Текст книги "Ликей"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

И вдруг она умерла. Да еще – так умерла. И в смерти она стала равной любому ликеиду, любому из моих погибших друзей.

Она умерла за свое право быть женщиной, женой и матерью… за отнятое у нее право. Хотя сама она никогда не смогла бы это сформулировать. Она это сформулировала своей жизнью и смертью.

Да и я тогда так не думал. Я просто сидел и смотрел на Луну. На Луну, где мне, может быть, придется, посадить планетолет. Ходить по ее поверхности по колено в пыли. И уже смутно понимал, что будущее мое изменилось.

Я не смогу простить себе этого, никогда.

В конце концов я рассказал своему лучшему другу о случившемся… мне было стыдно, вообще противно об этом говорить. Но надо было как-то объяснить свое изменившееся поведение… Друг выслушал меня очень сочувственно. Надо сказать, что у него на той же самой Иранской войне погибла возлюбленная, ликеида, она была штурманом на "Аквиле". И вот он меня выслушал и сказал:

– Знаешь, когда Патриции не стало, я долго тоже не хотел жить… а потом понял, что жить можно и с болью. И даже быть счастливым… ведь я продолжаю то же, что делали мы с Патрицией вместе.

– Но я не о том… Ты-то был не виноват в гибели Патриции. Ведь это все моя вина, понимаешь? Я такой подлец… я просто не имею права жить.

Друг кивнул. Он был уверен в себе и знал ответы на все вопросы.

– С чувством собственной вины особенно трудно примириться. Но ты должен это сделать… знаю, что трудно. Но сейчас ты думаешь только о себе. Ты должен перешагнуть через это и жить дальше ради нашего общего дела…

– Какого дела? – спросил я.

– Ну как – какого? Ликейского… защищать и просветлять человечество.

Я опешил. Я жить-то не мог… какое там – просветлять кого-то.

– Как я могу просветлять человечество, если я сам подлец? Чему я могу учить людей, куда их вести? И как вообще просветлять людей, может, ты знаешь? До сих пор это, по-моему, никому не удается… Большинство людей какими были, такими и остались.

– Ну как просветлять… конечно, мы люди обычные. Просто помогать своим ближним и выполнять свою работу.

– Но как раз это я и не могу… ты же видишь, как я отнесся к своему ближнему.

– Но Алекс… это же очень хорошо, что ты это осознал и понял. Теперь ты будешь поступать иначе.

Он это сказал очень самодовольным, менторским тоном. Уж он-то никогда не поступал так плохо, так ужасно, как я. И это, конечно, меня задело. Когда он ушел, я подумал о его жизни… его родители тоже были не-ликеидами, и мать жила сейчас одна, больная, в доме престарелых в Польше, и некому было даже ее навестить – он мог делать это от силы раз в год. Понятно, что он не мог бы взять ее к себе – как бы он тогда учился в школе астронавтов. Ему это даже в голову не приходило. Понятно… но с чего это покорение космоса важнее душевного состояния его матери? И ведь он даже не думал об этом, даже не замечал, что совершает подлость.

Тут я подумал, что я все-таки лучше его, ведь я осознал и понял… вот ведь какой я хороший! Так страдаю из-за смерти какой-то не-ликеиды, не каждый бы так стал…

Нет, Алекс, сказал я себе. Так нельзя. Это уже не только твоя ошибка, твое бессердечие… что-то неправильно в самой основе, в самой идее того, во что ты веришь. Иначе такого бы не произошло. Иначе мой друг бы ужаснулся, а не призывал меня все забыть и заняться Делом. Да и все остальные…

С этого дня у меня начался некий пересмотр ценностей. В принципе, судить других нехорошо, что мне за дело до их грехов. И собственно, в первую очередь я и думал о себе.

Я вспомнил то переживание, которое было у меня в детстве на Пискаревском кладбище. Почему я забыл его? Почему я смог его забыть? Да потому что меня делали ликеидом, упорно делали. И я был вполне к этому пригоден.

