Текст книги "Ликей"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Эдик вел машину по заснеженным улицам. Джейн с любопытством вглядывалась в серые и желтые старинные дома, широкие мостовые, заиндевевшие голые ветви…

Своеобразная атмосфера в этом городе.

– У нас вчера только первый снег лег, – пояснил Эдик, – Может, стает еще… обычно в ноябре снежный покров устанавливается.

Лендровер выехал за город, остановился у ворот большой усадьбы.

– Здесь живет Элина, – пояснил Эдик. Ворота гостеприимно разъехались в стороны. Огромный снежно-белый пес – южно-русская овчарка – молча бросился к гостям. Джейн даже остановилась от неожиданности. Но пес лишь завилял хвостом и принялся обнюхивать одежду Джейн и Алексея, на Эдика он попытался поставить передние лапы.

– Пошел, Барс, пошел! – крикнул молодой генетик. Втроем, сопровождаемые собакой, они пошли по заснеженной широкой аллее к трехэтажному дому, выполненному в стиле русского сказочного теремка из чистого дерева.

– Как в сказке, – прошептала Джейн. Резное крыльцо вело к вполне современному входу – широким дверям из дымчатого стекла, автоматически раскрывшимся перед гостями. За дверями шел простенок, продуваемый теплым воздухом, дальше – другие двери, открывшиеся в просторный холл… нет, зимний сад. Джейн и Алексей пробирались по узким тропинкам между тропическими зарослями. Где-то в ветвях щебетали птицы.

Гости вышли на полянку из белого пеноорганика, где возвышался такой же белый шаровидный фонтан и стояли скамеечки. Навстречу на полянку вышла красивая, ухоженная женщина в мягком домашнем желтом костюме – Джейн сразу ее узнала.

– Здравствуйте, Элина, – пожала ее руку и отступила так, что Алексею просто ничего не оставалось, как тоже подать руку Элине.

– Это Алексей Старцев, пилот высшей категории, – представила его Джейн, – Он меня сопровождает.

– Я очень рада, – голос Элины оказался таким же, как и по ВН, мягким, певучим, чуть пришепетывающим, – Я думаю, что мы расположимся, позавтракаем и отправимся на работу… Есть возражения?

– У меня к вам есть одна женская просьба.. если можно, наедине, – попросила Джейн.

Элина указала гардероб, открывающийся в стене. Гости освободились от верхней одежды, затем Элина потянула Джейн в одну из дверей.

– Моя просьба касается Алексея, – начала Джейн, перейдя на английский, – Видите ли, я принимаю в нем участие… он был ликеидом, перенес серьезную психическую травму, и теперь вынужден работать на малых самолетах, хотя у него высшая категория. Он не носит значка ликеида и вообще уверяет, что он не ликеид. Но я прошу вас отнестись к нему снисходительно и относиться к нему совершенно так же, как и ко мне. Он ликеид, воевал на Иранском фронте, имеет награды.

– Разумеется, моя дорогая… вы можете не беспокоиться. Я понимаю вас, – ответила Элина.

Завтрак – оливки, сыр, белое вино, яичница с томатами – был сервирован в малой столовой, со стенами, усыпанными блестящей каменной крошкой. Элина, мгновенно сориентировавшись, выделила наверху комнату для Джейн, и рядом – другую, для Алексея. Петербуржцы, быстро устроившись и переодевшись, спустились в столовую и теперь воздавали должное великолепному завтраку.

Джейн разглядывала стену – настоящее произведение искусства. Из крошки разных камней была выложена целая картина, речной пейзаж, синее небо, склонившиеся над рекой березы.

– Вам нравится? – спросила Элина, – Это наш местный промысел. Великолепно, верно?

– Да, чудесно…

– Мой муж, к сожалению, должен был уйти раньше, – пояснила Элина, – но вы обязательно познакомитесь позже с ним. Мой муж работает в мэрии консультантом… примерно так же, как вы, Джейн – фактически он занимает руководящую должность. Его пытались выдвинуть на пост мэра, но он принципиально считает, что мэром должен быть местный уроженец. А Роберт из Канады, как и я…

Элина помолчала и добавила.

