Текст книги "Так себе ученица (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
Я случайно осознаю природу магии

Малая арена была переполнена немыслимой концентрацией эфира. Даже дюжина магов второго порядка при всем желании не вызвала бы такого мощного возмущения.

Ураган поднял весь песок, покрывавший Арену, обломки оружия, куски дерева от первого ряда трибун – от него почти ничего не осталось. Шквалы ветра задевали верхние ярусы, расшвыривая учеников, вдавливая тела в доски. Я слышала крики – наверное, ломались кости.

Не знаю, сколько раз меня перекрутило в воздухе прежде, чем вдавило в скамью. Я попыталась приподняться, и меня тут же впечатало обратно. Возмущение шло из центра арены, а там находился Юсуф – скрученный звуковым ударом, преданный девушкой, которую любил. Да, так маги чаще всего и инициируются, простите нас, Пепеляевы-Гориновичи, но боль случается чаще и действует сильнее, чем эмоции позитивного спектра…

Теперь вызванный Юсуфом ураган придавливал меня к земле, не давая подняться – как тогда, в Пинеге, в гараже, где инициировалась вторым порядком я сама. Я словно снова очутилась там: ощутила холод бетонного пола, унизительную беспомощность «серой немочи», последние слова отца: «Только отпустите моих девочек». Тогда, пусть и на минуту позже, чем следовало, отчаяние переплеснуло через край, и я на короткое время обрела силу, какую маг получает лишь раз в жизни. В минуту предельного эмоционального напряжения свежеинициированный становится практически всемогущим, но и сам превращается в живое воплощение того порыва, который привел к инициации. Я тогда хотела любой ценой убить своих врагов. И убила их.

Как говорил Долгоруков – пьянчуга, не вполне еще утративший остроту ума – какая-то часть каждого великого мага застряла в моменте его инициации.

На меня вдруг обрушилось понимание, поразившее куда сильнее, чем предательство Плети, чем удар в спину от Скиннер, чем вызванный Юсуфом ураган. Считается, что магия – удел избранных, что мы – высший сорт разумных. Но это неправда, мы точно такие же, как и все остальные. Просто на долю каждого из нас однажды выпало испытание, через которое невозможно пройти, не изменившись. Мы познали горе, и страх, и отчаяние за пределами того, что способен вынести человек – и это необратимо сломало нас, но одновременно наполнило немыслимым могуществом. Мы становимся великими магами не из-за того, что лучше, сильнее или талантливее, чем все прочие, а потому только, что переживаем такое, что пережить невозможно. И какая-то часть нас застывает в моменте инициации навсегда.

После всего, что я делала, обо мне говорили, что я психопатка, лишенная человеческих чувств. Но ведь до инициации я такой не была… Значит ли это, что все мы, полные маги, обречены на вечное проживание горя и зла, которое побудило нас инициироваться, и у нас нет надежды однажды испытать любовь, дружбу, сострадание?

– Гайка, ты цела?

Голос Расмуса прорезал грохот бури. Он смог подползти ко мне, прикрываясь каменным щитом. Этот парень обладает редкостным самообладанием и контролем над резервом… Я попробовала пошевелиться:

– Вроде да…

– Тогда уходим! Если ползти, можно пробраться под шквалом. Я поставлю щит, прикрою тебя.

Голос флегматичного Штиля был непривычно взволнованным. Мне стало стыдно. Ведь из нас двоих маг второго порядка – я, а сейчас именно он, не раздумывая, пытается меня спасти, рискуя собой. Это то, что делают друзья.

И мой друг Юсуф сейчас там, в центре арены, наедине с собственным безумием.

– Нет, – услышала я собственный голос. – Не надо уходить. Мне нужно туда, Расмус. На арену. Помоги мне. Дай опору.

Я поставила щит, и буря играючи смела его – как я сама в момент инициации с легкостью пробивала щиты опытных магов там, в гараже. Но я не зря занималась у мастера Халиды все эти месяцы. А сейчас рядом Расмус – он великолепен в защите.

– Дай мне опору, – повторила я.

