Текст книги "H2o"
Автор книги: Яна Дубинянская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Официальная часть нашей встречи окончена. Расслабляемся, общаемся, танцуем!
Ирина поставила бокал на столик и завлекательно улыбнулась:
– Пойдем?
Они были единственной танцующей парой из числа гостей; кроме них, на льду кружились лишь фигуристы из обслуги презентации, а сам хозяин, кратко показав класс с профессиональной партнершей, поскользил в гущу приглашенных. Рано или поздно он заговорит и с тобой. И тогда ты, будем надеяться, поймешь больше, чем успел понять до сих пор.
Анциферова каталась легко и точно, стремительно и властно, она все время порывалась вести – и Виктор позволял ей, поддавался, подстраивался под ее четкий шаг. Сильная женщина, тьфу. Таким, как она, для осознания своей силы совсем необязательно побеждать, достаточно, чтобы проиграл тот, кому ей при другом раскладе пришлось бы уступить. Неважно, что и она сама в безнадежном проигрыше. И поворот, и поддержка за талию; под скользким костюмом словно и нет никакой кожи. Сейчас разжать бы руки, чтобы грохнулась на лед. Впрочем, Анциферова твердо стоит на коньках и грохнется вряд ли.
Но кое в чем она ошибается. Ты еще не проиграл. Это вообще не входит в твои планы.
…Презентация катилась к концу. Фигурные официанточки убрали со столов остатки фуршета. Подали кофе; горячий аромат контрастно подчеркнул зябкость льда, и гости, ряды которых успели к тому времени поредеть едва ли не вполовину, потянулись к столам, аккуратно скользя или неловко передвигаясь на коньках по резиновой кромке. Виктор взял в руки тонкую фарфоровую чашку, она чуть заметно курилась и казалась живой, как птенец. Однако.
Макс Зильбер так и не подошел к тебе. Более того – вежливо улыбнулся и укатил на другой конец катка, когда ты совсем было решился, вопреки и негласным правилам, и здравому смыслу, подойти к нему сам.
Как если бы уже высказал все, что считал нужным.
* * *
Мировой океан не принадлежит никому. Огрызки акваторий и патрульные катера в нейтральных водах – смешная условность, планктонная возня на необозримом и всеобъемлющем океанском теле. Судоходство и курорты, рыбная ловля и волновые электростанции – все это одинаково мелко и несерьезно в сравнении с его неизмеримой мощью, масштабом, размахом. Океан правит планетой, устанавливая на ней климат, руководя на пару с космосом сезонами и катаклизмами. Океану подчинено все. Именно поэтому он и вечен. И свободен.
Просто вода. Аш-два-о. Еще немного соли, но она, если верить Химику, спокойно и мирно выпадает в осадок.
– Принеси воды.
Григорий вошел почти тут же, бесшумный, с высоким стаканом посреди подноса. Молча поставил на круглый столик у камина. Камин горел, он уже горел, когда Виктор вошел, несмотря на то, что он никого не предупреждал о внезапном приезде. И сам принял решение спонтанно и вдруг, не доехав всего пару километров до Министерских дач.
Дело, разумеется, было не в Гутникове с его неадекватными пророчествами, о них Виктор вспомнил уже позже, на обратном пути. Просто ежепятничные загулы политического бомонда в Министерках давно стали чем-то обязательным, ритуальным, жестко вписанным в правила общей игры. Которые ты пока не готов в открытую нарушать, но уже можешь позволить себе игнорировать. Как игнорирует океан рейсовые суда, ползущие по его спине. Абсолютно безотносительно к ним, по своим собственным мотивам и причинам устраивая шторма или штили.
Твой домашний кабинет, где ты не работал давным-давно, а жаль. Тихий вечер наедине с бесконечным файлом на мониторе. Ты должен был рано или поздно за это взяться. Сам, без помощников и посредников, проштудировать все от начала и до конца – в поисках малейшего изъяна, противоречия, нестыковки. От той самой точки отсчета, идеи безумного Гутникова, которая еще тогда отдавала какой-то алхимщиной, вроде превращения свинца в золота, а воды в вино.