– Если бы не муж, мне никогда не удалось бы сделать ту работу, которую я хочу вам показать. Совершенно необходимо, чтобы ликеиды из разных отраслей работали вместе.

– Да, этого очень не хватает, – подтвердила Джейн.

– Алексей, вы хотите сопровождать нас? Или отдохнете здесь? – спросила Элина.

– Если можно, я бы здесь остался, – робко сказал пилот.

– Прекрасно! Разумеется, у нас будут чисто специальные беседы, вам может быть скучновато. ВН есть в вашей комнате, библиотеку вам покажет Марфа…

Марфа!

Прислуга, румяная симпатичная молодая женщина, появилась в дверях.

– Я оставляю на ваше попечение вот этого молодого человека… Кстати, со стола можно уже убирать… идемте? – обратилась она к Джейн.

Было намечено поработать в консультации, а на следующий день, во вторник, выехать на одну из передвижных станций, организованных Элиной для маргиналов.

В самой консультации Джейн, собственно, не нашла ничего нового… Все было организовано по общему образцу. За исключением, пожалуй, особого духа, который Элина, похоже, вносила повсюду, ее собственного духа… казалось, здесь в самом воздухе, в любой комнате, витает незримый образ Элины – всегда доброжелательное, веселое лицо, темные цепкие блестящие глаза, каштановые локоны, мягкий, своеобразный, певучий голос. Она заполняла собой консультацию, формировала весь настрой сотрудников, посетителей, входя в здание, человек непроизвольно начинал улыбаться, ощущая почти домашний уют, спокойствие, радость…

Этот дух проявлялся во всем, в каких-то мелочах, не имеющих особого значения, но в совокупности создающих атмосферу…в том, что на стульчике в приемной сидел одетый в футболку плюшевый медвежонок. В заботливо и художественно драпированной на окнах тюли. В подносе с русским самоваром, фаянсовыми чашками и набором плошек с китайскими и японскими чаями, стоящим на столике в комнате ожидания. В юмористических плакатах с надписями и анекдотами, развешанных повсюду. В кабинете генетического консультанта Джейн увидела целую серию картинок, сопровождаемых надписями. На первой пастор в рясе беседовал с голым дикарем-негром, который указывал на толпу ребятишек, среди которых возился один белый малыш и говорил "Святой отец, я чего-то не понимаю… я черный, и моя жена черная, почему же у нас родился белый ребенок? Кроме вас, здесь нет белых мужчин" На второй картинке пастор, по-отечески обнимая дикаря за плечи, объяснял: "Есть такая вещь, как генетика. Сейчас я тебе объясню…" На третьей картинке пастор демонстрировал дикарю стадо белых коз, среди которых паслась одна черная. "Вот видишь, все козы белые, а одна из них черная… это все генетические варианты". На четвертой картинке дикарь делал поспешный жест примирения, говоря при этом: "Хорошо, я больше ничего не буду говорить о белом ребенке… но вы, пожалуйста, тоже не говорите ничего моей жене о черной козе". Джейн улыбнулась, тут же поймав себя на том, что почти не слушает беседу консультанта с посетительницей.

Молодая женщина нервно комкала в руках белый платочек.

– Но… вы думаете, что это так серьезно?

– Моя дорогая, – задушевно сказал генетик, благообразный крупный мужчина в возрасте, – третья группа здоровья – это не уродство. И это всего лишь предрасположенность к пороку сердца, которая… она проявится, но видите ли, ведь степень дефекта может быть разной. Может быть маленькая дырочка в перегородке, о которой никто даже ничего не будет подозревать. А может быть, трехкамерное сердце. Я бы посоветовал вам подождать два-три месяца, пока сердце разовьется… это, слава Богу, такая болезнь, которую мы можем диагностировать еще в состоянии плода. Там будет уже что-то видно на томографе. Тогда и примете решение… хотя можно и сейчас удалить плод и попробовать зачать снова.

– Но тогда… это уже будет трех-четырехмесячный плод… практически ребенок. У него же ручки, ножки уже есть…

Генетик пожал плечами.