Он понял. Вытянул руки вперед и вбросил весь свой эфир в создание основы щита, питающегося от земли. На нее уже я нарастила собственный барьер, активировав весь резерв. Я вкладывала силу методично, без рывков, без эмоций, как сотни раз на тренировках. Защиты хватило на меня одну, но я и должна была идти одна.

Я поднялась в полный рост. Барьер прогнулся, но выдержал. Теперь предстояло преодолеть сопротивление встречного ветра.

– Заземляй меня! – крикнула я Расмусу, и он снова понял.

Теперь земля помогала каждому моему шагу. Я почувствовала ток эфира от каменных ступеней малой арены, направила эфир в мышцы, как учил наш ланиста, укрепляя себя, превращаясь в гибкую сталь. Закричала от напряжения и шагнула вперед, к сердцу урагана.

Следующий шаг дался ничуть не легче – взбесившийся воздух стал плотнее камня. Преодолевая сопротивление, я двинулась дальше. Когда я ступила на малую арену, силы почти оставили меня. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, резерв был на исходе. Ничего не удавалось рассмотреть из-за поднявшегося в воздух песка. Я поняла: как только мой барьер дрогнет, эта взвесь мгновенно вонзится в мое тело и разорвет его на части, словно тысячи крохотных пуль.

Может, я еще сумею отступить, сохранить себя, спастись. Но я уже была не во «Вратах моря», не в Касабланке, не в Африке, а за многие тысячи верст отсюда – там, в гараже, где инициировалась вторым порядком девочка, и никто к ней не пришел, никто не сказал, что не обязательно превращаться в чудовище, что возможен еще какой-то другой путь. Я шла к Юсуфу так, как хотела бы прийти к самой себе.

Барьер снова наполнился эфиром. Я двинулась вперед, разрезая стихию собой, словно ножом.

Иронично, Юсуф так мечтал об инициации второго порядка, но знай он, как она произойдет – предпочел бы, чтобы ее не было никогда. Каждый из нас, великих волшебников, выбрал бы дожить пустоцветом, если бы имел такой выбор.

Чужое отчаяние, подпитанное воспоминаниями о собственном, придало мне сил, которым больше неоткуда было взяться. Я вывалилась в центр арены и рухнула на землю. Здесь царили тишина и покой. За бешеным кружением поднятого в воздух песка проступало безмятежное голубое небо. Юсуф сидел в центре, обхватив колени руками, опустив лицо. Мой барьер рассеялся, но здесь он был и не нужен. Я подошла к парню, села рядом, обхватила его плечи рукой.

Юсуф не удивился моему присутствию. Он находился сейчас в состоянии, в котором не удивляются ничему.

– Как Тали могла так со мной поступить? Что я ей сделал, чем обидел ее, чем такое заслужил? Что со мной не так?

– Все с тобой так, – ответила я. – Это решение Тали, ее вина, не твоя. Она предала тебя. Это невероятно больно, для тебя сейчас все так, словно рухнул весь мир. Но мир не рухнул, Юсуф. Я вот здесь, рядом.

– Я не могу… не могу теперь… я не справлюсь… – прошептал Юсуф. – Как с этим жить, Гайка?

– Эх, самой бы знать… Просто… дерьмо случается. Наверное, стоит быть все-таки чуть меньшим дерьмом, чтобы не раствориться в нем с концами. Я не знаю, получится ли у нас, но знаю, что попытаться стоит.

На самом деле слова сами по себе сейчас бесполезны. Я обхватила Юсуфа за плечи еще сильнее, чтобы быть рядом с ним в том, через что он проходил. Я знаю, каково это – потерять самое важное. Знаю, что тут нельзя утешить, нельзя ничего исправить. Можно только побыть рядом… как была со мной Рейка. Быть может, только это и не дало мне окончательно превратиться в чудовище, одержимую одной только жаждой убийства.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – шептала я Юсуфу. – Ты проходишь через ад. Но ты не один. Я здесь, с тобой, рядом. И этот ад, он однажды закончится. Ты сейчас не видишь выхода, не веришь, что этот выход вообще есть. Это естественно… каждый великий маг это проходил. Главное – ты только не останавливайся, продолжай идти, не оставайся в аду.

