Текст книги "Ликей"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Судите сами – с начала 21 века мы прилагаем все усилия, чтобы не дать родиться детям, которых мы не сможем кормить. Но если эти усилия оказываются недостаточными – что же нам, расстреливать этих несчастных? Сейчас места на Земле много, тем более, в России и Сибири. Пусть живут, как могут. Ну не может наша цивилизация вместить всех! Почему вас так это волнует?

– Меня волнует вовсе не это, – сказала Джейн, – Меня волнует неэтичное поведение властей в Петрозаводске и других городах. Для чего в России выкорчевывали тоталитаризм?

Директор со вздохом отодвинул суп, принялся за баклажаны.

– Понимаете, Джейн… это все прекраснодушные мечты. Ну нельзя сделать всех людей правильными… так же, как не все могут быть ликеидами. Со временем, лет через двести, маргиналы все равно исчезнут так или иначе. Это естественнный процесс… С ними исчезнут и проблемы. Останутся ликеиды – авангард человечества – и обычные люди, которые с любовью и радостью пойдут за ликеидами… не торопите события.

Джейн задумалась, опустив голову. Ну как сказать ему об этом? Ведь он – директор, он старше Джейн раза в два с половиной…

– Знаете, Аркадий, у нас была в Храме Приснодевы-Матери одна жрица… она нас посвящала, мы все ее очень любили и уважали, она была практически святой.

Так вот, она говорила – весь смысл Ликея пропадает, если ликеиды допускают хоть малейшее отступление от нашей этики. Наша этика в государственном масштабе – это ненасилие, действие только любовью… посмотрите, ведь даже преступники сейчас не наказываются, а лечатся. А то, что творится в Петрозаводске – когда людей ставят вне общества только потому, что они хотят иметь лишнего ребенка…

Так нельзя! Планирование семьи должно быть только добровольным. Вы говорите – через двести лет… если мы будем допускать такое поведение, через двести лет ликеидов просто не останется. Это будет фашизм, а не Ликей.

Аркадий со вкусом поедал баклажаны, глядя своими маленькими голубыми глазами как бы сквозь собеседницу.

– Джейн, – сказал он, – все это хорошо… все это правильно. Но у вас более конкретные и ограниченные задачи. Каждый из нас хочет спасать мир, но начинать нужно с работы вокруг себя. Честно говоря – только не обижайтесь – у нашей консультации столько нерешенных проблем, столько текучки ежедневной… мне бы хотелось, чтобы вы взяли хотя бы часть этой рутины на себя. Извините за прямоту… но я этим занимаюсь практически один, у меня нет даже заместителя…

Джейн покраснела. Отодвинула тарелку, отхлебнула сок, размышляя…

А ведь в чем-то директор прав… во всяком случае, в том, что она пренебрегает своими обязанностями. Вот в чем дело! Поиск решения серьезных проблем не занимает так уж много времени… Она просто слишком мало занимается рутиной, тут он прав. Переваливает все на других, сама увлекаясь революциями и реконструкциями… С ней действительно что-то происходит, но не то, что думает директор.

Она не витает в облаках, она дельный работник… просто в последнее время ей некогда. Она не может собраться… ей опротивела работа. О проблеме маргиналов она еще как-то может думать, это ее волнует. Но все остальное…

Как можно думать обо всем остальном, когда закроешь глаза для медитации – и вместо мантры всплывает до боли знакомое лицо, слышишь глуховатый голос…

"Я рад, что вам понравилось, Джейн".

Когда ты уже давно забыла о спокойствии, об уравновешенности, о бодром, оптимистичном настрое, и существуешь кое-как, переваливаешься изо дня в день – когда ты игрушка своих страстей.

Как было все просто с Роджером… как могло бы быть просто с Сэмом, да с любым нормальным парнем. Боже мой, да разве же тогда, с Роджером, это была любовь? Разве тогда Джейн знала, что любовь – это одно сплошное страдание, трагедия, ужас?

Она встряхнула головой. Опять ушла…

– Да, Аркадий, – голос был ровным и невозмутимым, – я понимаю вас… действительно, в последнее время я слишком увлеклась этой проблемой. Спасибо, что вы мне об этом прямо сказали. Я постараюсь теперь больше вникать в повседневные дела…

Она встала, улыбнулась директору, несколько смущенному таким поворотом.