– В какой-то степени, конечно, аборт – жестокость. Но представьте себе, родить больного ребенка. Какое это страдание для него, ведь придется переносить операции, он не сможет нормально развиваться. А для вас? Вы же всю свою жизнь в этого ребенка должны вложить. Один больной ребенок – что трое здоровых. Ну боитесь делать поздний аборт – сделайте сейчас, хотя еще ничего не определено четко. Но принципиальной разницы между поздним абортом и ранним нет.. ручки и ножки – это не мозг, по сути, эмбрион в 4 месяца такое же полурастительное существо, как и в месяц. Вы же не стесняетесь цветы рвать… мясо кушаете, наверное.

У женщины на глазах показались слезы. Генетик похлопал ее по руке и сказал мягко.

– Ну-ну, успокойтесь… ничего страшного. Вас же никто не заставляет. Вы сами все решите…

– Я не могу решить, – всхлипнула женщина, – и больного не хочется, конечно… и убивать как-то жалко. У меня он первый…

– Первый раз труднее всего, – сочувственно сказал генетик, – ну-ну, вы же умная, интеллигентная женщина… Подойдите к этому по-другому. Почему убивать?

Ведь когда происходит зачатие, из миллионов сперматозоидов тоже только один пробивается.

– Но это же не сперматозоид… это уже живой, живущее существо… клетка – это только часть моего тела. А он уже отдельно, понимаете, я его ощущаю, как отдельного… Я чувствую, что он хочет жить. Он боится, понимаете?

– Это ваше воображение, – возразил генетик, – вы просто себе внушили, что это уже ребенок… на самом деле вы должны еще отфильтровать неудачные попытки, пробовать снова и снова, пока не родится действительно здоровый, умный, развитый ребенок. А вообще у вас с вашим другом была отрицательная рекомендация, вам не стоило иметь с ним детей.

– Но я же его люблю…

– Ну и что? Любовь заключается в том, чтобы, как животные, произвести на свет совместное потомство? Любовь – это совместный путь, это значит быть рядом с человеком, поддерживать его во всем… А ребенка, если уж вам так хочется – ну возьмите сперму из Фонда, родите не от вашего друга. Если он вас любит, то какая ему разница, откуда ребенок? Поймите же, что это вековые предрассудки… обязательно надо иметь ребенка от любимого человека. Ребенок обязательно должен быть своим по крови. Ну бред же это, и никакого смысла не имеет! Все эти правила выработаны теми людьми, которые считали, что женщину, и вообще человека можно угнетать и держать в повиновении… которые не позволяли людям принимать свободные решения. Зачем вы до сих пор держитесь этих старых правил?

Женщина перестала плакать, молча, сосредоточенно смотрела в пол.

– Ну не усложняйте себе жизнь бабушкиными предрассудками. Примите разумное решение, разумное, и заметьте – доброе, потому что это именно доброта и любовь по отношению к ребенку – позволить ему родиться здоровым, крепким, вырасти, может быть, даже ликеидом. Вы же умная женщина, вы можете воспитать даже ликеида.

– Да, вы, наверное, правы, – сказала посетительница глухо, – Я слишком эмоционально все воспринимаю… я актриса, и конечно… да. Я подумаю. Спасибо.

Джейн поднялась. Как только женщина вышла, подошла к генетику и пожала ему руку.

– Спасибо. Вы замечательно провели беседу. Вы не только генетик, но еще и прекрасный психолог.

Мужчина улыбнулся.

– Нам всем приходится быть немножко психологами. Работа с людьми…

– Великолепно, Игорь, – произнесла Элина, – ну а теперь, Джейн, пройдемте в лабораторию.

После обеда снова пошел снег, засыпал весь город мягкой пеленой, укрыл лес и к вечеру прекратился… Алексей стоял у полукруглого окна в выделенной ему комнате.

Снег сиял во тьме, первозданной, чистейшей белизной, снег покрывал всю поверхность озера, покрывал землю и леса за озером, и от этого озеро казалось морем… северным океаном, скованным вечным льдом. Лес в темноте выглядел мрачным, непроницаемым, и только верхушки покрыты мягкими белыми, сверкающими в ночи шапками. Алексей взял книгу, лежавшую на подоконнике, отвернулся от окна.