Юсуф посмотрел на меня, его красивое лицо нелепо исказилось, и он разрыдался. Я прижала его к себе, как заблудившегося ребенка. Неважно, что он старше меня. Перед лицом подлости и предательства все мы – дети, брошенные родителями. Мальчик-пустоцвет, ранимый и хрупкий, умирает сейчас у меня на руках. Вместо него приходит в мир маг второго порядка.

Ветер вокруг нас резко стих, как и не было. Песок и обломки рухнули на арену, на скамьи, в проходы.

Обычно элегантный в каждом жесте, Юсуф шмыгнул носом и вытер глаза грязным рукавом.

– Кстати, – сказала я. – Ты теперь маг второго порядка. Вот это и есть дорога к могуществу. Прости, Юсуф.

– Жизнь – грязная штука, – Юсуф слабо улыбнулся. – Спасибо, что… пришла ко мне.

Я еще сильнее сжала его плечи. Мы немного посидели молча среди обломков. Я знала, что Юсуфа сейчас накроет откатом, и хотя во мне уже не осталось эфира, чтобы ему помочь, хотела просто поддержать его, когда он упадет – как меня поддержала Рейка в свое время.

Действительно, глаза Юсуфа закатились, он стал оседать. Я подхватила его голову, чтобы он не ударился о землю. Теперь надо подняться, посмотреть, кому нужна помощь… Но меня вдруг с силой отбросило назад. Я дернулась, но не смогла пошевелиться. Что еще за дрянь? Какого Моргота… меня опутывает сеть?

Надо мной мелькнуло перекошенное лицо Скиннер. Она схватила мою левую руку. Я не сразу поняла, что она делает, а потом до меня дошло: она снимает браслет.

Мне захотелось расхохотаться в голос, хотя сил не осталось даже на это. Здесь ведь только что произошло настоящее чудо – яростное и страшное. Неужели дурацкое школьное испытание все еще продолжается? Кто-то до сих пор трясется за эти глупые баллы?

Да, рейтинг Арены – путь к силе и славе… Но ведь сила и слава – это другое, не эти все игрушки, это… я не могла сформулировать, мысли путались. Я попыталась высвободиться, но резерв был пуст, а мышцы после пережитого напряжения стали вялыми, словно сделанными из слежавшейся ваты.

Скиннер пнула мое тело ногой, переворачивая лицом вниз. Потом что-то обрушилось на затылок, и стало темно.

Глава 19
Созревают плоды

Океан лизал босые ноги, но вода вовсе не казалась холодной. Мы с Расмусом шли по краю прибоя, держась за руки. До города с его огнями было миль двадцать, и звезды висели над нами огромные и яркие – такие, что пространство казалось устроенным совсем не так, как нам рассказывали. Словно на самом деле весь мир накрыт огромным дуршлагом, а за ним полыхает немыслимо яркое пламя, и его свет пробивается к нам через отверстия.

Ахад сперва нареза́л круги вокруг нас и, отфыркиваясь от соленой пены, носился по кромке прибоя, но давно уже убежал куда-то вперед.

– Он не заблудится, твой горгон? – спросил Расмус.

– Не заблудится. И он не «мой горгон». Никогда не думала о наших отношениях как о принадлежности.

– Да, я заметил. Ахад – не животное. Или не в большей степени животное, чем мы.

– Все верно. Я не знаю, кто он или что он на самом деле. Иногда Ахад ведет себя как щенок, но во многом он поразумнее большинства тех, кого мы называем разумными.

Вот и сейчас Ахаду хватило такта оставить меня наедине с мужчиной, с которым… что-то давно уже назревало.

А созревший плод надо рвать и есть, пока он не сгнил.

Конечно, последнего я вслух говорить не стала. Довольно того, что у нас обоих выходной, и мы проводим его вместе. Это я предложила уехать подальше от города. У Расмуса не было мотоцикла, но дружище Тарик одолжил по такому случаю свой «Волкодав» – тот самый, на котором он рассекал со мной по Стеклянному аду. Уруки вообще-то не слишком умны, но все, связанное с потребностями тела, чувствуют нутром. Обычно байкеры ненавидят отдавать кому-то свои машины, но тут Тарик просто понял, что так надо.