– Мне пора… до завтра, Аркадий.

Дома она бросилась на низкий диванчик, закрыла глаза…

С ней происходило что-то страшное. Она привыкла с детства контролировать себя, контролировать окружающую жизнь… Она делала всегда то, что было нужно делать. Ведь практически с любой проблемой можно справиться.

Фрустрация, неудовлетворенность, стресс? – для этого есть психотехника, медитация, спорт, риско…

Физические заболевания? – современная медицина способна справиться почти с любой проблемой.

Не складываются отношения с кем-то? – всегда можно пойти к психологу, и он поможет, подскажет, найдет нужный выход из ситуации…

Это суть Пути Воина. Это суть воинского отношения к жизни, которому учат в Ликее. Всегда владеть собой, владеть ситуацией. Вовсе не агрессия, не стремление к нападению… но способность защитить себя и других. Защитить от чего угодно – от Зла в общем смысле.

Джейн уже была влюблена в свое время. И это тоже не стало для нее особой проблемой. Достаточно было дать понять… несколько взглядов, жестов… к счастью, Роджер испытывал к ней такие же чувства, и у них все получилось прекрасно. Джейн до сих пор благодарна судьбе за те минуты вдвоем, у озера, за мимолетные взгляды на уроках, за тепло его рук, охвативших талию…

Потом это светлое и чистое чувство, эта безграничная нежность и радость стали исчезать… причем как-то одновременно у обоих – они стали встречаться реже. Уже и не хотелось… В конце концов Джейн увидела Роджера с другой девчонкой… Это причинило ей боль, но с болью она справилась. Она воин и умеет справляться с болью.

Она не винила Роджера – он должен был, конечно, объясниться вначале с ней, но можно ли винить человека, если у него просто не хватило духу на такое объяснение?

Этот чистый юношеский опыт многое дал Джейн – она знала, что когда-нибудь полюбит снова, создаст семью…

И она полюбила.

Даже не существование Лены было трагедией… и не безответность любви.

Ужасом была сама эта любовь – сладким, пронзительным ужасом… Ужасом было то, что всякая возможность контролировать себя, свою жизнь, работу, душевное состояние – полностью исчезла.

Осталось только желание закрыть глаза и видеть Алексея.

Она видела его необычайно ярко, реально… очень редко у нее в медитациях были моменты таких видений – а тут видения вставали, стоило лишь закрыть глаза.

Джейн могла по желанию вспомнить все подробности любого разговора с Алексеем… она снова стояла, почти уткнувшись носом в его острое высокое плечо, он закрывал ее от толпы националистов, и она видела обугленную дырку в синем полотне, и даже запах ощущала – кровью пахло, гарью, жженной тканью. Она помнила прохладу вечернего воздуха, и шуршание шин вдалеке по асфальту.

Она снова видела его на Аничковом мосту, смотрящим в темную воду Фонтанки, и как ветер шевелит короткие русые волосы…

Она видела его в церкви, бережно подносящим руку ко лбу, к груди и к плечам крест-накрест. Прикладывающимся к иконе… Она видела его стоящим с Леной, и так весело, спокойно говорящим с ней… будто Лена – его сестра. Так не говорят с любимой женщиной… с женой, после долгих лет совместной жизни – еще может быть.

И все эти видения не давали ей жить нормальной жизнью. Алексей – было написано повсюду золотыми буквами. Она не была в спортклубе уже очень давно, она забросила статью, забросила чтение, вообще ничего не делала. Она и медитировать не могла – вместо этого роем налетали все те же видения. Но и пойти к психологу она не могла… словно что-то удерживало ее от этого. Так, наверное, сходят с ума, подумала Джейн. Человек считает себя здоровым, не решается пойти к врачу… не решается даже сказать себе, что у него не все в порядке.

Но я действительно не могу пойти к психологу! Что я скажу – вылечите меня от любви?

Джейн лежала в своей просторной гостиной, на маленьком белом диване, и абстракция Вагуччи смотрела на нее со стены желтым таинственным глазом. Она больше не боролась с собой… она закрыла глаза.