Сел в мягкое кресло…

Чудесная комната. Полукруглый, уходящий кверху потолок, деревянная мебель, чуть скрипучий деревянный пол, потрескивает огонь в камине… как давно он не жил в такой обстановке. Какой чудесный день… Алексей молился с утра, читал – у Элины оказалось прекрасное собрание бумажных книг. Алексею всегда нравилась бумага, все-таки, когда держишь в руке настоящую книгу, не электронную и не на пленке, совершенно другое чувство… Бумажная книга – почти живое существо.

Алексей нашел старое издание Булгакова, перечитывал "Мастера и Маргариту"… странная книга. Когда-то Алексей очень увлекся ею, позже ложные образы Христа, Пилата, Воланда оттолкнули его… теперь Алексей понимал, что евангельские образы взяты просто наудачу, в глубине душе чувствовал, что книга не очень… отец Иоанн бы не одобрил… но все же читал, просто не мог оторваться, наслаждаясь каждой гениальной фразой. Перед обедом Алексей погулял по лесу с Барсом, пес оказался на удивление дружелюбным и ласковым. И лес чудесный, морозный свежий воздух, сверкающая на солнце белоснежная вязь ветвей. Алексею всегда нравился зимний лес… без всяких там духов зимы, просто нравился – и все. Удивительное ощущение покоя, замедленности, полусна, созерцание роскошных, сверкающих бриллиантами, тончайших зимних кружев, каких никогда не создать человеческой руке… С прогулки Алексей вернулся спокойным и счастливым, умиротворенным. Поговорил с Марфой – она работала у Элины уже три года, ей здесь нравилось, в поселке у нее жил друг… От Элины девушка была просто в восторге, похоже, эта женщина обладала способностью нравиться каждому.

Впрочем, так часто бывает с уверенными в себе людьми. Потом Алексей снова взялся за "Мастера"…

Как давно у меня не было таких дней, подумал он с легким удивлением. И не будет… нет, не будет больше. Это невозможно… это очень трудно кому-нибудь объяснить, что значит – жить в маленьком отсеке каменной коробки, если давно уже привык вот к такой обстановке, к дереву, к огню, к простору, к раскинувшимся вокруг лесам или полям. К возможности выбежать утром босиком на траву… но так ли уж мне все это нужно? – усмехнулся Алексей. Просто привычка… Лена никогда не жила в такой обстановке. "Но все-таки понимаешь, я привык… я ведь был этаким аристократом. Думал, что имею на это право… глупости, конечно. Да это не имеет никакого значения, ну правда, абсолютно никакого, – оправдывался он перед Леной, у него давно уже возникло обыкновение разговаривать с ней так, как будто она могла его слышать, – Ты не переживай еще из-за этого. Ну и что, что у нас никогда не будет столько денег, что мы не сможем себе позволить… как будто в этом суть! Одиночество… я давно не был в одиночестве, и мне еще долго не придется… может быть, никогда.

Но это неправильно, преувеличивать значение одиночества. Нет, просто во мне просыпается что-то нехорошее… Когда я смотрю на Джейн… Лен, ты знаешь, я не могу ее понять – такое ощущение, что она меня преследует. Зачем? Что ей от меня нужно? Неужели правда хочет понять, чувствует, что за мной стоит что-то, и хочет это постичь… она ликеида, но ведь совсем молодая… я тоже был дураком, в сто раз хуже, чем она. Может, она чистый, честный человек, и это ее последний шанс хоть что-то понять. Иначе она станет циничной, как большинство из них.

