355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ян Вайсс » В стране наших внуков (сборник рассказов) » Текст книги (страница 3)
В стране наших внуков (сборник рассказов)
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 22:38

Текст книги "В стране наших внуков (сборник рассказов)"


Автор книги: Ян Вайсс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

– Жизнь бессмертна, – прошептал Матоуш, – а человек должен уходить...

– Тебе хочется спать, дедушка?

– Пой еще, мой жаворонок, – шептал старик, – порхай, летай надо мной, моя пчелка, однаединственная. Мой выбор пал на тебя, и прошу – помоги, не удерживай меня, пока он не пришел...

– Тогда скорее в постель! – произнесла Яна строгим тоном, как говорит мать сынишке, когда пришло время спать.

Через длинную анфиладу комнат девушка вела старого Матоуша в спальню, старательно запирая за собой все двери. И вот он уже лежит на мягкой постели и сладко и долго зевает. Яна нажимает кнопку над головой Матоуша, и на белом потолке, как на экране, в последний раз развертывается фильм о его жизни.

В полусне Матоуш увидел любимую мать, окруженную детьми – его братьями и сестрами, она держит на руках малютку – это он! Потом он видит себя в яслях. Первый глоток молока из груди матери, первые слова, первые шаги, первое воспоминание детства – он протягивает ручки к белому голубю, кружащемуся в комнате...

Вдруг Яна насторожилась. Очень далеко, в конце длинного ряда комнат, за множеством дверей раздались удары. Это доктор Урбан старается попасть в спальню. Издалека доносится едва слышный, испуганный голос:

– Откройте! Заклинаю вас всеми солнцами – откройте!

Минутная тишина – и снова атака, яростный, напористый стук. Но дверь не поддавалась. Яна стояла на страже! Она видела, что дедушка дышит все медленнее и медленнее. И его сердце, подобно утомленному бегуну, замедляет свой бег. Почти двести лет оно бежало, и теперь цель близка: еще мгновение и оно добежит. И Яна словно понимала, что происходит с этим сердцем, как будто она сама чувствовала огромную усталость и непреодолимое желание отдохнуть...

Матоуш еще раз открыл глаза и посмотрел на Яну. Она сразу же поняла, чего он хочет, и стала петь благодарственную песню Липе-дедушке. Ей хотелось, чтобы песня напоминала колыбельную, но совершенно непроизвольно она сделала несколько балетных па. В этот момент она забыла о дедушке и вся отдалась пению и танцу; это была уже не колыбельная, не песня смерти, а торжествующая песня молодости, песня самого молодого, самого свежего цветочка на липе. Цветок отделился от дерева, но в нем есть семя, из него вырастет новая липа – липка, деревце-саженец, готовое расцвести и дать миллионы новых цветов...

А Матоуш, мастер долголетия, тем временем засыпал... Сладостная усталость сковала все его тело.

Ему казалось, что он чувствует па закрытых глазах приятную тяжесть всего земного шара. Земной шар наполнен семенами будущих жизней, их много-триллионы триллионов, их становится все больше и больше, их количество все увеличивается и увеличивается; ожили вода и камень, нет больше мертвой материи, и наконец весь земной шар пробуждается...

Рассказ "Мастер долголетия" получился очень короткий. Может быть, и не надо было, чтобы Матоуш так скоро умирал. Теперь, с некоторым опозданием, я представляю себе, как он сидит в своем глубоком кресле, а перед ним, как на параде, проходит несколько поколений его потомков. Они заполнили его дом, площадь, парк; поселились они в палатках, только столетние старики и старухи – в гостинице. Собрав всех потомков вокруг себя, старый Матоуш сообщает им, что теперь он уже окончательно решил "уйти", и просит не удерживать его.

Но в этот момент приходит сообщение из Сиднея, что его правнук Иван возвращается с Веперы и везет с собой трофеи, которые вызовут такое удивление, какое лишь с трудом может перенести человек.

В душе Матоуша происходит мучительная борьба: желание увидеть любимого потомка борется в нем с нестерпимым желанием отдохнуть, смертельная усталость – с бессмертным любопытством. Побеждает жизнь, и под всеобщее ликование старичок снова откладывает свой сон...

