-то настолько простое и естественное… Джейн, я прошу тебя… мы можем быть друзьями. Я знаю, ты хорошая, чистая, ты можешь все понять.
Джейн вдруг зарыдала – как вчера, уткнулась лицом в половик. Алексей больше не прикасался к ней, сидел рядом и лишь повторял беспомощно: "прости… ну прости".
Наконец девушка перестала плакать, села, растерла ладонями покрасневшее лицо.
– Тебе не за что извиняться… Это моя вина. Но я тоже… я не могла… ты знаешь, я не совсем поняла все то, что ты рассказывал. И я не согласна с этим.
Насчет Ликея, и так далее… ты неправ. Хотя с тобой ужасно поступили, ведь ты не сделал ничего плохого. Но ты тоже неправ, что осуждаешь Ликей, всю философию Ликея – это же совершенно не так. Но в чем-то я тебя понимаю… то, что ты стал слабым, научился плакать. Я недавно тоже это ощутила. Я стала такой слабой, когда в тебя влюбилась… я перестала быть ликеидой. Я все время была в отчаянии и не знала, что делать. Наконец мне помогли… тоже психолог. Мне помогли, и я решила быть сильной… а тут оказалась с тобой наедине, и не выдержала. Не смогла больше быть сильной. Я должна была думать о тебе, а подумала… да ни о чем я не подумала. Вдруг эта любовь дурацкая вылезла, и вот я тебе все сказала…
– Любовь не дурацкая, – сказал Алексей, – это ничего, Джейн… это все хорошо. Это пройдет у тебя.
Джейн кивнула.
– Да… я знаю… я ничего, не думай. Я не претендую. Ты женись на Лене…
Я просто дура. И пойдем уже… погода хорошая.
Они взяли немного сухарей, оделись и двинулись дальше.
Пурга совершенно стихла. Небо сияло голубизной над верхушками сосен. Снега за ночь прибавилось, идти теперь было тяжеловато. Но от ходьбы мрачное настроение постепенно рассеивалось. Алексей даже улыбался безотчетно, и тут же пугался своей улыбки – ничего себе, уже все себе простил?! Ведь только что такой грех совершил… Но он уже знал, что прощен, уже знал. Пока рассказывал Джейн свою жизнь – уже понял это. Он никогда больше не повторит такого, он будет внимателен к искушениям. И батюшке, конечно, придется рассказать, а там уже – поступать, как велено. Но вряд ли батюшка благословит рассказать Лене обо всем. Не стоит ее тревожить… Ведь этот случай просто не будет иметь никаких последствий. Правда, Джейн… Общаться ли с ней дальше, как с приятельницей – об этом тоже лучше батюшку спросить. Но даже если общаться… ну, несколько лет, потом ее Миссия кончится, она уедет. Да и при Лене он никогда… Теперь он уже знает, чего опасаться.
Алексей теперь очень хорошо и четко понимал, что привело его к греху.
Вначале – самолет… Для него самолет – это искушение, он чувствует себя слишком уверенно, в нем просыпается ликеид, всемогущий, не нуждающийся в Боге.
И эта диверсия – он радовался тому, что так вовремя успел заметить пламя и отреагировать. Обычный человек, не профессионал, взорвался бы вместе с самолетом. И этот поход по заснеженному лесу, так напоминающий Путь Воина, пройденный когда-то. И эта естественная, вновь проснувшаяся легкость отношений с женщинами… когда-то это было так естественно для него – приласкать потянувшуюся к нему душу. Он любил Динку, но позволял себе все, ему даже в голову не приходило, что это плохо – разве Динке это мешало, приносило какой-то вред? И вот так он смог забыть заповедь, забыть Лену с ее чистотой, главное – забыть Христа… и после этого он впал в отчаяние, казалось, простить этот грех невозможно. Но ведь он грешен по природе, значит, никуда не денешься – встаешь и идешь дальше, но больше уже этого греха не повторишь. Алексей повторял про себя "Господи, помилуй" – сотни, тысячи раз, в такт ходьбе. Иногда, искоса взглядывал на Джейн. Девушка казалась спокойной, разве что лицо какое-то – потерянное. Ничего, она успокоится, говорил себе Алексей. Правда, она ничего не поняла из моего рассказа, но этого и следовало ожидать. Она не впадет в отчаяние из-за любви. Это не тот человек.