В деньги. Во власть. В свободу.
Начинать придется прямо сейчас. Термоядеры не оставили тебе выбора. Когда противник играет на опережение, остается только быть сильнее, точнее, убедительнее. Быстрее уже не получится, но и опоздать ты не имеешь права, а значит, тот единственно правильный момент, отследить который поручено Пийлсу, упущен до того, как успел наступить. Тебя вынудили действовать не вовремя, и это твое первое серьезное поражение, оно делает все неизмеримо труднее – в той части проекта, что завязана на общество и людей.
Но Мировому океану все равно. Для него не существует смешных человеческих сроков. И ты можешь позволить себе это – такое неожиданное, досадное, заставшее врасплох и, в общем-то, опасное, – поскольку именно он, океан, твой главный союзник.
А людей и социум нетрудно и подстегнуть. Георг Пийлс молчит, однако его молчание может означать все что угодно, от потери интереса к проекту, куда он подключен вслепую, простым каналом для перекачивания средств – и до ведения собственной игры. С Пийлсом ты разберешься, но это сейчас наименее актуально. Все взаимозаменяемо, и в данном случае адекватной заменой может послужить… да хотя бы тот же Олаф Свенсен, двухметровый викинг из правления рыбачьей гильдии: он ведь нервничает, чем грех не воспользоваться. Запустить нужную волну можно практически из любой точки. Океан обычно так и поступает.
Внешние факторы, при всей своей кажущейся прихотливой спонтанности, в момент икс совпадут, выстроятся в четкую линию-график внутри намеченной тобою системы координат. Так будет, потому что все вероятности и варианты просчитаны и учтены уже давно. Но ты сам не имеешь права ошибиться ни в чем. Сегодня последний вечер, когда у тебя есть возможность перечитать, перепроверить, отследить возможную ошибку, способную погубить все. Последний раз прокрутить все задуманное теоретически, в мозгу. Уже завтра ты начинаешь действовать.
Химик готов. Готово, в сущности, все. А значит, пора.
Отпил глоток воды. Такая простая формула. Кто бы мог подумать.
И вдруг зазвонил телефон. Причудливый, старинного дизайна аппарат над камином, который давно уже висел тут простым украшением интерьера: кому придет в голову вызванивать известного политика, публичную особу, хронически занятого и безнадежно мобильного человека – по домашнему телефону?
Виктор так удивился, что снял трубку, на полсекунды опередив мгновенное появление Григория.
– Да?
– Витька?!!
Махнул рукой, отпуская помощника. Впрочем, его тут уже и не было.
– Да, Инн. Что-нибудь случилось?
– Ты живой?!.. Господи, ты живой.
Она была явно не в себе, и этим стоило воспользоваться сразу, без паузы на выяснение обстоятельств:
– Ты перевела деньги в санаторий?
– Что? А, да. То есть нет, но завтра с утра переведу. Так ты там не был?!
– Где?
Самое главное она пообещала, и куда легче, нежели он рассчитывал, теперь можно было и поддержать странный, неправильный разговор. Инка. Оказывается, у нее до сих пор где-то записан этот номер. А может, и помнит наизусть, с нее станется.
– Ты ничего не знаешь?
Виктор глянул на мобилку, сиротливо лежавшую возле компьютера. Обо всех форс-мажорах ты всегда узнаешь по ней, по внутреннему номеру, известному только секретарю и ближайшему кругу, все остальные звонят на второй, секретарский мобильный. Поправка: у тебя до понедельника нет секретаря.
– Рассказывай.
Но Инна сначала выразилась резко и сочно, хоть и без определенного адреса. И только потом сказала сухо, будто цитировала сообщение информагентства:
– Взрыв на Министерках. Есть жертвы. Но ты живой, и слава богу.
Она отключилась, не прощаясь, и Виктор впервые за много лет выслушал в трубке с десяток коротких гудков.
(за скобками)
– А теперь кратенько отчитайтесь по бюджету.
Он сглотнул.
– В темпе, Винниченко, в темпе. Вы же не один.
Сволочи.