Они уже второй раз были в Русском музее, а потом Алексей повез ее еще куда-то… она даже не спрашивала – куда. Ей было так плохо, когда она сидела рядом с ним, в машине… правда, она могла без помех смотреть на его руку, лежащую на рычаге передач, сильную костистую бледную кисть пилота. Но ей тогда впервые показалось… нет, не показалось, она четко поняла это – Алексей ездит с ней потому, что выполняет какую-то неведомую взятую на себя обязанность. Он не ради нее ездит, и уж тем более – не потому, что ему приятно общение с ней.

Он это делает просто потому, что видит в этом какой-то свой долг. Он очень старается это не показать, но тем не менее…

Они приехали к Пискаревскому развлекательному комплексу – казино, игровой зал, голографический зал, танцевальный… Джейн вышла из машины, немного недоумевая. Веселый городок гремел музыкой… все здания были выполнены в форме сказочных маленьких замков с башенками и балкончиками, между ними – дорожки, скамеечки, цветы. Сейчас народу здесь было немного.

– Извините, Джейн, – сказал Алексей глухо, глядя себе под ноги, – Я колебался, не знал, везти ли вас сюда… но батюшка благословил привезти.

– Вы хотите мне что-то показать здесь? – недоуменно спросила Джейн, – Если вы про этот комплекс – я тоже не в восторге… но его не ликеиды строили. Вы знаете, что ликеиды не производят массовой культуры… Да, конечно, очень жаль, что культурный уровень населения так низок, и власти, вместо того, чтобы поднимать его, предлагают людям лишь хлеб и зрелища.

Они шагали по дорожке между зданиями комплекса. Какой-то абориген вывалился из дверей казино, постоял немного на ногах, пошатываясь… взгляд его казался совершенно бессмысленным.

Вот человек, подумала Джейн. Человек – венец природы, самое совершенное творение Божье! Бессмертный дух…

– Я не об этом, Джейн. Я другое хотел вам показать, – ответил Алексей.

Они свернули с дорожки и пошли прямо по газону, за здания…

– Помните, мы говорили сегодня о воинах… вы сказали, что ликеиды – это подлинные воины?

– Да, помню.

– У меня здесь в детстве было сильное переживание… вот сюда, пожалуйста.

Видите?

Пожухлая осенняя трава едва прикрывала три пологих длинных холма, расположенных в ряд.

– Что это… могилы? – сообразила Джейн.

– Здесь раньше было кладбище, – пояснил Алексей, – Давно уже, лет сто-сто пятьдесят назад… потом его снесли. Построили вот это…

Джейн сочувственно посмотрела на него.

– Но что поделаешь… кладбища нигде не сохраняются навечно. Иначе всю поверхность земли пришлось бы сделать кладбищем. Везде их засыпают и строят на них что-то новое.

– Джейн, понимаете… это было не просто кладбище. Здесь хоронили в войну… была такая Вторая Мировая война, знаете? Давно уже. Сейчас никому это не интересно, что там было двести лет назад.

– Ну, Алексей… я же все-таки интересовалась историей России. Конечно, мне интересно. Так это было военное кладбище?

– Да, то есть гражданское, но… потом здесь построили музей… мемориал.

Вы знаете, Петербург – он тогда по-другому назывался – был осажден. Еды в городе практически не оставалось. И они здесь умирали… все. Вот здесь – братские могилы. Мертвых сюда привозили и зимой складывали штабелями… а потом выкапывали огромные ямы и хоронили всех вместе. Вы не знаете, как умирают от голода, и я не знаю. Мы этого даже на экране не видели. Но воображение есть, хоть приблизительно мы можем себе представить – не смерть, конечно, а хотя бы приближение к ней. Я когда это понял… представил… понимаете – все. Вовсе не воины. Высокодуховные люди и низкодуховные… образованные и тупые. Алкоголики и труженики. Герои, воины – и обычные трусоватые люди… дети. Старики.