Джейн и вправду успокоилась. Лишь внутри где-то билась неутоленная жилка – отчаяние. Он никогда не будет со мной – вот все, что услышала и поняла она.
Ему вовсе не так плохо, и он не так уж страдает – а если страдает, то нечто другое с лихвой вознаграждает его за страдания. Он ушел из Ликея вовсе не для того, чтобы просветлять человечество. Он вообще отказался от этой мысли. Что ж, значит мои первоначальные посылки были неправильными…
Алексей никогда не станет ликеидом.
Он никогда не будет со мной. Особенно – после этого, после проявленной мною слабости. Ведь это же азы – стоит мужчине получить удовлетворение… Каким бы возвышенным ни был человек, и для него верны простейшие психологические законы.
Нужно было держать его в напряжении, привлекать, стать для него отдушиной, единственной ликеидой, кто всегда готов общаться с ним… плевать, пусть он женится – это ничего не меняет. Даже лучше – в жене он все равно разочаруется через пару месяцев, и тогда я оказалась бы на первом месте… Впрочем – может быть даже еще не все потеряно. Если он захочет, конечно, дальше общаться со мной, просто как с другом. Но почему-то Джейн и самой больше не хотелось завлекать его, совращать… Что-то непонятное в нем было, слишком уж непонятное.
Шли долго, и на привал остановились только к вечеру, когда стемнело. Как в позапрошлую ночь, развели небольшой костер, съели по два сухаря. Джейн легла на землю, завернувшись в парашют.
– Но, Алекс, пожалуйста, не как в прошлый раз… впрочем, я сама проснусь теперь… и ты ляжешь.
– Хорошо, хорошо, – отозвался пилот. Он сидел возле огня, подставляя ладони пламени.
– Алекс, но ты объясни, пожалуйста… я уже поняла, что Лена – это замечательная женщина, и мне до нее очень далеко. Но о чем ты с ней будешь разговаривать? Какой бы она ни была замечательной, ее культурный уровень оставляет желать лучшего…
Тьфу, выругала себя Джейн, ну что за вопросы. Выставляешь себя полной дурой… Идиотская откровенность. Рядом с Алексеем вообще невозможно играть, быть ликеидой – все искреннее так и лезет наружу.
– О чем я буду разговаривать? – Алексей повернул к ней лицо, озаренное костром, – Да это очень просто, Джейн – обо всем. О том же, о чем и с тобой.
Он помолчал.
– Вообще это глубокая ошибка ликеидов – думать, что с простыми людьми говорить скучно и не о чем. Это не так… С ними можно говорить обо всем. Если они не читали какую-то книгу, еще интереснее – можно рассказать об этой книге, передать ее содержание. Все зависит вовсе не от уровня образования, а от желания человека слушать и понимать. А суждения, которые высказывают не-ликеиды, если их воспринимать не по форме, а по содержанию – оказываются не менее глубокими, чем суждения ликеидов. Умение человека мыслить также от образования почти не зависит.
– Тебе не бывает с ними скучно? – спросила Джейн. Алексей улыбнулся, пожал плечами.
– Иногда и с ликеидами бывает скучно.
Тоже верно, подумала Джейн про себя. Вслух же сказала.