Перевел дыхание и начал отчет: аренда помещения в ДК, оргтехника, полиграфия, двойной тариф в типографии за срочность, телефонные и транспортные расходы, двести метров салатовой ленты… некоторым категориям иногородних компенсировали проезд…
– Каким таким категориям?
Выпрямился, стараясь смотреть им в глаза. Но глаз было слишком много, и взгляд то затравленно метался, то мазал мимо, в молоко белых стен. Сволочи, сволочи…
– Были ребята из депрессивных регионов, там сейчас кризис невыплат, люди месяцами не получают ни зарплат, ни стипендий. Они иначе вообще не смогли бы приехать.
– То есть если ваши оппоненты скажут, что вы свозили народ за деньги, вам будет нечем крыть.
Промолчал. Крыть ему было и в самом деле нечем и незачем. Как бы ни хотелось.
– Дальше.
– По бюджету у меня все.
– Да? А по-моему, у вас еще двадцать тысяч. Куда они делись?
– Никуда. Остались на счету и переходят на следующий квартал.
– Сэкономил, значит. Хороший мальчик.
Все шестеро, не переглядываясь, дружно захихикали. Виктор вскинул голову еще выше, до предела задирая подбородок. В конце концов, все это временно. И не они используют его в своих неназванных интересах, а наоборот – он сам пользуется их возможностями и средствами для того, чтобы достичь результата. Единственно необходимого и правильного. Свободы. Свободы для всех и каждого, которая прорастет естественно и просто, как ярко-зеленый росток из-под земли, и тогда уже не будет иметь значения, какой гадостью эту землю удобряли.
И если в основание свободы заложена такая вот унизительная зависимость… иначе, наверное, и не бывает. Парадокс, но с ним приходится жить. Терпеть. Первое время. Недолго.
– Плохо, что приходится объяснять вам очевидные вещи, – сказал Дмитрий Александрович. – Плохо, Винниченко.
– Что?
Сморозил, как мальчишка. Прикусил изнутри губу.
– Бюджет должен быть реализован полностью, – поучительно, будто тупому первокласснику, втолковал Повзнер. – Никаких следующих кварталов. Целиком, до копейки.
– В меру ваших талантов, – обронил крайний слева, имени которого Виктор так до сих пор и не знал.
– Хорошо. В следующий раз я постара…
– А вот насчет следующего раза – это еще вопрос.
Виктор не понял, кто именно это сказал. В тот момент он как раз – случайно, на полмгновения – опустил глаза.
Когда он их поднял, обескураженные, мечущиеся, говорил Дмитрий Александрович. Похоже, самая незначительная сошка из них; на переговоры по мелочи обычно приходил он, он же навязчиво названивал для контроля и единственный из всех дал Виктору свой мобильный.
– У нас возникли некоторые сомнения по поводу того, стоит ли развивать проект. Смотрите сами, Винниченко. С бюджетом вы лажанулись. Резонанс в прессе практически нулевой, а могли бы и организовать. По социальной значимости мы заказали соцопрос, но, боюсь, результаты не будут слишком впечатляющими. Массовость… для каких-нибудь юных филателистов было бы в самый раз, но на серьезное общественное движение откровенно не тянет. Охват по регионам, как вы сами только что признали, фиктивный: депреснякам доплачивали, а такой вариант нас категорически не устраивает. Я уже молчу о том, что вы лично своим опозданием чуть не сорвали акцию.
– Я обеспечил руководство на месте. Согласитесь, в таком деле все элементы должны быть взаимозаменяемы. Включая лидера.
Кажется, они посмотрели с интересом. Еще бы – настолько рисковать, настолько подставляться. Вон, Повзнер уже открыл рот, и понятно, что он сейчас предложит. Вроде бы в шутку; хотя это еще вопрос.
Повзнер промолчал. Все промолчали, готовые, кажется, слушать дальше. И Виктор продолжил:
– Освещение в СМИ правда было так себе, я и сам расстроился. Но, поймите, если бы я заказал хоть одну проплаченную статью и эта информация стала известна… нашим оппонентам, то было бы все. Гораздо хуже, чем если бы вдруг узнали про те билеты, кстати, плацкартные по студенческим, а из Коболево вообще общий вагон. Так вот, насчет прессы. Думаю, на данном этапе она не очень-то и нужна. Или вы серьезно считаете, что наша пресса совместима с понятием свободы?