Совершенно неприятные на вид, с отвратительным характером, с кучей всяких проблем. Они все умирали здесь. Они лежат здесь, под землей, сваленные в одну кучу. А город не сдали. Даже не все они готовы были к такому героизму, кто-то предпочел бы сдать город, и это тоже можно понять, особенно матерей в такой ситуации. Кто-то был героем против своей воли – он просто оказался в такой ситуации, когда город не сдавали. Но какая разница, что думал каждый из них… то есть разница есть – большинство из них все-таки не хотело сдавать город, и потому он держался. Но даже не это существенно, а то, что они все умирали здесь. И они остановили врага, а враг был страшный… И когда до меня это дошло, я вдруг понял, что это все равно, какой человек – ликеид или нет… Что все мы люди, все принадлежим к человеческому роду. Все мы подвластны смерти. И смерти все равно, как ты умираешь – гордо и красиво, или же со стонами и страхом. Не-ликеиды умирают точно так же, как и мы… Я не скажу, что во мне тогда многое изменилось, но я запомнил это впечатление…

Алексей перевел дух. Джейн пожала плечами…

– Мне трудно понять то, о чем вы говорите… И в этом осажденном городе наверняка были и негодяи, и воры, живущие за счет других… И потом – ну а что это меняет? Да, все люди умирают. Что, это значит, что не надо расти духовно и работать над собой?

И тогда она увидела, что лицо Алексея снова перестало быть живым. На миг, на короткий миг он раскрылся… и она погасила эту искру. Глаза его как-то потухли, лицо стало каменным.

– Ну вот… собственно, это все, что я хотел вам показать.

И на мгновение новый огонь вспыхнул в глазах – яростный, еще незнакомый…

– Но могли они построить здесь ну хоть что-нибудь другое? Не это? – Алексей ткнул пальцем в пестрые здания комплекса.

– Да, это, конечно, кощунство, – согласилась Джейн, – Но ведь это построили не ликеиды? Это русские сами построили?

– Да… идемте, – до машины Алексей уже больше не проронил ни слова.

Мелодичный звон вырвал Джейн из грезы. Она села, нажала на пульте включение ВН. Беатрис сидела у себя на кухне, оседлав табуретку и держа в руках нож и яблоко.

– Привет, красавица!

– Привет, – тихо ответила Джейн.

– Слушай, мне совершенно не нравится, как ты в последнее время выглядишь…

Давай я зайду за тобой, и мы побегаем немного?

– Давай, – подумав, согласилась Джейн.

– Через полчасика?

– Хорошо…

Джейн выключила ВН. Пошла в спальню, открыла ящик со спортивной формой.

Надела светло-синее кампо. На улице уже практически зима, но для бега кампо достаточно… В рассеянности уронила руки, села на край кровати. Встала, подошла к окну, стала глядеть на серое небо в сплетении оголенных ветвей… последние листья нелепо топорщились на ветру. Уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей… А мама Алексея, похоже, питает какие-то надежды.

Интересно, как она отнеслась к тому, что Алексей перестал быть ликеидом.

Женщина явно с честолюбием…

Новый звонок вырвал Джейн из сумеречного состояния. Она стремительно вышла в гостиную.

На экране появилось незнакомое лицо… похожее на кого-то, но незнакомое.

Молодая девушка, русская и не-ликеида на вид, пухлое, немного нервное лицо, карие добрые глаза.

– Здравствуйте, – сказала она робко, – Вы Джейн Уилсон?

– Здравствуйте, – в тон ей ответила Джейн, – Да, это я… А вы?

– Меня зовут Рита Ладонкина… вы меня не знаете, – пролепетала девушка.

Обстановка за ее плечами расплывалась – похоже на какую-то обычную русскую квартиру. Рита замолчала и наконец сказала, будто решившись.

– Я сестра Лены Ладонкиной, невесты Алексея Старцева.

Джейн словно вырвало из оцепенения – имя Алексея всегда производило такое волшебное действие. Она собралась, внимание все сконцентрировалось на фигурке Риты в глуби экрана.

– Вы извините, – начала девушка. На лице ее отражалась сложная внутренняя борьба, – Я вас не такой представляла, – вдруг вырвалось у нее.

– А какой? – улыбнулась Джейн.