Отец Иоанн думает так же, иначе он не благословил бы меня общаться с ней… я ведь ему обо всем рассказал. И еще, если честно… я тебе не должен об этом говорить. Я и отцу Иоанну не сказал, это из-за гордыни, я был уверен, что справлюсь с такими низменными желаниями. Идиот! Откуда у меня такая уверенность? Ладно, я тебе скажу, пока ты все равно меня не слышишь… у меня была такая девчонка, когда я в Астре учился, мулатка, звали ее Лиз. Ничего меня в ней не привлекало на самом деле, просто талия у нее была такая, тоненькая, и знаешь, такой изгиб очень четкий, почти ступенька между талией и бедрами, и смуглое такое крепкое тело… Даже сейчас, когда я об этом думаю, у меня что-то нехорошее шевелится… грязное что-то. То есть не грязное это, человеческое, но ведь блуд, ведь ничего, кроме этого изгиба талии и смуглоты, ничего я о ней не знал, и женаты мы не были… И вот этот же изгиб есть у Джейн, и она тоже крепкая, довольно загорелая, и американка. Она об этом не догадывается… нет, не думай, никакой опасности нет. Неужто я такую мелочь преодолеть не смогу. Но мысли возникают, то есть даже не мысли – тень мысли, тень желания… а это уже грех. "Каждый, кто смотрит на женщину с вожделением…" Все-таки придется сказать отцу Иоанну. Ох ты, Господи, да это же кошмар какой-то, почему же я такой грешный, и что же мне с собой делать, в конце-то концов? До какой степени я могу испытывать Божье терпение? Да, оно безгранично, но ведь мне-то стыдно! А как с мыслями бороться? Конечно, Лен, это я тебе на самом деле не скажу… все, ты этого не слышала. Ты никогда об этом не услышишь. Еще не хватало тебе боль причинять… И так уже столько боли в этом мире… Господи, помилуй!" И Алексей стал повторять про себя Иисусову молитву. Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя грешного. Он часто любил повторять ее просто так, по многу раз, просто тянуло к этому. И как-то немного утешало, как будто Христос и в самом деле прощал мучившие Алексея грехи. По крайней мере, возникала такая надежда.

"Я просто неправильно отнесся к этому дню, – понял вдруг Алексей, – Во мне возникла гордыня, сожаление, вообще я пожалел себя – мол, бедный я, несчастный, у меня теперь нет и не будет возможности жить как ликеид. А я должен был просто поблагодарить Бога за этот чудесный день, за комнату, за книги, за зимний лес… Спасибо тебе, Господи, спасибо!" – Алексей улыбнулся. Недостоин я такой радости, но спасибо! И настоящая радость вдруг проникла в сердце, Алексей даже рассмеялся тихо… как хорошо! Как чудесно, что был такой день, и завтра будет еще такой же… А потом домой, в Петербург, к маме и Лене. Господи, как все прекрасно в жизни! Какое счастье!

К ужину собрались все – Элина с Джейн, Алексей, супруг Элины, рослый рыжеволосый канадец Роберт. Он не переоделся, сел за стол в рабочем костюме – то есть в сшитом по последней моде костюме – шерстяные зеленоватые пиджак и брюки, шейный платок от Денье, пестрая рубашка от него же. На широком откидном вороте пиджака красовался горящий факел – значок Ликея.

Элина и Джейн продолжали бурно обсуждать результаты дня. Роберт лишь молча улыбался, воздавая должное ужину. Ужин и в самом деле был прекрасный – тропический салат с рисом, картофельное пюре, свежие помидоры, на десерт – кофе с мороженым и ликером. Алексей не мог себя заставить ни вступить в беседу, ни даже улыбнуться… просто ничего не мог с собой сделать – в присутствии ликеидов он чувствовал себя напряженно.

Элина рассказала, что их дочь учится в Московском Ликее, живет, соответственно, в Москве.

– Вы живете здесь уже давно? – спросила Джейн.

– Уже двадцать лет, – с легкой грустью ответила Элина.

– Вам не… не хочется домой?

– Наш дом здесь, Джейн. Мы с Робертом познакомились еще в колледже.

Вообразите, мы вместе проходили Путь Воина. Я сразу поняла – это именно тот человек, с которым я готова прожить всю жизнь.

– Ну уж так и сразу, – прогудел добродушно канадец. В глазах Элины вспыхнули огоньки.

– Да, сразу! Это ты, старый черт, не разглядел во мне твое сокровище! Ну вот, после миссии, а Роби проходил ее в Китае, он приехал ко мне… Через год совместной жизни мы подумали и решили зарегистрироваться. Взяли супружеский обет в храме Афродиты на пять лет.

– Ну, сейчас пойдут мелкие подробности, – вставил Роберт. Элина сверкнула на него глазами.