Противно. До чего же противно – говорить об этом им. Все равно что давать щупать нежную белую ткань торговцам с немытыми жирными руками. Ничего, они не поймут. Вернее, поймут, но не так, как оно на самом деле, а так, как надо. Необходимо добиться, чтобы они поняли именно так.
– А кроме того, – развивал Виктор, – существует такое понятие, как «сарафанное радио». Куда более действенное средство массовой информации, чем все официальные вместе взятые. Я бы посоветовал вам дождаться результатов соцопроса. Скорее всего, они вас удивят.
– Вы нам уже советуете? – едко прорезался Повзнер.
– А к нашему следующему информационному поводу, – только не останавливаться, говорить, говорить, – масс-медиа будут уже готовы. Нам не придется организовывать резонанс, он возникнет сам собой. И не только в прессе…
Все-таки сбился, перевел дыхание. И закончил поспешно и дерзко:
– А бюджет можете и урезать. Тысяч на двадцать. Раз уж некуда девать.
Пауза. Шесть пар оценивающих глаз, в которые не посмотришь одновременно в упор. Но надо выдержать. Убедить. А потом… потом все будет хорошо, потому что самое лучшее, что можно сделать с мерзостью и злом – заставить служить добру и свободе.
Ксюха никогда не узнает. И Женька. И Танька Краснова, и Гия, и Олег, и близнецы… никто. Все самое грязное и унизительное он, Виктор, взял на себя. Кто-то должен был. Без этого никак.
– Вас еще учить и учить, Винниченко, – вздохнул Дмитрий Александрович.
– Он научится, – веско бросил крайний слева. – Проект продолжаем. Бюджет поднять вдвое… молчите, Повзнер! Оно того стоит. Вот увидите.
Они согласно заулыбались, не глядя друг на друга.
Виктор улыбнулся тоже.
(за скобками)
ГЛАВА IV
Валевский вошел стремительно и бесшумно, как люди его комплекции ходят лишь в том случае, если учились этому годами. Поморщился, заметив открытую наискось створку окна, из-за которой в гостиную струился холодный воздух раннего утра. Мгновение помедлил и, резко изменив траекторию, подошел к окну и закрыл. Без согласования с тобой, чего вообще-то не следовало бы допускать.
– Садись, – негромко поторопил Виктор.
Начальник службы безопасности сел в кресло напротив.
Посмотрел через комнату с выжидательным молчанием. Виктор кивнул, и доклад начался:
– Взрыв состоялся сегодня в ноль часов ноль четыре минуты. По-видимому, устанавливали механизм на полночь, но часы отстали, – Валевский не сдержал насмешки над чужим непрофессионализмом. – По почерку обычные ньюсмейкеры, психи. Если бы установили в соседнем помещении, курилке, жертв было бы гораздо больше. Но в данс-холле эффектнее.
– Кто погиб? – отрывисто спросил Виктор.
На информпорталах за последние часы называлось десятка два имен, по мере поступления протестов менявшихся с опровержениями и извинениями за недостоверную информацию, и каждый следующий перечень претендовал на достоверность ничуть не больше.
– Ди-джей и две девушки из подтанцовки. Из випов – депутаты Илья Абрамов и Ирина Анциферова. Еще у шестерых ранения разной степени тяжести, остальные отделались легким испугом.
Анциферова. Да.
– Ты можешь утверждать на все сто, что это непрофессиональная работа?
Валевский повел бровями:
– Пока – процентов на восемьдесят. Точнее скажу к вечеру, максимум завтра утром.
– К вечеру. Отработай как версию «Термоядер».
Кивнул без малейшего удивления. Впрочем, там, где учат передвигаться без малейшего звука, от привычки удивляться, наверное, отучают первым делом. Хорошо, что тебе не пришлось проходить подобного обучения.
– И еще, – припомнил Виктор; черт, что с памятью?! – Проверь Гутникова. Он знал.
Валевский снова кивнул без звука и эмоций. Кажется, все.