– Не знаю… я видела вас издали, у церкви. И по тому, что рассказывала Лена… понимаете, мы все за нее очень боимся.

– Бояться никогда не нужно, – сказала Джейн уверенно. И тут же подумала, что пять минут назад была точно такой же, как эта Рита… слабой, испуганной, ничего не знающей и не понимающей, подвластной любому повороту жизни. Но такой она может быть наедине с собой… ну еще с мамой или Беатрис. С кем-то старшим и опытным… А с не-ликеидом – как там говорила Беатрис – улыбку на лицо, флаг в руки и вперед.

– Чего, собственно, вы боитесь? – спросила Беатрис. Рита задумалась.

– Вы знаете… Лена – она такая… Она совсем ничего не понимает. Она очень любит Алексея, вы себе не представляете, как любит. Она уже давно его любит, но почти никому об этом не говорила… и вот тут – такое счастье. Но понимаете, он же был ликеидом… и вы – ликеида. Конечно, он может вас полюбить, оставить Лену… Но ведь так же нельзя… они помолвлены. Скоро свадьба. Это некрасиво… А для Лены это будет все… я знаю, она не сможет больше никого полюбить. Ее жизнь будет кончена. Конечно, если у вас это очень серьезно… не знаю. Но вы поймите… вы ликеида, у вас и так жизнь совсем другая. А у Лены ничего нет, кроме этой любви. Зачем вы отбираете у нее?

Джейн выслушала эту тираду, нахмурив брови. Она не испытывала ни стыда, ни раскаяния, ни неловкости… ребенок подошел к ней и высказал свою детскую обидку.

– А почему же Лена не позвонит мне сама? – спросила она. Рита помотала головой.

– Вы думаете, что она подговорила меня… она ничего не знает, и очень расстроится, если узнает. Мы с ней даже не говорим о том, что Алексей может ее оставить. И ей это даже в голову не приходит. Мы между собой… мы ведь все видим. И она рассказывает… она, понимаете, такая беззащитная, ее легко обмануть. Она сама вас приглашала, и знает о том, что Алексей с вами ездит, и ей это вовсе не кажется опасно… она полностью верит в Алексея. Полностью, понимаете? Поэтому это будет страшно, если он ее оставит… Я боюсь за нее, просто боюсь.

Джейн подумала немного.

– Видите ли, Рита… у меня нет намерения соблазнить Алексея. Я общаюсь с ним просто как с другом. Вы можете быть спокойны на этот счет. Но вообще-то, вы знаете… ведь Алексей – не вещь, он свободный человек, и он сам должен решать такие вопросы. Я понимаю, что вы беспокоитесь за судьбу сестры… Но есть еще и судьба Алексея, и он сам должен ее строить, без вашего и моего участия. Давайте предоставим решать ему самому, хорошо?

С ней вдруг произошло странное раздвоение. Она говорила эти слова, и в то же время слышала себя как бы со стороны… Свой уверенный, спокойный, жизнерадостный тон – и этот тон был ей невероятно противен. Именно тот тон, которым говорят психологи в консультациях… Тон учителя, человека, знающего, как жить, поучающего других… Но откуда она знает, как жить?

Ее не научили жить – по большому счету не научили. Да и можно ли этому научить? Все равно где-то в глубине души останется вот этот мокрый, плачущий комок – то самое, что болит, и страдает, и любит… и вот может быть только оно, это жалкое и крошечное – может быть только оно во всем человеческом существе и способно любить.

Но она – ликеида – закрыла этот беззащитный комок слоями брони – силы, ловкости, знания, уверенности, психотехники… Джейн вдруг пошатнулась, схватившись рукой за спинку кресла. В глазах Риты появилось беспокойство и участие.

– Что с вами?

– Ничего… что-то нехорошо стало, не обращайте внимания, – пробормотала Джейн.

– Вы вдруг так побледнели…

– Это я… ничего, ничего, Рита. Спасибо, что вы позвонили.

Джейн села на диван, безвольно опустив руки.

Это я впервые осознала, что у меня есть душа.

И осознание это оказалось совсем не таким, как я думала.

Ведь я думала, что душа – это что-то огромное, прекрасное, Божественное, способное объять всю Землю.