Что такое ликеид? Это сильный в первую очередь человек, воин, который живет ради других, ради идеи и долга, всесторонне развитая личность, обогащенная знанием мировой культуры, общением с природой, мощной духовностью…

Заведомо известно, что все ликеидами быть не могут. Во-первых, не у всех соответствующие способности. Во-вторых, и это самое главное – у большинства людей, как ни крути, просто нет достаточного желания, чтобы стать таким – безупречным и сильным. Нет воли…

Казалось бы, все ясно и просто. Но почему став таким – сильным и всесторонне развитым – я не смог просто обратить внимание на девушку, которая ждала меня, преданно любила столько лет… хоть раз узнать ее желания, ее надежды. Пойти ей навстречу. Да потому, что мне было просто некогда. Мой мир был слишком богатым и разнообразным, моя личность – слишком развитой, чтобы я из-за нее мог заметить других людей… а вот Динкин брат, простой парень, не талантливый и не выдающийся, замечал – и свою жену, и детей, и родителей, и на сестру у него еще оставалось время.

И еще потому, что вот эта убежденность в своем превосходстве приучила меня принимать всерьез только ликеидов. Не-ликеиды – как будто и не люди. Как будто у них нет и не может быть своей жизни, своих мыслей, желаний.

Нас убеждали, что живя согласно ликейской этике, мы осчастливим и своих ближних. Что такое идеальная ликейская семья? Ты сама росла в подобной… сплошная любовь и благодать. Ведь развитая, духовная личность любит совсем не так, как недуховная. Да, и я любил Динку как ликеид. Я дарил ей себя. Когда мы были с ней – я о ней очень заботился… наши отношения выглядели просто идеальными, творческими, красивыми. Но вот к чему это привело…

А моя мать? Что я знал о ней? Только то, что она поддерживает мою карьеру… а о ней самой, как о личности – да почти ничего. А отец? Я даже толком не знал, как он умер – правда, тогда мне было не до того, но ведь я мог позже спросить. А мои другие родственники – бабушка, тетка? Что я знал о них, об их жизни, их желаниях, мечтах, любви? Нуль.

Значит, если я просто забуду обо всем и продолжу свою жизнь ликеида – никто не гарантирует, что не будет новой подлости, что отныне я больше не совершу подобного.

Ну хорошо, предположим, я действительно исключение. Я холодный негодяй, забывший своих близких… но вот мой друг – разве он не точно так же относился к своей матери? Я смотрел вокруг себя и видел точно таких же ликеидов…

Вот гордость нашего курса, американец-ликеид, он женился семь лет назад на простой женщине… как водится, не сошлись характерами. Его семье жена не нравилась. Парень разошелся с ней, а пятилетнего сына оставил себе – это логично, ребенок получает идеальное ликейское воспитание. Жена стала наркоманкой, сейчас лечится, но похоже, это безнадежно… Сокрушенный муж лишь качает головой. Но понимает ли он, что это его вина? Знает ли он, что значит для матери лишиться возможности быть рядом с ребенком, видеть его лишь изредка и не надолго? Знает ли он, что любая женщина, даже самая распущенная, предпочтет смерть такой муке? Она и выбрала смерть, только медленную. Но бывший муж и его ликейская семья даже не задумываются о том, что убили человека.

Вот женщина-ликеида, оставившая мужа – разлюбила. Тот оказался для нее недостаточно мужественным, перестал быть мужчиной ее мечты. Ребенка она забрала с собой, живет независимо, счастливо, всегда безмятежна и довольна. Муж несчастен, его жизнь так и не сложилась.

Не у всех, конечно, в жизни очевидна такая подлость… но чем больше я вспоминал ликейские семьи, в которых бывал, отношения друг с другом, с детьми, с родителями, особенно – с не-ликеидами, тем муторнее мне становилось. Мне открылась вдруг общая, понимаешь общая наша ликейская мерзость, наше ледяное гордое одиночество, наше самопочитание, нас ведь с детства учат думать – я сильный, я могущественный, я самый любящий, я правильный в своей сути, я, я, я… И особенно наше презрение к обычным людям, не таким умным, не таким талантливым, образованным, культурным, воспитанным, не достигшим нашего уровня.