– Можешь идти.
– Заказ на информацию по вчерашнему объекту уже неактуален?
– Что?
Виктор взглянул недоуменно. Не мог понять, о чем он – секунду, даже две. И когда наконец прорвало, испытал изумление, переходящее в страх. Женька. Снова этот Женька, само присутствие которого где-то в мире воздвигает блокаду в памяти, необъяснимую, недопустимую. Может быть, это от недостатка информации. Слушай.
– Докладывай, – сказал он. И прибавил неизвестно зачем: – Я помню.
Валевский заговорил; никаких записей у него с собой не было, памятью начальник службы безопасности вполне мог померяться с шефом. И выиграть, с досадой подумал Виктор. Стоп. Не позволяй себе. Сосредоточься.
– …Евгений Валентинович. Был заключен в девятнадцатом по делу о салатовом мятеже, – ровный голос Валевского не дрогнул. – Через четыре месяца бежал, почти два года находился на нелегальном положении. Документы на имя Стеблова Олега Валентиновича купил в двадцать первом году. Окончил курсы программирования, с двадцать третьего года работает как удаленный фрилансер, в основном по иностранным заказам, чем в посткризисные времена сохранил и даже укрепил свое материальное положение. После пересмотра дела «Нашей свободы» возвратился в столицу, но заявления на реабилитационные не подавал, к прежнему имени не вернулся. Был дважды женат. Сын от первого брака – Стеблов Евгений Олегович, студент экономического факультета…
– Меня интересует он сам.
Кажется, Валевский усмехнулся одними уголками глаз. Иронично, нет, издевательски. Определенно надо пресекать. Или заменить.
– Олег Стеблов вплоть до начала нынешнего года места жительства не менял. В сколь-нибудь социально значимых кругах не вращался. С первой женой развелся пятнадцать лет назад. Во второй брак вступил пять лет спустя, продолжался он полтора года, с тех пор – только кратковременные связи. Род деятельности все тот же. Никаких экстраординарных контактов. Судим не был.
– Но органы за ним присматривают, – без вопроса сказал Виктор.
– Естественно. Обычный наружный надзор, он вряд ли в курсе.
В курсе, подумал Виктор. Сто процентов – в курсе. А если и не знает точно, то догадывается и переживает все, что положено человеку под колпаком – такое не забывается, оно в любом случае на всю жизнь. Значит, он теперь Олег: понятно и даже, пожалуй, логично.
– Это все?
– Нет, – в голосе начальника службы безопасности скользнула тенью профессиональная гордость. – Два месяца назад объект приобрел недвижимость за границей. Дом в рыбачьем поселке у моря. В северном регионе.
– Где?
Не сдержался. Черт.
– Именно там, – подтвердил Валевский. – На первый взгляд вроде бы все чисто, обычное совпадение. Переехал, живет уединенно, продолжает работать, ежемесячно перечисляет деньги сыну. Через «Бизнес-банк».
Виктор глянул молча, веско. Валевский кивнул:
– Мы прорабатываем. По всем направлениям.
– Прорабатывай.
На последнем слоге сорвался голос, и Виктор махнул рукой, отпуская подчиненного достаточно, кажется, властным жестом. В комнате, огромной, почти нежилой гостиной с двумя кондиционерами и высоченным потолком, было не продохнуть, страстно захотелось открыть окно. Малодушно дождался, пока за Валевским закроется дверь.
А теперь ты должен все обдумать. Принять решение, как с этим жить.
Взрыв на Министерках мог быть случайностью. Так устроены общество и люди: стагнация порождает жгучее желание что-либо изменить, а самые простые и действенные изменения всегда деструктивны. Легче всего – убить президента на глазах толпы или устроить беспорядочную пальбу в школе; правда, мир от этого обычно не меняется. По большому счету всего лишь зловонные пузыри, лопающиеся на поверхности болота. Жалко Ирку, все-таки она была красивая баба и очень здорово танцевала на льду.