– Потом Валентина родилась. Ну а теперь мы уже взяли обет на двадцать лет… поняли, что никуда не денемся. А там, глядишь, и бессрочный… Все равно старики уже новых приключений на попу не ищут. А без Роби я бы тут билась, как рыба, вытащенная из воды… вот как вы, Джейн. Мы с ним такой проект составили, как помочь маргиналам, и средства нашли, часть своих собственных вложили, и вот теперь все это движется… завтра посмотрите.

– Я много читала по проблеме маргиналов, – сказала Джейн, – вообще, получается любопытно. Наша цивилизация как бы замкнулась в себе, не замечая людей, живущих вне ее…они не могут нам мешать – у них нет и не может быть надежной боевой техники. Они ведут жалкое существование, их жизнь еле теплится.

И все же мы должны проявить милосердие и помочь им.

– Знаете, иногда складывается такое ощущение, что они как бы даже отталкивают нашу помощь… иногда так по-хамски, – пожаловалась Элина, – когда мы приезжаем и делаем им операции, даем лекарства, даем продукты и вещи, они с жадностью на все это накидываются, да еще между собой драки устраивают… а как только попытаешься чуть-чуть подтолкнуть их к тому, чтобы им самим правильно построить свою жизнь… все, неприятие, оскорбления…

– Они религиозны, как правило? – спросила Джейн.

– Нет. Абсолютно… в каждой деревне верят во что-нибудь свое, а чаще всего – полный атеизм. Не забудьте, это потомки одичавших людей посттоталитарной атеистической эпохи. Вы же знаете, когда развалился этот монстр СССР, много людей просто ушли на землю и стали жить натуральным хозяйством. Ну, конечно, у них есть колдуны, целители, знахари – это уж обязательный атрибут.

– Даже, я читала, был такой культ в те времена… каким-то женским именем назывался, – сказала Джейн, – они призывали всех уходить жить на земле, и создавать какую-то новую атмосферу… выращивать растения и не пользоваться ничем механическим, жить в согласии с природой. У них даже несколько таких поселений возникло. Наверное, благодаря этому число маргиналов еще увеличилось.

– Вы имеете в виду культ "Анастасия"… да нет, он вряд ли повлиял на число маргиналов. В основном люди уходили на землю от безысходности, от невозможности себя прокормить в городе, а вовсе не из идейных соображений. А эти поселения… это были вот такие усадьбы, как наша – поселения богатых людей, у многих из них дети стали первыми русскими ликеидами. Но их все равно было немного.

– Мы планируем показать на передвижных станциях серию фильмов Рузака – "Ловушка", "Разорванный мир", "Чаша и Клинок", – вступил в разговор Роберт, – по-моему, странная затея… фильмы сложные, не для примитивного восприятия. У них на "ура" идет в основном эротика и боевики… знаете, самые элементарные – стрельба, драки, минимум смысла.

– Да, – подтвердила Джейн, – Рузак только для восприятия ликеидов… нужно уже какой-то культурой обладать, чтобы смотреть эти фильмы – там столько аллюзий на современную литературу, на элитарное кино… Ходы режиссерские не совсем прозрачные. Я бы не рискнула даже образованным не-ликеидам демонстрировать.

– А вы что думаете, Алексей? – спросила Элина. Пилот вздрогнул от неожиданности.

– Я? По поводу Рузака? Конечно, режиссер гениальный, но отношения с ним у меня непростые… а что касается маргиналов – почему же нельзя им показывать? Я встречал маргиналов, и среди них есть очень неглупые люди… хотя и необразованные. Пусть они не смогут понять все аллюзии и намеки, но фильмы в целом, так, как они есть… Да пусть воспринимают! Да и вообще, на самом деле ничего не надо делать элитарным… с любым человеком можно говорить обо всем открыто.

– Где-то я с вами согласна, – подтвердила Элина. Алексей ощутил странное чувство – удовлетворения и тревоги одновременно. Он сидит за столом с ликеидами, говорит с ними, как равный… Ему лестно оттого, что его снова допустили в этот круг. И в то же время тревожно – не совершает ли он некоего предательства?