Ведь если ты несешь кому-то свет и культуру – ты априори считаешь, что человек этот ниже тебя и нуждается в том, чтобы ты его учил. Но ниже ли они нас на самом деле? Не стоило ли бы как раз нам кое-чему поучиться у обычных, необразованных людей?

Вот это как раз и неправильно в самой идее Ликея, понял я. И именно поэтому в мире существуют войны, национализм, поэтому люди, простые люди не могут подняться ну пусть не до нашего уровня, но хотя бы до того, который им доступен. Именно поэтому существуют маргиналы, на которых просто никто не обращает внимания, а их жизнь – это сплошная мука.

Ведь наш мир, Джейн, устроен очень печально, в сущности. В мире очень много боли, страдания, неустроенности. Поэтому нас и учат быть Воинами – мы должны бороться с этими страданиями… Согласно ликейскому учению все просто и элементарно. Зло происходит от дьявола, который влияет на некоторых, скажем так, даже на очень многих людей, и заставляет их совершать ужасные вещи в физическом мире. Классификация видов зла, темных слоев Земли в Ликее хорошо разработана. Ну а мы боремся с дьяволом за людей.

Но я всегда как-то, хоть и признавал эту концепцию, пытался искать все-таки более реальные причины страданий людей. Дьявол – это одно, но ведь он существовал всегда, а в последние века положение на Земле стало другим. Значит, появился какой-то дополнительный фактор…

Так вот она – причина зла. Это и есть Ликей… Методика раннего развития детей оказалась более страшным оружием, чем водородная бомба. Сколько нам ни дают основы этики – все это поверхностное… а это раннее развитие, это несомненное, наглядное превосходство над любым сверстником-неликеидом вызывает уже у подростков неуемную гордыню. Нас учат загонять ее вовнутрь, не демонстрировать, но гордыней проникнуто все учение Ликея, все его действия. А как должны реагировать люди на появление сверхлюдей, которые несомненно, во всех отношениях, их лучше? Кто-то озлобляется и пытается с нами воевать, безнадежно, самоубийственно, но в этом они видят единственный способ остаться людьми. Большинство просто молча соглашается и опускается духовно, даже не пытаясь как-то оспорить факт нашего превосходства – да и как его оспоришь… Но когда тебе заявляют безапелляционно, что вот есть какая-то грань в духовном развитии, которую тебе не перейти никогда, что ты всегда, как бы ни старался, будешь хуже ликеидов – пропадает всякое желание вообще к чему-то стремиться… ну у кого-то, как у моих родителей, не пропадает, но их усилия, по сути, смешны, им все равно не достичь ликейского уровня.

Вот это примерно то, что я понял тогда. И понял еще, что передо мной стоит выбор. Я учился по инерции, тем более, сам предмет учебы был для меня очень привлекательным… но в целом я уже тогда перестал быть ликеидом. Я перестал быть всегда счастливым и спокойным, я больше не медитировал – просто не мог, я обвинял себя, и я постоянно пытался заговорить с моими товарищами о том, что меня волновало… Я тогда еще носился с идеей, что мне удастся что-то кому-то доказать, что-то изменить – хотя я не знал практически, как.

Но увы все разговоры еще сильнее укрепили во мне ту же самую мысль: что-то неверно в самой идее Ликея, в нашей этике, в наших отношениях с людьми…

Разговоры были бесплодными, меня просто не понимали. "Я не вижу никаких проблем", – вот лейтмотив того, что отвечали мне друзья. "По-моему, ты перенапрягся, тебе нужно отдохнуть", – за эту мысль они хватались особенно охотно. В конце концов я вышел на разговор с моим наставником – учителем риско, инструктором по медитации и психологом. У меня был довольно неплохой наставник, неглупый, я даже где-то восхищался им… он обучался риско в Японии, в лучших додзе, и в молодости воевал, был десантником, причем рассказывали о каких-то его фантастических подвигах, вроде того, что он как-то уговорил начальство не сбрасывать бомбу на партизанскую базу, пробрался туда с ребятами и захватил всех националистов живыми – из гуманных соображений, конечно. Для меня этот наставник был воплощением Ликея… у меня долго не получалось с ним поговорить, он все время был занят. Но конечно, он видел, что со мной творится нечто, что я не медитирую – я этого и не скрывал.