К нашему удивлению, все, что произошло на четвертом испытании, было засчитано в строгом соответствии с формальными правилами – как будто и не случилось инициации мага второго порядка, из-за которой малая арена до сих пор на ремонте, а многие ученики едва не погибли. Для «Врат моря» имели значение только набранные баллы. Поэтому теперь первое место с большим отрывом занимала Кримсон. За ней шли члены ее банды: Инадзума, Скиннер, Кастет… и Плеть. Каждый из них срывал браслеты не только со своего напарника, но и со всех, до кого удалось добраться в суматохе, вызванной ураганом. Поэтому многие, как и я, остались без браслетов. Штиль свой браслет сохранил и теперь занимал шестое место. За ним шли Тарик, я и Коготь – четвертое испытание принесло каждому из нас всего по пять баллов. Юсуф откатился на десятое место, хотя вряд ли это теперь было для него так важно, как прежде.

Впрочем, все эти школьные испытания и рейтинги сейчас вообще не казались чем-то очень уж важным. Убивать кого-то, даже Кримсон, перехотелось. В конце концов, она и ее прихвостни никого не пытались убить, они хотели только победить в состязании. И я найду способ сделать так, чтоб именно это им не удалось. Пусть льют кровь на песок днем, на радость портовым грузчикам с неизменным пивасом. Но прямо сейчас было важно не это.

После испытания половина учеников загремела в медблок, так что занятия начались с опозданием на два дня. Однако проходили они, на удивление, примерно так же, как раньше. Илюха ни словом, ни жестом не выразил своего отношения ко всему произошедшему. Как и раньше, он обращал на меня ничуть не больше внимания, чем на любого из прочих учеников. Но сейчас, этим вечером, когда я сжимала руку Расмуса и слышала его неровное дыхание совсем рядом, это тоже уже не имело никакого значения.

Этот мужчина был рядом со мной там, на разрушающих трибунах. Другого – не было. Не лучше ли взять от жизни то, что она дает?

Мы отошли от края воды и плюхнулись на мягкий сухой песок. Расмус достал из сумки бутылку с содовой и свежие лепешки. Из-за близости моря, неба и запаха пота напряженного мужчины эта простая еда казалась необыкновенно вкусной. Несмотря на это, доедать мы не стали. Я потянулась к Расмусу и поцеловала его.

Его губы были мягкими и теплым. Наши пальцы переплелись и сжались до легкой боли. Не размыкая губ, мы опустились на песок, перекатились по нему, точно в драке, но медленнее раз в сто. Мне хотелось, чтобы Расмус был сверху, и он уловил мое желание. Мне нравилось чувствовать его спокойную надежную тяжесть – она заземляла, как тогда, во время шторма. Наши руки жадно исследовали тела друг друга, торопливо сдирая ненужную теперь одежду. Мое дыхание участилось, кровь прилила к коже. Касаться Расмуса было невыразимо приятно, и мне нравилось, как его тело живо отзывалось на мои неумелые ласки. Еще чуть-чуть – и мы станем близки настолько, насколько вообще возможна близость между людьми.

Наконец на нас совсем не осталось одежды. Мы оба были на взводе, в полной готовности, и это невозможно было скрыть – да никто и не пытался. И все-таки на последний шаг решиться я не могла. Расмус каким-то образом угадывал это и не слишком торопил события. Он долго целовал мое ухо, заставляя тихо стонать от удовольствия, а потом прошептал:

– Если ты сейчас не готова – мы можем просто…

– Нет, я готова, – быстро ответила я. – Все хорошо. Еще немного, и я буду готова. Поцелуй меня в шею еще раз. Вот так.

Он улыбнулся и выполнил мою просьбу. Я снова застонала, выгнулась от удовольствия. Как же мне не хватало сильного мужского тела рядом, этих прикосновений, смелых до одури, сладкого тумана, заполняющего сознание… Мне чертовски нравится этот парень: он надежен, словно земля – стихия, которая его вдохновляет. Он пришел мне на помощь там, на разрушающихся трибунах, и до этого всегда был рядом – спокойный, уверенный, с этой своей открытой улыбкой. А мне уже двадцать один год. Сколько можно хранить невинность непонятно для чего и для кого? Мое тело жаждет близости с другим телом, оно созрело и полностью готово.