Примерно такой могла бы быть концовка рассказа, если бы... если бы я уже не думал о новом герое... Я слишком поторопился, но возвращаться назад мне не хочется. Пусть рассказ останется таким, каким я его написал. Для меня старый Матоуш уже умер, a умирал он, думается, совсем неплохо, в то время как Яна вместо колыбельной пела для него "песню молодости" и танцевала под нее...

Должен признаться: для того чтобы образ его праправнучки Яны получился живым, я все время представлял себе Либу. Яна и Либа слились в рассказе в одно лицо.

Мои мысли заняты сейчас товарищем Мартинцем. Я встретил его неожиданно на улице. Сколько лет мы с ним не виделись! Он ничуть не изменился.

Казалось, он нарочно стриг наголо свою угловатую голову, чтобы его бледное тонкое лицо выглядело более мужественным.

– Как же так? – воскликнул я, пораженный. – Опять у тебя голова бритая! Точно так же, как и в последний раз...

Да, именно таким и был Мартинец три года назад, я помнил это совершенно отчетливо.

– Вполне возможно, – ответил Мартинец.

– У меня такое впечатление, как будто мы с тобой расстались вчера или позавчера и что у тебя еще не успели вырасти волосы...

– Это самое лучшее средство от выпадения волос, – сказал с улыбкой Мартинец.

Теми же самыми словами он объяснял причину, почему он так стрижется, и три года назад, когда, встретясь с ним на вокзале, я провел ладонью по колючему ежику на его голове. Если его внутренний облик не изменился так же, как не изменился его внешний вид, если его не испортила жизнь за морем, то у него должны быть все качества человека, которого я ищу!

Мне припомнились те годы, когда я встречался с Мартинцем на собраниях местной партийной организации в ресторанчике "У гвоздики". Хотя Мартинец был человек с высшим образованием, он всегда был исполнительным и скромным членом партии.

Тогда я еще не предполагал всей сложности характера и духовного богатства этого человека, не знал, какое прошлое таит в себе эта остриженная голова!

В ресторанчике "У гвоздики" я его увидел первый раз, первый раз услышал его имя. Я помню то пленарное собрание, на повестке дня которого был прием в партию новых членов. Сколько всяких необычных и щекотливых вопросов и случаев разбиралось там, когда надо было доискаться правды и в то же время не обидеть человека. Проверка бывала основательной, подчас мучительной и обычно затягивалась. Рылись в грязном белье со времен первой республики [Чехословакия до второй мировой войны. ], проветривали семейные шкафы и заглядывали в давно уже пустые горшки.

Проверка Виктора Мартинца навсегда осталась у меня в памяти. Как сейчас, вижу перед собой сквозь дымовую завесу вялые, посеревшие лица членов правления, сидящих за столом на возвышении, как на эстраде. Алая драпировка сзади отражает каждое их движение. Круглое, давно не бритое лицо нового председателя, говорящего о чем-то обстоятельно и пространно; заостренное лицо теперь уже покойного протоколиста, сгорбившегося над своими бумагами. Под ними – притихший накуренный зал, три ряда столов, за которыми нет ни одного свободного места. Собрание затянулось. На лицах присутствующих видна усталость, несмотря на то что обсуждаемый материал был на этот раз очень интересным. Осталось разобрать последнее заявление – заявление Виктора Мартинца. Быстро зачитали короткую автобиографию, сокращая ее на ходу, чтобы поскорее закончить собрание. Председатель предложил проголосовать, кто за то, чтобы Виктор Мартинец, окончивший философский факультет Карлова университета, был принят в члены партии. Я видел, как все подняли руки. "Единогласно?" – "Нет!" – "Кто против?" Энергично поднялась одна рука.

По залу пробежала волна разочарования, недоброжелательные взгляды пронзили товарища, который не бережет время остальных присутствующих.

Сидевшие за столом поднялись, собираясь уходить, и первые слова говорившего потонули в шуме отодвигаемых стульев. Однако зал снова затих, когда этот уже немолодой человек, повысив голос, стал бросать тяжкие обвинения против отца Виктора Мартинца – Эгона Мартинца.