– Но вот эти бандиты на улицах… пьянство… это же все от их бескультурья, от пренебрежения Личностью. Мы, ликеиды, призываем их раскрыть собственную личность. А они…
– Видишь ли, Джейн, это не совсем так, – сказал Алексей, – все это вещи естественные, нормальные, происходят от греховной природы человека. Мне это не нравится, конечно. Но иногда лучше пить горькую, чем не пить – и гордиться этим. Хуже гордыни ничего нет. А ликеиды, сама понимаешь…
– А в чем разница между гордыней и гордостью? – спросила Джейн, – Да, мы гордимся тем, что служим Человечеству… Ведь это мы создали этот мир, то есть, конечно, создал Бог, но мы сделали его таким, как сейчас – мир, где люди не голодают, побеждено большинство болезней, все обеспечены, у всех есть крыша над головой и неплохой уровень материального достатка, где все-таки нет разрушительных мировых войн, как в прошлом, где у каждого есть возможность жить достойно и чисто, нет религиозных преследований… скажем, при тех же коммунистах тебя могли посадить за твою веру, а сейчас – пожалуйста.
Алексей усмехнулся.
– А сейчас у меня никаких проблем с моей верой не возникло… Кстати, это и неправда, при коммунистах сажали не за веру, а за антисоветскую пропаганду, а если уже эти вещи сочетались – другой разговор.
Он помолчал.
– Ваш мир, который вы создали… или мы создали – наш дивный новый мир… кстати, ты знаешь это словосочетание? Хаксли давно не переиздавался… Наш мир – это самый настоящий ад, Джейн, в полном смысле этого слова, вы только предпочитаете закрывать глаза на эту страшную реальность. Каждый из ликеидов – воин, каждому приходится участвовать в боевых действиях. Ты всего лишь генетик, а твоей жизни уже дважды угрожала опасность. Думаешь, простым людям легче? Еще хуже, потому что они не защищены… никто из них после наступления темноты не выходит из дома. Это уже даже не преступность – когда каждый подросток носит в кармане нож и кастет, практически каждый употребляет наркотики… Это образ жизни. Военный образ жизни. В старом мире была какая-то разница между миром и войной. Сейчас все эти грани стерлись. Да, мировых войн больше нет…Война идет перманентная, по всей Земле.
Вы перевели войну на информационный уровень… но есть люди, не поддающиеся воздействию информацией, они пытаются перевести все обратно на язык оружия… это безнадежная попытка, но это неизбежно, они будут это делать, чтобы остаться людьми, а не превратиться в ваших сытых скотов. А подростки воинственны по природе, они по природе не могут смириться со своей второсортностью – отсюда и ненависть к ликеидам, и такие реакции, как наркотики, стычки, агрессивность. К тому же, вы развращаете их…
– Нет! Мы не развращаем. Они сами… разве мы производим им всю эту массовую культуру? Мы наоборот их учим…
– Джейн, я боюсь, мы не поймем друг друга. Это мир, созданный вами, и этот мир развращает людей. Хотя бы уже тем, что им не обязательно рожать детей. А что касается высокого материального уровня… вы просто создали какой-то баланс, за счет того, что ни Земля, ни Космос вам больше не нужны. Землю надо не просто исследовать – ее надо обживать, застраивать, пустыни превращать в сады, облагораживать вечную мерзлоту… Это связано с лишениями, с трудностями, никуда от них не денешься. Это связано с рождением новых и новых детей. А потом, когда Земля будет заселена – на ней могут жить и 20 миллиардов, и 30, возможно, и больше – пришел бы черед освоения новых планет, но для этого уже сейчас нужны не такие мизерные космические программы, уже сейчас нужно строить звездолеты, создавать новые двигатели, создавать теоретическую основу звездоплавания… Для всего этого нужны дети. А вы сидите у своей кормушки, в своем искусственном созданном мирке материального благополучия, и думаете, что это – венец жизни. Это тупик, Джейн, полный тупик. Вот когда каждая женщина будет рожать столько детей, сколько пошлет Бог, и каждый человек будет работать тяжело, до изнеможения, чтобы создать новое пространство для этих детей, и пищу – как, собственно, и было всегда, во все времена – вот тогда снова начнется движение вперед. И человек, простой человек не будет унижен – работа возвышает человека… Не так называемое духовное развитие, не хобби, не спорт, не медитация – настоящая работа, она любого человека делает – не воином Света, но солдатом человечества.