А душа, оказывается – это просто такой жалкий, маленький, очень болезненный комочек, съежившийся где-то там, в глубине… похожий на трехнедельного эмбриона.

Ее так легко убить…

– Вы извините, я вас, наверное, обидела, расстроила, – говорила Рита. Она сама теперь чуть не плакала. Джейн покачала головой. Она уже взяла себя в руки.

– Нет, нет, Рита, все нормально. Скажите, а вы с детства ходите в церковь?

– Да… наши родители верующие, и мы с детства приучены.

В дверь позвонили. Джейн протянула руку к пульту.

– К вам кто-то пришел?

– Да… Рита, вы не беспокойтесь. Все будет так, как должно быть.

– Да, вы правы… на все воля Божья, – ответила Рита. В гостиную ворвалась Беатрис – сильная, шумная, веселая, в лимонном кампо с вышитой зеленой ветвью.

Джейн попрощалась с Ритой и выключила ВН.

– Пошли, лягушонок, – сказала Беатрис.

– Почему лягушонок? – спросила Джейн, надевая кроссовки.

– Меня бабушка так иногда называла… armes Froschlein. Бедный лягушонок.

Джейн улыбнулась – Беатрис с ее большим ртом, длинными конечностями и сейчас напоминала большую лягушку.

– Представляешь, – рассказывала Беатрис на ходу, – помнишь, я рассказывала, что заложила эксперимент – ну с рестриктазой… СК-4, чтобы усилить антимутационный механизм… Вчера эти телята родились. Я на ферму ездила… На мышах-то все хорошо получалось… А у телят знаешь как экспрессировалось? У большей части – вообще ничего, ноль. Хотя этот аллель доминирует стопроцентно, ген вообще менделирующий… А три теленка родились мертвыми, я посмотрела сегодня – оказывается, получился парадоксальный эффект, вообще рестрикция не работает. Уроды жуткие.

Девушки неторопливо бежали по парковой аллее.

– И почему это так? – спросила Джейн.

– А Гермес его знает… буду дальше смотреть. Все-таки разные виды – это разные виды… нельзя механически переносить. У меня Шурка работает, кандидат, знаешь, такой восторженный – ах, мы сначала коровам этот механизм встроим, а потом на людях… евгенист тоже. Тут даже с мышей на коров не переносится.

– Да… с людьми все сложнее, – сказала Джейн. Хорошо все-таки Беатрис… честный труженик науки. Как бы Джейн хотелось вот так спокойно заниматься генным конструированием, размышлять, экспериментировать… и даже какую-то досаду на себя чувствуешь – ведь тебя для науки готовили… а ты чем занимаешься? Все воюешь с какими-то несознательными личностями. Да еще вот и влюбилась…

Воспоминание об Алексее снова постепенно заполняло всю душу Джейн, становилось все острее, все тяжелее… Словно прочитав ее мысли, Беатрис спросила.

– Ну а у тебя как дела?

Они выбежали из сада, побежали по дорожке вдоль ручья – эта дорожка вела до самого Павловского Дворцового парка. Джейн уже привыкла заниматься здесь джоггингом.

– Да ничего, – вяло ответила она.

– Все страдаешь? – поинтересовалась Беатрис.

– Ага…

– Чокнутая.

– Ага.

Беатрис глубоко вздохнула на бегу.

– Не понимаю… не понимаю. Нашла, кого выбрать… Это ужасный тип, я спрашивала у Моники, она знает его как облупленного, он же к ней на обследование ходит.

– Что она тебе сказала? – встрепенулась Джейн.

– Ты же там сидела… могла сама все прочитать, она фиксирует все результаты обследований.

– Ты знаешь… мне это показалось как-то нехорошо. Я не стала читать. Ну понимаешь, если ты видишь голого человека на улице – ты же отвернешься… особенно если он не по своей воле голый.

Беатрис проворчала что-то себе под нос по-немецки.

– Чего?