– В то время я как раз женился, – начал он свой рассказ, – и нам негде было приклонить голову. Как же мы обрадовались с женой, когда прочли в газете объявление, в котором молодым супругам предлагалась дешевая квартира на шестом этаже при условии, что мебель они закажут у фирмы "Эгон Мартинец". Я, конечно, попался на удочку и... стал одной из жертв этого "добродетеля" бедных молодоженов. Все приданое жены и мои сбережения вылетели в трубу, когда я заплатил Мартинцу за год вперед за квартиру и за мебель. У нас, правда, была квартира, но сколько месяцев мы провели зимой в холодной пустой кухне пока дождались первого стула! А потом с недельными и даже месячными перерывами вещь за вещью стала приходить жалкая, плохо сделанная мебель. Но, чтобы сохранить хотя бы крышу над головой, мы должны были молчать...

– Сегодня уже поздно, – сказал, заканчивая свой рассказ, старый коммунист, – но я предлагаю на следующем собрании поговорить о том, как фабрикант Мартинец разрешал жилищный кризис. Не помешало бы пригласить на собрание кого-нибудь из бывших рабочих этого живодера. Я редко ошибаюсь и поэтому смею утверждать, что товарищ Мартинец, который подал заявление о приеме в партию, является сыном фабриканта Мартинца! Если это не так, пусть он разубедит меня в этом, я буду только рад!

Я помню, как все взоры тогда устремились на Виктора Мартинца. Что он скажет? Откажется ли от своего отца или будет защищать его? "Дело" Мартинца сразу же всех заинтересовало, усталость как рукой сняло.

Побледневший, Мартинец поднялся со своего места и произнес ровным, пожалуй, даже слишком спокойным голосом:

– Все это правильно! Мне нечего добавить...

С минуту он стоял, как бы раздумывая, потом начал рассказывать. С драматической лаконичностью он обрисовал нам душную атмосферу, царившую в семье фабриканта, и жестокую, скрытую борьбу между отцом и матерью. Виктор с детской пристрастностью и пылкостью принимал сторону отца.

Он не подозревал, что отец просто хочет избавиться от матери и развязать себе руки для любовных интриг. Эгон Мартинец преследовал ее только Девушек, работавших на его предприятии, но и молодых жен своих квартирантов, живущих в надстройке над шестым этажом, которых он так ловко надул.

Трудно себе представить, чего только не предпринимал он, чтобы превратить в ад жизнь своей жены, с какой изощренностью шаг за шагом осуществлял свои планы, стараясь довести жену до сумасшествия. Ему удавалось так хитро все подстроить, что дети видели в нем мученика, а в матери истерическую, полусумасшедшую женщину, которая обижает папу, посягает на его жизнь и даже небезопасна и для них – детей. Однажды старый Мартинец, придя на склад вместе с сыном, "обнаружил" там бутылку с бензином, предназначенную якобы для поджога, в следующий раз он "нашел" пузырек с сильно действующим ядом, которым мать будто бы собиралась отравить сына.

Все вышло так, как того хотел старый Мартинец. Он добился развода по вине жены, суд отнял детей у матери и отдал отцу. Жена Мартинца, которую он в конце концов выжил из дому, лечилась некоторое время в психиатрической больнице, сама, бедняжка, не понимая, что с ней приключилось.

Итак, мать ушла, а дети – Виктор и две его младший сестры, Йитка и Хеленка, – остались у отца. Когда Виктор подрос, он все чаще стал заходить в мастерские, и словно пелена упала с его глаз, он узнал правду. Он видел, как столяры – рабочие и ученики – за гроши гнут спину на его отца. Виктор сумел расположить к себе лысого мастера Кропачека, который варил клей, непрерывно щелкая при этом измазанными пальцами. Крона чек показал Виктору отца в таком виде, в каком он представлялся столярам, смотревшим на него снизу, из подвальных помещений, в которых находились мастерские.