Мы встретились с ним в помещении для медитации, сели друг против друга, скрестив ноги, и он долго, молча смотрел, как бы сквозь меня… Потом он сказал:

– У тебя серьезный конфликт в подсознании…

– Да и в сознании тоже, – добавил я. Мне хотелось поговорить, объяснить, в чем дело…

– Это из-за той девушки, – полувопросительно сказал наставник. Он уже знал, что произошло, – Комплекс вины… Да, это трудно пережить.

Он поднял руки, и я почувствовал движение в моей ауре. Он работал с моим полем, делая, по-видимому, какое-то успокаивающее движение… Но мне вовсе не хотелось этого! Я хотел поговорить с ним! Меня даже задело это бесцеремонное вторжение в мое поле, я напрягся. Он сразу почувствовал сопротивление и уронил свои руки. Еще некоторое время вглядывался в поле вокруг меня.

– Дело не только в моей вине, – начал я, – Я понял основу, почему я стал таким… Это потому, что я ликеид.

Наставник посмотрел на меня прозрачными добрыми глазами.

– Положение довольно серьезно, Алекс, – он, кажется, совершенно не слышал моих слов, – Напряжение, агрессия… Ты не можешь медитировать. Это заколдованный круг, понимаешь? Чем меньше ты медитируешь, тем больше растет агрессия.

– Вы можете говорить, как человек? – спросил я, – Объясните мне, наконец, что происходит? Я хочу понять, своим сознанием, разумом, мозгом понять – почему ликейская этика оказывается такой порочной? Ведь я не нарушил этику, совершенно не нарушил… А человек умер.

Наставник пожал плечами – воплощенное спокойствие, хладнокровие, уверенность в себе.

– Ты не должен стремиться понять все разумом. Человеческий разум ограничен.

Ты должен ощущать сердцем…

– Но я и тогда ощущал сердцем, а вот не ощутил же… может, у меня сердце такое эгоистичное.

– Сердце не ошибается, – мягко сказал наставник, – Твоя агрессия направлена против тебя самого, Алекс… Ты разрушаешь свой организм, аура уже затемнена.

Ты в своей сути Бессмертный Дух, который не может ошибаться. Ошибается твоя смертная оболочка, ты должен научиться сосредоточивать сознание не в ней, а в Духе… это же азбука, ты должен это знать.

– Но скажите мне – ошибся я в данном случае? Это была ошибка моей оболочки?

Наставник некоторое время молчал.

– Однажды, когда я был молодым, – заговорил он, – и учился целительству у тибетского монаха, ко мне принесли ребенка с врожденным пороком сердца…

Спросили, делать ли ему операцию, или я смогу вылечить его… У меня было много сил, я был уверен в себе и взялся лечить. Ребенок умер. В результате операции он, скорее всего, выжил бы. Я долго не мог восстановиться после этого… однако это было испытание, посланное мне для того, чтобы я понял – можно пережить свое несовершенство… Можно пережить и это, и двигаться дальше.

Говоря это, он снова мягко вошел в мою ауру. Зажег свечи, усыпил меня… когда я пришел в сознание, в комнате пахло сандалом, и душа моя была абсолютно спокойна. Я попрощался и вышел, умиротворенный, счастливый…я совершенно не понимал своего недавнего смятения. Только что я побывал в сияющем небе, более прекрасном, чем даже реальное, и любимый с детства голос говорил мне: выше голову! Ты достоин общения со мной! Ты прекрасен, ты ликеид! И все случившееся уплывало куда-то в далекое, полузабытое прошлое.

Но когда я вышел из здания, навстречу мне по дорожке шла молодая мулатка и везла в открытой коляске очаровательного черноглазого малыша, он был совсем крошечным, но уже сидел пряменько и гулил, и смеялся, махая ручонкой… И едва я увидел его, все наваждение мигом с меня слетело, и снова вернулись смятение, горечь, непонимание.

Таким мог быть и мой сын.

Двигаться дальше, говорил я с ожесточением… если бы дело было в этом, в моем несовершенстве! Я уже прошел этот урок, пусть не так жестоко – однажды я решил полихачить в воздухе и загубил машину без всякого смысла… Это я пережил. Были и более мелкие случаи, когда я позорился – наверное, у каждого они бывали.