– Ничего. Моника сказала, что это, безусловно, болезненный тип. Он в принципе здоров, но направленность личности такая, что вряд ли удастся его переформировать. Он и раньше был неустойчивым. Но для русских это нормально, они почти все душевно неустойчивы, метаются из крайности в крайность. А сейчас он находится под сильным влиянием церкви, он принципиально не приемлет возможности взять жизнь в свои руки, работать над собой… в общем, все эти их бредни, ты наверное, уже их слышала. И ты бы хотела серьезно жить с таким мужчиной?

– Понимаешь, Беа, – беспомощно сказала Джейн, – Я бы не хотела. Но это от меня уже не зависит. Сама я прекрасно понимаю, что он мне не подходит. Что если даже мы бы поженились, наша жизнь была бы сплошным мучением, а скорее всего, мы бы через год развелись. Но это какая-то болезненная страсть, которая совершенно не интересуется тем, чего я сама хочу, и что я сама понимаю… меня просто тянет к нему, со страшной силой – и все. Понимаешь? Может быть, я больна…

– Трудно понять, – призналась Беа, – видишь, у меня с Клаусом ничего подобного нет. И до этого у меня был друг. Тоже все было спокойно. Сошлись -разошлись. Я люблю Клауса, но у меня в этом нет никакого противоречия – я и умом знаю, что он хороший, добрый, интеллектуал, отличный собеседник, надежный товарищ, и сердцем чувствую любовь. Знаю пару его недостатков, но соглашаюсь с их наличием – ведь нет людей без недостатков. Я не понимаю, что с тобой происходит. Я если не хочу любить человека – то и не буду его любить.

– Может быть, я просто пытаюсь его понять… пытаюсь и не могу. Это как загадка, Беа… понимаешь, вот появился такой человек, который живет не как все. А вдруг мы неправы, а он прав? Ведь тогда все нужно пересматривать, нужно жить иначе… тебе хорошо, ты занимаешься наукой и всегда права. А я работаю с людьми. Я должна им что-то говорить, чему-то учить. А вдруг я неправа?

Девушки выбежали на широкую поляну, замолчали, проделывая дыхательные упражнения…

– Холодно, – пожаловалась Беатрис, – побежали обратно.

Она молчала некоторое время, а потом заговорила.

– Знаешь, у меня была бабушка.. то есть она и сейчас жива. Я в детстве ее очень любила. Лет до пяти. Меня часто у нее оставляли… мать с отцом тогда разводились, ну и я подолгу жила у бабушки. Я в общем рада, что родители развелись. С отцом у меня прекрасные отношения, и с отчимом – тоже. Мама счастлива с отчимом. Но я не к тому… В общем, бабушка меня баловала, я у нее жила, как в материнской утробе. Лакомства, телевизор – сколько хочешь… но и не только в этом дело. Она меня как-то любила, что ли, понимаешь… Я помню ее руки. Я помню, как она смотрела на меня… и у меня возникало такое чувство – меня любят просто так, за то, что я ребенок, что играю, делаю что-то там такое смешное, что у меня сладкое личико и синие глазки. Так бабушка говорила – сладкое личико. Мама никогда не говорила мне так. Родители всегда относились ко мне, как ко взрослой. И это правильно, я благодаря этому стала ликеидой. Они уважали во мне личность… но бабушка говорила: сладкое личико, котеночек, медвежонок, она со мной сюсюкала и баловалась, как сумасшедшая… А потом однажды… я была свидетельницей скандала. Мне было пять лет. Бабушка так холодно, жестко говорила маме: "До каких пор? Мне всего шестьдесят три года. Я хочу пожить для себя. Я вырастила тебя и Йозефа и хочу теперь отдохнуть. Почему я должна воспитывать твою дочь? Я не подкидывала тебя своим родителям"… И вот это, знаешь, так меня задело… бабушка не знала, что я слышу ее слова. Но все равно, тем более – значит, на самом деле она ко мне вот так относилась. Я была обузой… лишним, никому не нужным грузом…

"почему я должна?" "Твоя дочь" – эти слова обожгли меня как огнем. Я, оказывается, вовсе не котеночек… и не медвежонок. Бэби Беа, как она говорила… вовсе нет. С тех пор меня уже не подкидывали бабушке. Я бывала у нее, но очень редко, и отношения стали другими… она еще пыталась со мной сюсюкать, но я сторонилась, шарахалась… я помнила.