Хромая дворничиха Валентка, невольная свидетельница тайных похождений старого Мартинца, которая много раз слышала крики и тщетные угрозы в коридорах и на лестницах трех доходных домов, рассказала Виктору кое-что и о молодых квартирантах, живущих в надстройке. Виктор отправился к ним и взглянул на отца сверху, с высоты надстройки над шестым этажом, глазами обманутых молодоженов. И вдруг он нонял, что мать ни в чем не виновата, что с ней поступили страшно несправедливо и что отец его – подлец. Виктор разыскал мать, жившую у бабушки, и решил переехать к ней.

Он рассказал обо всем сестрам. Девочки уже подросли и кое-что стали понимать: Йитке было двенадцать, Хеленке – девять лет. Все трое решили уйти от отца и жить с матерью.

Узнав об этом, отец пришел в бешенство и стал угрожать. Но, видя, что угрозы не помогают, он переменил тактику. Он начал выкручиваться, оправдываться, плакал и просил, чтобы дети не покидали старого больного отца, что он завещает им все свое имущество, а потом снова начинал ругать их и осыпать страшными проклятиями. Так они и расстались.

Мать собиралась требовать с отца судебным порядком причитающиеся ей алименты, но в это время Чехию оккупировали немецкие захватчики и все приняло другой оборот. Что делал и как вел себя отец во время оккупации, Виктор не мог сказать.

В декабре сорок четвертого года он получил извещение о его смерти. После революции имущество отца было конфисковано. Вот и все.

Так закончил Виктор свою защитительную речь.

Мне казалось, что она была вполне убедительной для того, чтобы считать Виктора Мартинца чистым, как лилия. Но как бы не так! Его приняли в партию, назначив полугодовой кандидатский стаж. Ненависть и недоверие, вызванные его происхождением, не исчезли, как не исчезает родимое пятно. А может быть, в его случае сказались усталость, недовольство и раздражение на то, что он так долго задержал всех, – в тот раз мы разошлись в первом часу ночи!

Товарищу Мартинцу и после этого нередко приходилось, переносить мелкие неприятности, терпеть нападки, нарекания. Но он относился ко всему этому с философским спокойствием и, не изменяя своих политических убеждений, сохранял неизменный оптимизм.

Всегда он был первым в списке желающих принять участие в субботнике или воскреснике. В то время отряды добровольцев садоводов высаживали фруктовые деревья на склонах, над радлицкой долиной, возили удобрение, копали ямки, забивали колья и привязывали к ним тоненькие яблоньки – карликовые и с высокими стволиками. Голые, бугристые и худосочные склоны в недалеком будущем покроются прекрасными фруктовыми садами.

Но ни у кого не было особенного желания после рабочего дня приниматься за новую работу, всем хватало собственных забот. Собравшись, добровольцы начинали ворчать и поругивать тех, кто под каким-либо предлогом отказался прийти. Обычно каждый раз работали одни и те же люди.

Схватив тачку или кирку, Мартинец с таким жаром принимался за дело, что пот градом катился с него. Самозабвенно, не жалея сил, он весь отдавался работе. Мартинец не пропустил ни одного субботника и, насколько я помню, никогда на собраниях не хвастался количеством отработанных часов. Кажется, он даже не записывал их.

Пусть на воскресник вышло десять или пять человек, Мартинец всегда был среди них.

Однажды в субботу, после сильного ливня я вышел погулять и направился к кладбищенской стене, что возвышается на нашем склоне, напоминая Губчатую стену замка. Мне хотелось посмотреть, как подрастает наш садик, как он чувствует себя после такого освежающего душа. С радостью я обнаружил, что проливной дождь подействовал на молодые деревца, как живая вода!

И вдруг – кого я там вижу? Товарищ Мартинец, один-одинешенек, возит в тачке компост и смешивает его с землей, выкопанной из ямок.

Не решаясь подойти, я некоторое время издали наблюдал за его работой. Таким уважением я вдруг проникся к нему. Когда же Мартинец заметил меня, он как будто даже испугался, словно я застал его за чем-то предосудительным. Он работал с непокрытой головой, в одной рубашке, промокшей под мышками от пота,– шапка и пиджак висели па колышке тут же. Рукавом он вытирал мокрый лоб, очевидно, ко всему он попал под Дождь.