Ну, давай, мысленно прикрикнула я на себя. Хватит жаться и жевать сопли! Открой себя для нового опыта. Не держись за то, что ушло навсегда, наслаждайся тем, что жизнь дает здесь и сейчас. Отпусти себя – и все надлежащие биологические механизмы запустятся сами, открывая дорогу к естественной радости. Ведь тело – инструмент продолжения рода, стремление к передаче генов заложено матерью-природой. А про квадратик презерватива в кармане моих шортов – Расмус наверняка тоже запасся – эта древняя дура ничего не знает.

Давай, сделай это! Просто сделай это и стань наконец женщиной. Ты ведь не боишься с оружием в руках выходить против людей и чудовищ – а многие из людей пострашнее чудовищ! Так почему боишься такой простой, такой естественной вещи, как близость с мужчиной?

И хватит лежать бревном! Я перехватила инициативу, мягко перевернула Расмуса на спину – он охотно поддался моему натиску – и принялась целовать его лицо, шею, грудь. Его вкус на моих губах смешался с песком, но песок ничуть не мешал.

Мешал вкус – другой, не тот.

Захотелось взвыть от отчаяния. Почему я до сих пор помню вкус поцелуя другого мужчины? Зачем? Ведь он сам отступил. Он отказался от меня. Он выбрал свой собственный путь. Он оставил меня одну. Почему же я до сих пор, как последняя дура…

Я почувствовала, как Расмус мягко отстраняется, и испугалась, что мои мысли каким-то образом оттолкнули его. Но причина оказалась в нем самом.

– Прости, – сказал он. – Прости, я не могу. Ты классная, мне с тобой очень хорошо. Правда, Гайка. Ты необыкновенная, яркая, ты просто заражаешь все вокруг своей сумасшедшей энергией…

– Но это все, что идет перед «но», – перебила я, стараясь скрыть облегчение в голосе, потому что сама собиралась сказать что-то в таком духе. – Ничего страшного, правда. Но может, ты все-таки объяснишь, что случилось? Я что-то… не так сделала?

– Ты все замечательно делала. Проблема не в тебе. – Он сел на песке и опустил голову на руку, упертую в колено. – Проблема на самом деле не в тебе. Просто там, на севере, у меня дома… осталась одна девушка. Ее зовут Солли.

Расмус замолчал, подбирая слова.

– Не подумай ничего такого, Гайка. Мы с Солли долго обсуждали это, когда я решил поступать во «Врата моря», а она – в Университет Мальме. Я не изменяю ей. Мы договорились, что, раз нас ждут годы разлуки, мы будем свободны и попробуем встречаться с другими людьми. Солли сама это предложила, правда.

Я вдруг поняла, что со стороны океана дует достаточно холодный ветер. Потянулась к рубашке, набросила ее на плечи.

– Ты вот вроде умный, Расмус, а дурак, – грустно сказала я. – Конечно, она сама это предложила. А ты так и не понял, почему.

Расмус пожал плечами:

– Я понял, что она не хочет себя связывать. Мы встречались со школы, выросли вместе… наверное, Солли решила, что заслуживает лучшего, чем я.

Я стукнула его кулаком в плечо – не больно, но обидно.

– Хватит быть дураком! Она сказала это, чтобы тебя не связывать. Чтобы ты вернулся к ней, потому что сам так выберешь, а не по обязательству. Без принуждения. А ты дурак, что не понял. Она отпустила тебя, чтобы ты вернулся.

Расмус долго молчал.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Я знаю, что когда кто-то настолько близок и дорог, это надо ценить больше всего остального в этой жизни. Потому что если это потерять, оно не повторится уже никогда.

– Ты сможешь меня простить? – спросил Расмус. – Я… неверно понимал собственные чувства.

– Да, смогу. Ты даже не представляешь себе, насколько смогу. Собственно, уже простила. Да и прощать-то нечего. Пойду-ка окунусь в море, и тебе советую – немного холодной воды нам сейчас не повредит.

– В нашем распоряжении целый океан холодной воды, – усмехнулся Расмус.

Я побежала к прибою, чувствуя странную смесь разочарования и облегчения. Потому что если бы Расмус сейчас не заговорил о своей первой любви, что-то в таком же роде пришлось бы объяснять мне.