Двигаться дальше – куда? В Космос? Ну хорошо, вот я слетаю на орбиту, может быть, даже на Луну или Марс… стану известным, знаменитым. Может, совершу что-нибудь выдающееся, какой-нибудь ремонт в открытом Космосе… Еще раз слетаю. Еще раз. Под старость сяду писать мемуары. Преподавать буду…

А если еще кто-нибудь умрет рядом со мной – я это уже легче переживу. Не впервой… Я буду уже опытным.

Я вдруг понял, что как бы ни любил я полеты, как бы ни мечтал о Космосе – все же главным для меня оставался вопрос – зачем, чего ради? Ради человечества.

Я воевал ради человечества. Каждый раз, садясь в кабину, я знал, что делаю это ради счастья простых людей, той же Динки. Лететь в Космос – ради того, чтобы все человечество совершило рывок вперед… открыть людям звезды.

Но людям, человечеству не нужно такое счастье, им не нужны звезды – такой ценой.

И после этого, когда я вновь стал прежним, во мне действительно проснулась вполне серьезная агрессия – против моего наставника. С какой "любовью" и "добротой" он пытался помочь мне! Разве я просил его вторгаться в мою ауру, воздействовать на меня таким образом? Я не знал тогда, что это еще только начало, только первая, безобидная попытка вернуть меня в Ликей насильно, вылечить от совести.

Но тогда я еще не решился… просто потерял остатки веры в Ликей. И этот мой ангел, которого я видел в медитациях – кто он был, если все время только внушал мне, какой я хороший, как бы я ни ошибался, что бы ни делал – все равно я хороший… фактически заглушал неприятный, резкий голос совести. Я отказался от ангела, и вообще перестал медитировать. Были у меня жуткие видения, угрожающие голоса – это обычно бывает, когда ликеид долго не медитирует, случалось, я не спал ночами, не знал, куда деваться от страха… бежал искать людей, даже проститутку снимал на ночь, чтобы она просто сидела со мной в комнате. Но это прошло. И с ума я не сошел.

Со временем мне стали отвратительны даже занятия в школе. Стало неинтересно учиться, потому что – незачем. Неприятно находиться среди товарищей, уверенных в себе, сильных ликеидов. Я видел всю их надменность, заносчивость, уверенность в своей непогрешимости – и всю реальную низость их жизни… но я не мог не то, что доказать им – даже просто сказать что-то. Но самое ужасное заключалось в том, что пришло отчаяние. Я зашел в какой-то тупик. И однажды я задал себе вопрос – а зачем, собственно, жить?

Это был совершенно неизбежный вопрос в моих обстоятельствах. Суди сама… у человека была Идея, была религия, были товарищи и близкие люди, которыми он искренне восхищался, он жил в абсолютно понятном и устойчивом мире. И вдруг всего этого не стало… идея оказалась неверной, религия весьма сомнительной, товарищами восхищаться не было больше никакого смысла, они оказались обычными людьми, если не хуже, да и общаться стало не с кем, а мир… мир совершенно непонятен. И ничего взамен, пустота… Ну хорошо, Ликей не только не спас мир от зла, скорее, наоборот. Но что же это получается, зло вообще неистребимо и всесильно?

И главное, что делать мне самому, зачем жить в таких обстоятельствах? Будь у меня жена и ребенок, я жил бы ради них. Но у меня уже никого не было, ни единой родной души, а друзья… они оказались чужими. Как только я перестал быть ликеидом – отношения с друзьями почти прекратились. Мне казалось, что они избегают меня, но им, вероятно, казалось, что это я избегаю их. На самом деле я отчаянно искал возможности поговорить, обсудить все то, что я думал – но говорить как раз они не хотели, и даже если хотели – просто не могли понять, в чем дело. Я оказался в полном вакууме, в одиночестве… Настоящем одиночестве, страшном – до сих пор я такого не знал.