Ты мог бы танцевать с ней и там, в данс-холле. Во всяком случае, они могли рассчитывать именно на это. Да нет, несерьезно, особенно если учесть их часовой механизм, выставленный на приблизительную полночь. Не надо никого излишне демонизировать, Анциферовой просто не повезло. Повезло тебе; хотя, возможно, твоя фортуна – тоже дело их рук, отсюда и эффектное предупреждение Гутникова, за версту отдающее дешевой режиссурой.
Но даже оно может оказаться случайностью. В конце концов, Гутникова ты держишь и ценишь за качества иррациональные, за то, что по определению не просчитывается наперед и не поддается анализу. Предположить, будто у него попросту сработала интуиция, так же правомерно, как и заподозрить многоступенчатый заговор. Валевский проверит. Но, так или иначе, это вовсе не ключевой момент. Играет ли Сашка Гутников против тебя на стороне твоих врагов, нет ли – по сути не столь важно.
Совсем другое дело – Женька. То есть теперь уже Олег. Олег Валентинович Стеблов. Черт, надо запомнить хотя бы это.
Его появление в твоей жизни случайностью быть не может. Оно закономерно, как приливы и отливы Мирового океана, как внеочередная смена сезонов и глобальные изменения климата. Как все те необъяснимые на первый взгляд явления, что исподволь подтачивают сейчас представления о мире инертных и выносливых северных жителей, подготавливая почву для коллапса прежней жизни, большого взрыва, волны которого разойдутся по всей Земле, великого передела, посвященного твоей и только твоей свободе.
То, что он оказался сейчас там, ни в коем случае не случайность и гораздо больше, чем закономерность. Это – судьба.
А с судьбой ты всегда более-менее точно находил общий язык.
Поднял со стола мобилку и сам, непривычными движениями кончиков пальцев, набрал еще не занесенный в память номер.
Три гудка вызова. Почти четыре. И заспанный мальчишеский голос:
– Алло?
– Вставай, – сказал Виктор. – Через двадцать минут за тобой заедет машина. Я помню, что с понедельника. Но кое-что изменилось.
* * *
В накопителе было человек шесть. Озабоченных, спешащих, недовольных. И еще один, разглядывающий все вокруг с неуемным восторженным любопытством – Женька. В последний момент оказалось, что у него даже нет загранпаспорта. Но до объявления посадки должны были подвезти, ты распорядился, а не пропустить в накопитель личного секретаря самого Виктора Винниченко аэропортовская администрация, конечно, не рискнула.
В аэропорту мальчик, разумеется, был впервые в жизни. Ничего удивительного: самолетами нынче летают только очень обеспеченные люди, за счет которых и выживают (надо признать, совсем неплохо) коллеги покойной Анциферовой. Между прочим, авиацию они так просто не отдадут, а ведь теперь, после Иркиной смерти, придется начинать переговоры сначала, на что катастрофически нет времени… Ладно. Об этом ты подумаешь позже, если доведется думать вообще.
Мерзковатое слово – накопитель. Низводящее человека в ранг единицы некой субстанции, поддающейся накоплению. Что особенно издевательски звучит в приложении к собравшимся тут несомненным випам и хозяевам жизни – четверых, двух владельцев торговых сетей, одного банкира и кинозвезду, Виктор знал, и остальные явно относились к тому же ряду, – к ним, привыкшим осознавать себя уникальными, незаменимыми, яркими, черт возьми, индивидуальностями… в общем, более чем справедливо. Накопитель.
Справедливо в отношении всех, но не тебя.
– Виктор Алексеевич…
Почувствовал несмелые пальцы на локте, обернулся, глянул вопросительно.
– Можно мне того… отлучиться?
– В туалет? – осведомился Виктор. Пусть привыкает.
– Не-а… Посмотреть на самолеты.
Усмехнулся:
– Давай. Только про телефон не забудь.
Женька потрогал шефскую мобилку на поясе, и она с готовностью отозвалась резким рингтоном. Не сводя глаз с Виктора, парень старательно проговорил весь положенный текст, от «доброе утро» и до «к сожалению, до понедельника Виктор Алексеевич занят». Повесил трубу назад и перевел дыхание:
– Из парламентского секретариата. Правильно?
– Правильно. Беги, самолеты там.