Алексей перевел дух, улыбнулся.
– Что-то я… речи такие толкаю. Занялся обличительством, тоже…
– Ты сам-то веришь в то, что сказал? – спросила Джейн.
– Верю. Все, что я сказал – правда. Ладно, спи, Джейн… Хватит уже болтать.
На следующее утро двинулись дальше, на запад. К счастью, погода стояла хорошая, снег начал даже подтаивать. "Здесь в ноябре обычно устанавливается покров, – пояснил Алексей, – хотя в лесу, конечно, может и раньше".
Раза два мелькнула меж деревьев косуля, заячьи и лисьи следы то и дело пересекали их путь. Однажды Джейн видела вдалеке огромного лося. Хищники пока не попадались – они чуют человеческий страх, слабость, путникам же нечего было бояться, они могли защитить себя от любого хищника.
В полдень они пересекли небольшую горную речку, бешено скачущую по камням – лед на ней не образовался. Речка текла почти перпендикулярно западному направлению, но им пришлось довольно долго идти вдоль берега, прежде чем попалась хорошая каменная переправа. Прыгая по мокрым камням, Алексей, а за ним Джейн перебрались на другой берег. Вслед за этим пришлось преодолеть довольно тяжелый подъем, они вышли на вершину хребта, следовали дальше по петляющей тропке. Вскоре лес кончился, и путники увидели сказочную панораму. Вниз убегала каменная река – широкое поле застывших валунов из розового и белого кварца.
– Ух ты, красиво! – Джейн замерла, не в силах отвести взгляда. Казалось, это настоящая широкая вода вдруг застыла, окаменела, взбугрилась тысячами валунов, кварц искрился на солнце, словно испещренный миллионами мелких бриллиантов, и вся эта чудная картина была окаймлена темно-зеленым сосновым лесом, дымчато-синими горами на горизонте, глубоким безоблачным небом.
– Давай передохнем, если хочешь, – Алексей присел на камень. Джейн последовала его примеру.
– Какая красота… почему сюда туристов не возят?
– Такие реки есть и ближе к Челябинску, там уже отработанные туристские маршруты…
Алексей отодвинулся от Джейн, опустил голову. Девушка мельком глянула на него – кажется, Алексей молился. Джейн устремила взгляд на каменную реку…
Какая красота, Боже, какая благодать! Ведь ничего, ничего больше не нужно, только сидеть вот так бы и смотреть…
Вдали хрустнула веточка, Алексей и Джейн вскочили разом на ноги. Громадный заяц-беляк пронесся мимо них, скрылся в чаще… несколько секунд – и вслед за зайцем промчалась высокая, длинношерстная сибирская лайка.
– По-моему, здесь кто-то охотится, – предположил Алексей.
– Так идем скорее! – путники бросились вслед за собакой, сквозь чащу.
Совсем близко раздался сухой хлопок выстрела.
– Ау! – закричал Алексей, – Эй, люди!
И чей-то голос отозвался из чащи.
– Эгегей!
Алексей и Джейн выбрались на небольшую заснеженную полянку. И тотчас из кустов выскочила давешняя лайка и принялась вертеться вокруг них, обнюхивать – потом метнулась назад. Алексей снова крикнул. Прошло минуты две, и из зарослей появился охотник.
Это был, несомненно, маргинал. Валенки, теплый, но драный тулуп и такая же ушанка, кустарное самодельное ружье за плечом, а через второе плечо переброшен окровавленный убитый заяц. Охотник остановился, пристально вглядываясь в незнакомцев.
– Помогите, – сказал Алексей, – Мы заблудились… летели на самолете, потерпели аварию. Нас только двое, и у нас ничего нет… Далеко отсюда до Уфы?