И вот где-то в начале марта, на рассвете – это была ночь с субботы на воскресенье – я сидел в своей гостиной, дождь барабанил в окно. Я немного спал в эту ночь. Передо мной на столе были разложены шприц, игла, несколько ампул с элллимексом, сильным сердечным средством. Я надеялся, что этого хватит – так, чтобы надежно, чтобы уйти сразу… Эллимекс снимает аритмию, но в больших дозах вызывает фибрилляцию желудочков. Очень удобно. Я тщательно подготовился. В последний месяц мой особенный интерес вызывала фармакология, я искал подходящие средства…

Практически, это было единственное, что меня в последнее время реально интересовало.

Я проснулся часа в два ночи, долго ходил взад и вперед по комнате, без единой мысли в голове – так тигр мечется по клетке, из которой нельзя уйти.

Наконец я решился. Пора, сколько можно думать, готовиться, планировать… Ведь все уже ясно. Я приготовил шприц и лекарства. За окном, между тем, уже рассвело, но и рассвет был тусклым, серым, сквозь беспросветные тучи. Я вскрыл ампулу, втянул шприцом содержимое. Затем вторую… Принято считать, что самоубийство – страшный грех. Но какая разница – рано или поздно мы все сольемся с Богом, войдем в Единую Гармонию… попросту говоря, перестанем существовать. Мы ведь, в сущности, лишь иллюзия… это адвайта… но это похоже на правду. Мы лишь иллюзия с нашими страстями, так зачем же мучиться, когда можно достойно закончить наше иллюзорное существование. Это по адвайте, а согласно Культу Ликея, наш мир – это тело Бога, Бог во всем – в этих дрожащих на стекле каплях, в резной вычурной спинке деревянного стула, в колючих листьях алоэ на окне… Все это пронизано единой Силой, все это – Бог. Но какое дело до меня и моих проблем этому цветку алоэ, этим каплям? Океану плевать на страдания молекулы воды. Гармонии все это безразлично… вот и наставник пытался приобщить меня к этой равнодушной Гармонии. Да, так можно преодолеть любое страдание… Стать равнодушным, как Бог.

"Неправда!" – крикнул мне кто-то. Я положил шприц. Такое ощущение, что кто-то постучался в сердце, как стучатся в дверь. Было бы невежливо уйти, даже не спросив, кто там. И тут вдруг мне вспомнились слова, коренным образом противоречащие тому,что я только что думал. Я даже не сразу вспомнил, откуда это. Ты знаешь, мы читаем очень много религиозной литературы, запутаться можно. Но эти слова почему-то врезались в мою память, может потому, что тогда показались нелепыми какими-то.

"Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную".

Ты тоже не помнишь, конечно… это из Евангелия от Иоанна. Я встал, подошел к окну. Дождь перестал. Я бы с удовольствием сказал, что тучи разошлись, но это было бы неправдой. Тучи не разошлись.

Бог нас любит, подумал я, и попробовал поверить на минуту в эту совершенно простую, детскую мысль. Бог нас любит…

Он стал человеком для того, чтобы искупить наши грехи. Ведь мы на самом деле очень плохие люди. Очень плохие. Вот я, например, очень плохой, ужасный человек, я был черств, бессердечен, горд, из-за меня умерли Динка и ребенок. Да и сейчас я не лучше. Это я уже несколько месяцев ощущаю, и окружающие мне еще больше это демонстрируют… И этот грех нельзя простить, невозможно.

Но Он может прощать. Он ведь не для того пришел, чтобы судить, или чтобы учить нас – хотя и учить тоже, но это не главное. Он пришел, чтобы стать на место худшего, несчастнейшего, самого низкого и позорного человека, испытать самые страшные муки, которые мог тогда испытать человек… и это Бог, которому только пальцем шевельнуть – и всех нас в тот же миг не стало бы. Всемогущий, всесильный… Он так нас любил, что полностью отказался от своего всемогущества и стал одним из нас, самым несчастным. И вот это называется Искуплением.

Когда я это понял, то подошел к столу, выбросил ампулы и убрал шприц. Было ли это некое видение, озарение? Нет, я просто это понял, своей головой.

Разумом. Скудным, человеческим разумом, не способным постичь Мировую Гармонию.