– И с тех пор ты боишься любить, – вырвалось у Джейн.

– Да… может быть. Не знаю… это любовь? Это безумное сюсюканье, эта страсть к теплу, к нежности – это разве любовь? Я думала, что любовь – это высокое, Божественное чувство…

– Да, я знаю, – перебила Джейн, – может быть, это не любовь…

– Сама не знаю, зачем я рассказала тебе про бабушку, – Беатрис ровно бежала, сосредоточенно глядя в землю, – Может, вспомнила по аналогии единственный случай в моей жизни, когда я не знала, как быть, когда я была в отчаянии… Но мне тогда было пять лет, Дженни… это можно понять.

– Тот, кто знает любовь без предательства – тот не знает почти ничего, – вспомнила Джейн.

– Что это?

– Так, стихи… одна старая русская поэтесса.

– Но, Дженни, пойми, что я на самом деле давно не сержусь на бабушку. Она вовсе не предала меня. Она меня и в самом деле любила… Это я была слишком чувствительная и обидчивая в пять лет. Позже я проанализировала ее поведение и все поняла. В ней в самом деле жили два разных человека. Один любил меня, а другой хотел жить для себя. То один, то второй одерживал верх. Но это у всех так! Может быть, у святых, у праведников – не так, а у большинства людей, даже ликеидов – так. Это реальность, от нее никуда не денешься… как нас ни воспитывают… ведь не случайно же большинство все-таки живет поодиночке. Да и в семьях – каждый сам по себе, отдельные комнаты, отдельная жизнь… сходятся за ужином, мило побеседуют, проявят свою любовь друг к другу – и дальше отдельно живут. А как иначе? Иначе бы все время были конфликты.

– И все-таки, Беа, она предала тебя, – сказала Джейн. Кровь стучала в висках, в ушах звенело, Джейн понимала, что не надо бежать, надо остановиться, без того уже состояние не очень… но продолжала по инерции бежать рядом с Беатрис.

– Она предала тебя, потому что отказалась с тобой сидеть. Если бы ты на следующий день снова пришла к ней, и она бы опять тебя любила, ты бы забыла ее эгоистические слова. Все мы раним друг друга, но забываем и прощаем – и все же остаемся вместе. А бабушка отказалась от тебя, она сделала шаг. Она так поговорила с твоей матерью, что тебя уже больше к ней не приводили. Поэтому тебе так запомнились те слова… не слова важны, а поступок.

Джейн хотела продолжить, но не смогла… Просто не смогла говорить. Потому что продолжение было таким:

Бабушка поступила разумно – ей нужно время для себя, она должна пожить для себя… она не обязана воспитывать внучку. Так же поступают матери, делающие аборт – разумно. Но если мать выбрасывает плод, она предает ребенка. Она могла бы родить его в нищете, плохо кормить, обижать – но это все равно лучше… все лучше, чем убийство. Убийство необратимо. Если ты обидел ребенка, ты можешь загладить обиду. Даже избил – ты можешь больше никогда этого не делать, заботиться о ребенке – и он забудет боль. Но если ты его убиваешь – ты уже ничем, никогда, никак не сможешь исправить эту ошибку.

Джейн остановилась, приложила пальцы к вискам. Мир звенел. Мир кружился грязно-желтой, серой осенней каруселью…

Нет… это неправда… этого не может быть. Нет.

– Да, может быть, – сказала Беатрис безжизненным голосом, – но видишь ли… бабушка была ведь права. Я сейчас ее понимаю. Я бы тоже не выдержала постоянного соседства сопливого и ноющего создания… Моя мать действительно обнаглела – сплавила ребенка. Бабушка должна была ей это сказать… ведь воспитывать должны родители.

– Как все сложно… – выдохнула Джейн. Наваждение постепенно проходило.

– Понимаешь, Дженни… тьфу ты, я тоже с ума схожу. Сумасшествие заразно…

Нельзя же так! Так мы все голову потеряем… Слушай, я вот что хотела тебе сказать. Так нельзя. Ну у тебя проблема. Хорошо. Неразделенная любовь. Так сделай так, чтобы она стала разделенной! Есть же куча методов…