* * *

– Ты не понимаешь, у меня были причины это сделать! – горячилась Тали.

Хотя теперь она не заслуживала того, чтобы я даже мысленно называла по настоящему имени. Это привилегия для друзей.

Честно говоря, срать я хотела на Плеть и ее причины, но она подловила меня на выходе из женского душа. Разговаривать с ней мне не хотелось, а хотелось зарядить в табло и пойти по своим делам. Однако это не слишком сподручно делать, когда одной рукой придерживаешь на груди полотенце, а в другой сжимаешь мокрый пластиковый пакет с мыльными принадлежностями. Да и вообще, драка в душе – до такого опускаться не хотелось. У нас же тут элитное, ска, учебное заведение, а не какая-нибудь колония для малолетних преступников, затерянная в болотах Васюганья.

– Ты не понимаешь, насколько для меня важно войти в Семерку! – тараторила Плеть, пользуясь моментом. – Я ведь из Америки, из авалонской колонии. Уманьяр на грани выживания: мы голодаем, наши дети умирают от болезней. Ты представляешь себе, как редко у эльфов появляются дети?

– Это все ужас, до чего возвышенно… – Я зевнула. – Но я уже говорила тебе: мне насрать. Даже ради всех голодающих детей мира нельзя бить в спину человека, который тебе доверяет.

– Но ведь Юсуф получил свою вторую инициацию! Разве это не то, чего он хотел?

– Уже неважно, что он получил и чего хотел. Важно, что сделала ты. И это достаточная причина, чтобы вычеркнуть тебя из списка живых. Даже если тебе так до усрачки нужны эти деньги. Думаешь, Юсуф не помог бы твоему племени?

– Его семья никогда бы ему не позволила!

– Теперь это не важно. Пока мы были друзьями, ты могла попросить о помощи – и твои проблемы стали бы моими. А сейчас меня не волнуют никакие твои мотивы. Разве что… так, любопытно просто. Как ты могла спеться с Кримсон после того, как она тебя изувечила?

– Потому что сотрудничество с ней – единственный способ подняться в рейтинге, – прошептала Плеть. – Ты не такая, поэтому не понимаешь! Кримсон сильная, она знает, как все работает, у нее все схвачено. Для тебя все это – глупые игрушки! А Алая Королева все здесь контролирует! Она меня ранила тогда, чтобы я перестала быть первой. Но потом сказала, что разрешит мне быть в Семерке, если я сделаю, как она хочет. Здесь же все происходит, как хочет Кримсон!

До этой минуты я думала, что терять себя, следуя за сильным лидером – это наше, человеческое. Ну, орочье еще. От эльфийки не ожидала, конечно. Занятное этнографическое наблюдение.

– Поздравляю, ты поднялась в рейтинге. Не бойся, я не Кримсон, калечить тебя не буду до пятого испытания. Там уже не взыщи – ты заслужила. А теперь брысь с дороги. У меня семь минут, чтобы переодеться к занятиям. Наслаждайся своим высоким местом в рейтинге, пока можешь.

Банда Кримсон дорого заплатила за свой взлет. Правая половина столовой, где прежде активно клубились ученики, теперь неизменно пустовала – только они впятером сидели за своим столом, а остальные избегали любого контакта с ними. Я видела, как один парень брезгливо отодвинул тарелку, которой случайно коснулся Инадзума. На спаррингах в пару с кем-то из прихвостней Кримсон вставали только тогда, когда преподаватель прямо это приказывал. Если же предлагалось выбирать партнеров самостоятельно, все их игнорировали.

Перегрев, который теперь норовил пристроиться к нам за столик, предлагал устроить им темную, и некоторые горячие головы его поддержали, но я их осадила. Смысла в этом не было никакого: школа – не лучшее место для убийств, а медицинский блок может исправить практически любое увечье, причем довольно оперативно. Совершать насилие только для того, чтобы отвести душеньку, всегда казалось мне недостойным и мелким. Насилие должно решать вопросы, желательно – раз и навсегда. А впереди нас ждало пятое испытание, которое должно было расставить точки над «i» и над другими произвольными буквами. Главное, чтобы оно не оказалось командным, как предыдущее. Это, пожалуй, единственное, что могло бы нам помешать.