Но это была очень простая вещь, это даже любой не-ликеид способен понять. И мысленно рассуждая, я оделся – я был полураздет – заправил кровать. Это самое удивительное, что Он умер ради всех людей. Даже тех, кто, собственно, Его убил.

Он просто пришел в наш несчастный мир, лежащий во зле, и показал, что Он любит нас – всех. Даже тех, кто в Него не верит. И Он прощает наши грехи, Он-то имеет власть прощать.

Очень трудно передать и пересказать собственными словами то, что мне открылось.

Все это уже давно написано, и более умными людьми, чем я. Я просто спустился по лестнице. Я жил в многоквартирном доме, а внизу у нас всегда дежурил швейцар-охранник, на всякий случай. Сегодня на посту сидел пожилой мистер Черри, чернокожий с седой курчавой головой, почитывал газетку, рядом, на столе, стояла кружка с дымящимся кофе. И я вдруг почувствовал такую нежность к этому старику, просто непередаваемую – так я даже отца никогда не любил. И я подошел к мистеру Черри и впервые в жизни с ним заговорил.

– Доброе утро… кажется, дождь перестал.

Черри метнул на меня взгляд исподлобья.

– Доброе… сегодня обещают без осадков.

Я улыбался, и наверное, выглядел глупо – но мне это было безразлично.

– У вас до десяти утра смена? – спросил я.

– До десяти…

– Не тяжело ночью сидеть?

– Да не… я днем отсыпаюсь. Привык уже.

– А бывает, что заходят… ну, кого не приглашали? – продолжал я, весь в упоении от нового, незнакомого мне чувства. Было страшновато немного, но здорово.

– Да, бывает… наширяются и шастают… ну ничего, я копов вызываю, если что.

– Да вы можете кого-нибудь из жильцов вызвать, если помощь нужна. Мы ведь все обучены драться. Хоть меня можете вызвать, я всегда готов.

– Ну это не обязательно, – возразил швейцар, – а вы куда же так рано?

Прогуляться захотелось?

– Да, прогуляться немного. Не спится что-то…

– В воскресенье – и не спится…

– А так всегда, – сказал я, – как вставать рано надо, так не получается, а как воскресенье…

– Это точно, – подхватил старик, – у меня тоже так…

Мы распрощались, улыбаясь друг другу, потом я вышел на улицу.

Погода в тот день и вправду улучшилась. Я шел пешком через весь город, сам не зная, куда. Людей на улицах было мало – воскресное утро. Но все же, хоть изредка, они попадались, и я смотрел на них с умилением, улыбался и даже здоровался – возможно, меня принимали за психа, но отвечали улыбкой, наверное, мое настроение было заразительным. И я рассуждал про себя, очень много чего-то говорил, думал… уже не помню, что. Что все эти люди равны, все одинаково значимы… все любимы Богом. Именно Богом, причем единственным, других богов нет и быть не может – иначе все Искупление теряет смысл. И я, красавец-ликеид, будущий астронавт, и вот эта толстая некрасивая тетка, и вот этот негр, подметающий улицу – мы все по сути одно и то же… И никакие не Великие Духи, мы грешные и слабые, мы дети – и только Он может нас поднять, сделать сильными, умными, взрослыми. Причем любого из нас… И я даже плакал… Ты знаешь, ведь я раньше вообще никогда не плакал. А тут научился. И с тех пор это у меня даже довольно часто бывает. Я вообще стал очень слабым и немощным.

И еще я понял, что такое смирение, что такое покорность… это если ты поймешь вдруг, что ты – ребенок. И только родители могут тебя накормить, одеть, вырастить, ты во всем зависишь от них, абсолютно во всем – но ведь они тебя любят, и ничего нет позорного в такой зависимости. Вот так же признать свою полную зависимость от Христа. Во всем. Но как Он проявляет свою волю? Некоторые ясновидящие утверждают, что общаются с Христом. Чушь. Этого просто быть не может. Они с какими-то духами общаются, которые выдают себя за Него. Стал бы Бог говорить с кем попало, да еще такую чушь говорить… Нам Он являет Свою волю через жизнь, через людей. Поэтому люди, окружающие – это и есть Воля Божья. Конечно, не всегда легко ее понять…

Но я немного забегаю вперед. Утро было уже в полном разгаре, небо прояснилось, даже облаков почти не было. Мне захотелось поехать в аэроклуб, я давно уже там не был… Взлететь бы в это чистое небо, почувствовать снова легкую и послушную машину под руками… Я забрел между тем в какой-то парк, шел по аллее… И в конце аллеи стоял древний храм. Века девятнадцатого, наверное.