Да нет… еще отец Иоанн говорил, что Алексей должен преодолеть в себе неприязнь и страх перед ликеидами. Они такие же люди… такие же.

– Вам не было скучно здесь? – спросила Элина заботливо, – может быть, завтра поедете с нами?

– Здесь очень хорошо, большое спасибо, – ответил Алексей, – действительно… у вас такие книги замечательные, собака, мы в лесу гуляли. А с вами… интересно, конечно, но я видел маргиналов, общался с ними… не знаю.

– Конечно, конечно, как вам угодно, – заторопилась Элина, – Я рада, что вам нравится у нас.

– Я ведь просто пилот, – улыбаясь, сказал Алексей. Джейн ощутила даже нотку ревности. То, чего ей было так трудно от Алексея добиться – простая человеческая улыбка, открытый разговор, у Элины получилось как бы само собой.

На следующий день выехали втроем – Роберт сам вел машину, серебристый ниссан, Элина и Джейн примостились сзади.

Трасса за городом была очищена от снега, но потом они свернули на проселочную дорогу. Здесь только огромные рубчатые колеса машины-снегохода позволяли как-то, хотя бы медленно двигаться. Навигационное устройство командовало, как ехать дальше.

– Главное – не завязнуть, – пояснила Элина, – А то будем плечом толкать.

– Не так уж все страшно, – возразил Роберт, – Зимой бы мы здесь вообще не проехали. Здесь снег бы лежал в человеческий рост. А сейчас – так, присыпало.

– По этой дороге все равно ездят, – сказала Элина, – вот там, дальше… там зимой только на вертолетах. А в горы мы бы сейчас даже и не поехали, это только здесь, в лесостепи можно передвигаться по такой-то погоде.

Действительно, скоро дорога стала еще хуже. Временами Джейн казалось, что они едут просто по степи – машину подбрасывало на кочках со страшной силой.

Кругом раскинулся однообразный пейзаж – березовые голые колки, засыпанные снегом, белые нетронутые поля. По небу бежали крупные кучевые облака.

– Эта деревня называется Бишкиль, – сказала Элина, – башкирское название.

Тут же недалеко Башкортостан, вы знаете… у нас сплошные границы вокруг – с востока Сибирь, с Запада – башкиры…

– А маргиналы – тоже башкиры? – спросила Джейн.

– Нет, в основном русские… хотя и другие встречаются. У них же тут всегда был, знаете, такой котел, где все народы вместе варились.

Через три часа наконец достигли деревни. Роберт остановил машину на окраине, ликеиды вылезли.

Удивительно, подумала Джейн. Она знала, конечно, о существовании таких деревень, но одно дело знать, другое – видеть своими глазами.

Ни одной машины, ни телевышки, ни малейшего признака цивилизации. Древние домики, деревянные заборы, огороды… Первым, кто встретился ликеидам, была стайка детей, с визгом и хохотом катавшихся с обледеневшего склона оврага.

Джейн застыла, глядя на этих детей.

Ножки обуты в странные сапоги, как будто из плотного войлока. Тулупчики, штаны, шапки – все меховое, явно самодельное, покрытое какими-то ненужными швами, заплатами, некрашеное, страшненькое. И сколько же их! Десятка три… или четыре, не меньше. Тут же с ними носятся и лают дворняги… Некоторые из ребятишек тянули за собой грубо сделанные санки на деревянных полозьях. Вдруг Джейн попался на глаза малыш лет четырех с заячьей губой… еще один, с лицом дауна, стоял в стороне и глупо хихикал.

– Здесь есть генетические нарушения, – заметила она, – и видимо, много… раз в такой случайной толпе уже двое…

– У нас, дорогая Джейн, генетический контроль – насущная необходимость.

Именно в нашей области – самые большие захоронения ядерных отходов в России. У нас процент нарушений очень высок. Ну а эти… – Элина кивнула на детей, – для них закон не писан.

Они обогнули пруд и вышли к центру деревни, где возвышалась Передвижная станция. Огромный белый купол со знаком горящего факела, стоял в широком промежутке между домами, где сходились три деревенские улицы. По размеру он был раза в три больше любого из домиков.