Женька чесанул со всех ног, наискось пересекая помещение накопителя в направлении прозрачной торцовой стены; прочие пассажиры проводили его недоуменными взглядами, а кинозвезда вроде бы даже заинтересованным. Приник к стене жадно, словно к бутылке с холодным пивом в жару, и наверняка расплющил нос о стекло, было бы забавно взглянуть с той стороны.
А ты ведь до сих пор не знаешь точно, зачем взял его с собой. Да что там – зачем вообще втащил в свою жизнь, вернее, завел, как заводил когда-то кота или давно умершую рыжую собачку Долли. Да, парнишка способный, довольно бойко для первого рабочего дня отвечает по телефону, а там, глядишь, втянется и станет действительно неплохим секретарем; если разобраться, для этого не обязательно иметь несколько высших образований. Но один этот факт ничего не объясняет и не мотивирует. Остается голое ощущение: так надо. И когда ты, спрашивается, в последний раз руководствовался в своих поступках ощущениями?
Женька вернулся, вприпрыжку, размахивая мобилкой, как бумерангом перед броском:
– Там паспорт привезли. Ждут на регистрации.
– Зачем ты говоришь об этом мне? Иди и забери.
– Ага.
Снова резвая пробежка на глазах скандализированных випов. Ничего. Смотрите, удивляйтесь, негодуйте. Ты, на первый взгляд такой же, как и они, человек того же круга, тех же сфер, того же накопителя, – можешь себе позволить и такого вот секретаря, и много чего другого. А уже совсем скоро позволишь себе абсолютно все. И надо, чтобы мальчик по имени Женька при этом был. Так будет логично и правильно, раз уж его отец…
Передернул плечами. Его отец – икс, переменная, неизвестный и необъяснимый элемент в стройной и беспроигрышной конструкции, и это по-настоящему напрягает. Впрочем, нет. Стройной и беспроигрышной твоя конструкция была – казалась – до вчерашнего дня. Теперь переменных несколько. Много. Что, разумеется, напрягает в разы сильнее.
Вернулся Женька. Что-то быстро.
– Оформил регистрацию?
– Нет еще, – парень, шумно дыша, протянул мобилку. – Вам тут звонят. Химик.
– Давай. И живо, посадка через пять минут!
Юный секретарь исчез; что ж, нуль-транспортировкой он, по крайней мере, владеет в совершенстве. И память вроде бы неплохая. Значит, Химик. Интересно, какие переменные прибавились еще.
– Я слушаю.
– Вик, – голос у Химика был встревоженный, и Виктор не удивился. – Что у тебя там стряслось? Вчера было первое число, а денег нет. В банке ничего не знают. Я уже хотел звонить Свенсену, но решил сначала все-таки тебе.
– Правильно решил.
– То есть все нормально? – Химик шумно выдохнул в трубку.
– Не все. Но никому не звони. Через два часа я буду у вас.
– То есть?!
Виктор чертыхнулся и прихватил зубами губы, чувствуя, как они разъезжаются в улыбке. Снова оно проклюнулось, лишнее, ненужное – удовлетворение произведенным эффектом, артистическая страстишка, от которой тебе никуда не деться даже в такой ситуации, как сейчас. Значит, деньги не поступили. Не сработало какое-то из ключевых звеньев финансовой цепочки. Кто – Инна, Свенсен, Пийлс? Пожалуйста, три переменных одним комплектом. И начинать разбираться с ними надо в моменте, как только вернется твой, с позволения сказать, секретарь. Впрочем, какой уж есть. Вот он, бежит, лопоухий, счастливый, с улыбкой до ушей. Черт. Полминуты до посадки. Уже никому толком не позвонишь, а в самолете требуют отключать мобильные телефоны.
– Я в аэропорту, – сообщил напоследок Химику. – Встречай. Запиши номер рейса.
* * *
– Почему вы все время о нем спрашиваете? Я же говорил, он давно с нами не живет. Только присылает деньги. Вернее, присылал.
– То есть?
Женька на секунду обернулся от иллюминатора, куда намертво влип лицом с момента взлета. Блеснула широченная улыбка:
– А знаете, что я в первую очередь сделал в пятницу, когда вы взяли меня на работу? Пошел в банк и заблокировал счет. Чтоб знал.