Над дверями висел огромный крест. Мне это показалось таким прекрасным и символичным, что я вошел… надо же, второй год живу в Хьюстоне, и не знал, что здесь есть старохристианская церковь. Это ведь редкость теперь…

Это была католическая церковь. Месса только начиналась. Народу было немного, всего человек 20-30. Я сел на скамейку позади всех. И таким трогательным мне там все показалось, и музыка, орган, и молитвы священника, и дети, которые прислуживали ему, и верующие – совершенно простые люди, ни одного ликеида, простые лица, не очень красивые, обычные… И еще я вспомнил то, что знал о старохристианстве – они верили в Искупление. Я смотрел на большое распятие, висевшее сбоку на стене… в Храме Трех Ипостасей распятия почти не увидишь, и Крестного Пути тоже – это считается как бы не главным в почитании Бога-Сына. Но для меня это уже стало главным. Прихожане стали хором произносить Символ Веры, и к тому времени, как они закончили, я уже верил вместе с ними.

Каждое слово там мне показалось совершенно правильным и уместным. А потом началось Причастие – я догадался, что это именно Причастие, и меня мороз по коже пробирал, когда священник произносил: "Творите это в воспоминание обо Мне", "Примите и ядите, сие есть Тело Мое, которое за вас предается"… И все люди подходили и принимали гостию, и мне это так чудесно показалось, так захотелось тоже принять Его Тело – жить в Нем, всегда, быть вместе с Ним и с людьми. Я даже заплакал. Когда служба кончилась, я вышел во двор и увидел священника. Я подошел к нему, заговорил… он сразу все понял и предложил мне креститься. Не сразу, конечно, сначала я должен был подготовиться. Но я уже готов был принять все, абсолютно все, что мне скажет священник – ведь мое мнение по какому-то вопросу может быть и ошибочным, стоит ли за него так держаться… Причастие гораздо выше и важнее любого мнения человеческого, любой идеи.

Через несколько дней я подал рапорт об отчислении из школы и лишении звания ликеида.

Нужно было еще как-то сообщить о случившемся моим друзьям, преподавателям, наставнику… Последнее казалось особенно трудным. Мне не хотелось никаких конфликтов, мне было так хорошо тогда… Понимаешь, как будто какая-то пелена спала. Я увидел жизнь в реальности, такой, какая она есть, я увидел окружающих меня людей… Я полюбил их. Конечно, это блаженное состояние любви не держалось постоянно, оно прошло, но я уже не мог забыть его, мое отношение к людям полностью изменилось. Изменилось и мое отношение к себе. Я всего лишь человек, и я ничем, абсолютно ничем не отличаюсь от миллиардов обычных людей на Земле. Я грешен. Я имею право не быть сильным, не быть всегда уверенным в себе, я могу сомневаться, задавать вопросы, могу страдать, печалиться, болеть – человеку все это свойственно. Человек грешен. Это мы, ликеиды, внушили себе, что мы такие великие и обязаны соответствовать своему высокому званию. То, что я хороший летчик, какие-то мои заслуги – все это абсолютно ничего не значит. Так же, как и эстетическое развитие, и культура. Это ноль – в глазах Бога это ноль. Если мне что-то удавалось до сих пор – это не моя заслуга, а Бога, который все же не всегда оставлял меня, несмотря на мою гордыню (ведь и раньше я искренне стремился к Богу, даже молился иногда). И если я впредь сделаю что-то хорошее, это заслуга не моя. Во мне самом нет никакой силы воли, никакой силы вообще – я предоставляю свою жизнь Богу и смиренно прошу его помочь мне избавиться от греха. Грех – это отпадение от Бога, и к сожалению, мы все отпали от Него, и единственная наша задача – это к нему возвращаться, каждую минуту, каждый час возвращаться, молить Его о прощении, о помощи…