Перегрев, он же Солярис, прежде восторженно смотревший Алой Королеве в рот, теперь уверенно встроился в нашу компанию. Первое время он меня изрядно подбешивал, но все изменилось после того, как я случайно узнала его возраст. Как и мне, ему стукнул двадцать один год, но, как говорится, есть нюанс: у эльдаров эмоциональная зрелость наступает существенно позже, и его двадцать один – все равно что человеческие тринадцать-четырнадцать. Он просто поступил в школу гладиаторов, благо по законам королевства Магриб мог считаться совершеннолетним. Да и выглядел как довольно субтильный, но все-таки взрослый юноша. В действительности же он был почти ребенок – и это объясняло в его поведении примерно все. С этого момента я стала относиться к нему существенно теплее и только умилялась его пафосным позам и напыщенным глупостям, которые он время от времени выдавал.

Я наскоро переоделась и пошла на занятия к мастеру Халиде. Сегодня – магические атаки. Меня не вызвали в первой пятерке, и я просто наблюдала за ребятами. Приятно было видеть, как далеко мы все ушли от того, с чего начинали. Тогда мы неуверенно мялись в зоне огня, выплескивая эфир рывками – импульсы гасли, не долетев до цели, а о серийных атаках никто даже не мечтал. Теперь же Солярис, выставив вперед руку, один за другим метал в мишень ослепительные огненные шары – уверенно и четко. Юсуф, инициированный вторым порядком, управлялся с воздухом с невероятной, почти пугающей мощью. Инадзума бил короткими точными молниями, не тратя ни капли лишнего эфира. А Плеть наполняла зал глубоким, вибрирующим гулом, от которого у меня каждый раз начинало неприятно сосать под ложечкой.

Моя очередь практиковаться наступила только в третьей пятерке. Я встала, привычно активируя резерв, и тут в аудиторию вошел куратор Салим.

– Прошу прощения, мастер Халида, – сказал он. – Я не займу много времени вашего урока. Мне нужно сделать объявление.

Те, кто уже готовился выйти к мишеням, послушно уселись на места. Часов для общих собраний в расписании «Врат моря» предусмотрено не было, и при необходимости кураторы просто приходили на занятия, чтобы сообщить новости.

– Как вы знаете, у вас остался месяц до пятого, финального испытания, которое определит рейтинг учеников окончательно, – скучным голосом произнес куратор Салим. – По традиции оно состоится ночью. Никаких негаторов, оружие учебное, но выбирать его вы будете сами. Правила предельно просты: на каждом из вас, как и на четвертом испытании, будет браслет. Любой, кто снимет браслет с другого ученика, получит плюс двадцать пять баллов. Не сохранивший свой браслет столько же потеряет и не сможет далее участвовать в испытании.

Куратор замолчал. Я ожидала еще какой-то информации, но ее не проследовало.

– Это все правила? – спросила я.

– Да, это все правила.

Куратор Салим еще раз поклонился мастеру Халиде – «Прошу прощения за то, что прервал ваш урок», – и вышел из аудитории, не удостоив нас лишним взглядом. Меня снова вызвали к мишеням, но, честно говоря, я оказалась не на высоте. Что-то в концепции пятого испытания меня смутило. Такие простые, грубые не правила даже, а просто условия победы… Неужели пятое испытание должно быть тупой волчьей ямой, схваткой пауков в банке, все против всех? И победит тот, кто предаст союзников раньше, чем они предадут его? На таких условиях это будет соревнование даже не в силе и не в доблести, и уж тем более не в умении красиво вести бой, а в способности подчинять себе других – и предавать.

И, как обычно, куратор не добавил никакого идейного посыла. Даже хотя бы «пусть победит сильнейший» или чего-то в таком духе. Почему так происходит? Как будто гладиаторов готовят просто как боевые машины, и никто даже не пытается каким-то образом воодушевить их, наполнить воинским духом. Почему школа, вкладывающая в физическое развитие будущих звезд Арены столько средств, ни малейших усилий не прикладывает к их воспитанию?

Наверное, если я пойму причину этого, то найду и решение.