– Кто?
– Он. Он мне никто, и денег его мне не надо. Если до сих пор брал, так просто чтоб не сидеть на шее у матери. Ух ты, там корабль на реке!
– Где?
Не удержался, глянул вниз через Женькино плечо. Самолет набирал высоту, не поднявшись пока выше основной массы облаков, и сквозь тонкие ватные клочки просвечивали разноцветные квадраты земли и серебристая извилистая лента – река. Никакого корабля Виктор не разглядел, а жаль. В самолетах в тебе тоже всегда просыпается то мальчишеское, искреннее, азартное, что сродни настоящей жажде жизни и свободы. Лицом в иллюминатор – и обо всем забыть.
…Равнодушно, даже скучливо, словно о чем-то далеком и неинтересном: «Мамы больше нет. А ты мне никто».
Аля. Раз уж ты летишь туда, надо будет ее навестить. Или не надо? Ей – не нужно точно, разве что тебе самому, и еще большой вопрос, зачем. По крайней мере, перезвонить в администрацию санатория, уточнить, получены ли деньги и вообще… как она там. Впрочем, если бы что-то изменилось, тебе сообщили бы. Нелепые, недостойные эвфемизмы: что там, по большому счету, может измениться…
В иллюминатор. Как раз пробиваем облака.
* * *
Аэропорт здесь был маленький, словно приморское кафе, и Химика они увидели сразу, на секунду раньше, чем он сам их увидел. Секунда прошла, и коротенький стройный человечек бросился через зал навстречу, будто им прицельно выстрелили из арбалета. Еще через мгновение он был рядом, юркий, как молекула, весь в движении, от жгучих глаз до ног, которым не стоялось на месте, и постоянно жестикулирующих рук.
– Однако ты даешь, Вик! Сразу объяснишься или как?
– Или как. Позже.
– Ну-ну, – он метнул указующий взгляд и указательный палец в Женьку. – Твой новый бодигард?
– Секретарь. Женя, соедини меня с Олафом Свенсеном.
– То-то, вижу, хлипковат парень. Значит, без охраны. Небось инкогнито к тому же?
– Старался. Не знаю, как получилось.
– Виктор Алексеевич, а у вас в контактах такого не… а, вот. Сейчас.
Химик засмеялся и свойски потрепал Женьку по затылку. Парню не понравилось, но как отреагировать, не придумал, по уши погруженный в ответственное задание. Что-то долго не соединяет, плохо. Свенсен тебе нужен немедленно, раньше, чем распространится по региону неизбежный слух о твоем прибытии. Если конечно, информация не добралась сюда раньше, чем самолет.
– Ты хотя бы теплые вещи взял? – осведомился Химик. – У нас тут очень своеобразная весна.
– Я в курсе. Женька, ну что там?
Судорожно кивнул, протягивая трубу:
– Вот.
– Молодец. Сбегай забери багаж. Олаф?
В трубке зарокотало на таких низких частотах, что Виктор не сразу начал разбирать слова. Со Свенсеном всегда проходило несколько мгновений, прежде чем удавалось настроиться на его басовую волну; к тому же обычно терпимый акцент заметно усилился, видимо, от возмущения:
– …пробую звонить два сутки, и не имею результата! И денег нет. Позволил предполагать, что вы охладили к наш проект. Сезон лова открыт, и тут вы, как снег в лицо… снег в голову…
– Нам необходимо срочно встретиться, Олаф.
– Конечно, Виктор, нет возражения. Если согласны, после один час, где вам удобно…
– Через двадцать минут я у вас. Вы в офисе, на заводе?
– Суббота, выходной… Я дома.
– Хорошо. До встречи, – Виктор протянул мобилку подкатившему с кофром Женьке. – Теперь Пийлс. Георг Пийлс. Быстро.
– Давай-ка я, – неуемный Химик выхватил трубу из Женькиных рук, он никогда не обращал внимания на какую-то там субординацию или разделение труда. – Быстрее будет, я чувствую. Алло!.. чего?