Какая-то старуха брела к Станции. Джейн обогнала ее, как бы случайно обернулась, заглянув в лицо… Боже мой! Джейн замерла. Старуха поразила ее еще больше, чем дети.

Мало того, что женщина была в такой же старой, перелатанной одежде, голова повязана бесцветным шерстяным платком.. страшно было лицо старухи – ввалившееся, сморщенное, как старое яблочко, беззубое, покрытое какими-то бородавками, родинками, красными пятнышками. На крючковатом носу росли длинные черные волосы, а дальше рот образовал жутковатую на вид глубокую впадину, ниже которой торчал острый подбородок.

– Спокойно, Джейн, – послышался голос Элины, она перешла на английский, – Эти люди не посещают стоматолога, вообще врача, работают и едят не так, как мы – они стареют иначе.

– Да, – невпопад ответила Джейн. Они поднялись по металлическим, очищенным от льда ступенькам станции.

В крошечной приемной сидела молоденькая девушка в зеленом медицинском костюме. При виде Элины она радостно заулыбалась.

– Здравствуйте, миссис Шарф!

– Здравствуйте… Оленька?

– Да. Вы к нам с проверкой?

– Мы к вам в гости, – объяснила Элина, – Вот это мисс Уилсон, она работает в Петербурге, хочет взглянуть, как у вас тут…

Дверь медленно отворилась. Вошла старуха. Оленька вся превратилась во внимание.

Не замечая высоких гостей, аборигенка подошла к столику.

– Мне бы мучки получить…

– Минуточку, – Оленька защелкала клавишами, глядя в монитор, – Вы – Таисия Петрова?

– Да… Таисия.

– Но вы уже получали муку. Вот тут стоит – 20 килограммов.

– Записали… да мне бы еще чуть-чуть совсем! Мне разве много надо? Я ведь одна живу, старуха, видите? Пожалели бы старуху, – заныла Таисия. Оленька в отчаянии смотрела на нее.

– Но ведь вы уже 20 килограммов получили! Этого вам хватит на всю зиму. Вам поэтому столько и выдали, что вы одна и не можете себя прокормить.

Старуха молча повернулась и вышла. Оленька с тоской посмотрела на Элину.

– Каждый день ходит… получила свои два мешка и не может успокоиться… зачем ей столько? Из ума, что ли, выжила…

– Они иногда торгуют, – объяснила Элина, – приходят люди из сел, еще не охваченных Станциями… А вообще знаете, у старух это бывает – жажда накопительства.

Ликеиды разделись, повесили шубы на крючки.

– Пойдемте… дальше у нас склад, затем семейная консультация, социальная консультация, медицинский отсек.

Вошла еще одна женщина, молодая, с большим странным свертком в руках.

Джейн присмотрелась к ней… к одежде аборигенов она уже привыкла, лицо женщины было, конечно, неухоженным, но хоть более или менее нормальным. Такое лицо можно встретить и в Петербурге среди не-ликеидов. Женщина повернулась, и Джейн увидела содержимое свертка… это был ребенок! Туго завернутый в одеало, до невозможности пошевельнуться, открытым оставлено только личико. Первым желанием Джейн было немедленно отобрать ребенка у безжалостной матери… а если бы ее так связали? Это же варварство… но так пеленали в древние времена, сообразила Джейн и ничего не сказала.

– Здравствуйте, Клава, – сказала Оленька, вежливо улыбаясь. Молодая мать подошла к ней.

– Здрасте… я вот насчет чего. Вы ведь детей принимаете?

– Да, принимаем… что же вы, решились?

– Да что… молока нет уже, живу, как сыч, одна… все б…ю ругают. Сдам ее, да уйду вон хоть в Миасс… там меня не знают. Жить невмоготу уже стало…

– Да, да, я вас понимаю, – кивнула Оленька, – вы не беспокойтесь. Девочке будет хорошо в городе, она у вас здоровенькая, крепкая, будет учиться, получит хорошую специальность. Это замечательно, что вы хотите отдать ребенка в общество… только как мы ее оформим? Насовсем хотите отдать или будете посещать в детдоме? Если вы насовсем оформите, откажетесь, то ее могут удочерить…