Я не подал виду, что удивлен, застав его здесь одного, мое удивление могло его обидеть. Мы заговорили о посторонних вещах: мне было немного стыдно перед ним; когда мы прощались, пожимая друг другу руки, он произнес слова, которые я помню до сих пор:

– Когда-нибудь здесь будет чудесно, как ты думаешь? Ты только представь себе этот склон, когда все зацветет – яблони, абрикосы, черешни, красные, розовые, белые, – это будет райский уголок!

Говоря это, Мартинец широко развел руками, а потом посмотрел на меня как-то издалека, и я не Знал, видит он меня или не видит. И вдруг перед моими глазами и вправду возник цветущий сад.

Но это был его сад! Он один имел право увидеть его! А я взглянул на эту картину будущего только глазами Мартинца и как будто с его разрешения...

У Мартинца был широкий круг интересов. На все у него хватало времени! Работая в министерстве, в отделении по связям с заграницей, он изучал русский и английский языки; был большим знатоком изобразительного искусства, часто посещал концерты. И, что особенно поражало меня, он совмещал в себе любителя искусства и спортсмена. Мартинец занимался водным спортом, принимал участие в соревнованиях по плаванию и, кроме того, летал на планере. Ему удалось установить несколько рекордов в полете на большую дистанцию, о которых я раньше не знал, так как никогда не интересовался спортом.

Насколько мне известно, очень мало поклонников искусства занимается спортом и еще меньше спортсменов интересуется искусством. Такими будут только люди лрядущего, когда рабочий день будет продолжаться не восемь, а всего четыре часа! Тогда будет оставаться достаточно времени и для искусства и для спорта. Почему поэту не быть хорошим боксером, а виртуозу скрипачу -мичурИнцeм и футболистом, хорошо играющим крайнего нападающего? Почему ученый – специалист В ядерной физике не может быть одновременно Гйаетером по шахматам и прекрасным летчиком Кробатом?

Я вспомнил о людях будущего, встретившись на улице с Мартинцем, которого я столькo лет не видел. Он только что вернулся из Нью, где работал в нашем посольстве в качестве по делам культуры.

Остался ли он таким же, каким был раньше, не унывающим оптимистом, с которым приятно посидеть и поболтать обо всем, или жизнь за морем испортила его? Сохрау него еще те черты характера, которые для путника, отправляющегося чтобы получить ответ на все эти вопросы и проверить, тот ли это человек, которого я ищу, человек будущего, надо было спокойно поговoрить с ним наедине – у меня дома, или у него, где-нибудь на нейтральной почве в кафе или винном погребке. Мы встретились в кафе "Слаvte". Мартинец принес показать мне перевод романа прогрессивного американского писателя. Разговор зашел о литературе. Я как раз кончил читать роман о гражданине Томе Пэне "крестном революции", и Мартинец рассказал мне много интересного о его авторе.. Но город, из которого Мартинец прилетел, очевидно, засел у него в печенках. Он постоянно возвращался к нему, словно в горле у него застрял кусок, от которого он никак не мог освободиться.

– Я не хотел бы туда вернуться даже после своей смерти! Там просто дышать нечем! Только безумец или дьявол мог придумать нечто подобное! Лишь на дне небоскребов ты по-настоящему поймешь, что такое тоска по крыльям и стремление подняться на них!

Можно было подумать, что именно желание летать заставило его вернуться домой. Чтобы изменить направление его мыслей, я начал вслух мечтать о городах будущего, какими я хотел бы изобразить их в своем романе. Я надеялся, что он подскажет мне какую-нибудь удачную идею. Но так и не дождался. Едва я успел открыть рот, как Мартинец тут же перебил меня и снова начал "изрыгать" свой город.

– Как ты можешь говорить о городах будущего, когда на земле еще существует такое чудовище, такой монстр? Будущее не наступит до тех пор, пока этот город сам собой не сгниет, не развалится от собственной абсурдности!

Тогда я перевел разговор на тему о полетах, начал мечтать о "крылатом" будущем, о людях, которые будут летать среди облаков не на метеорах, а на крыльях! Мне хотелось узнать мнение Мартинца как специалиста по планерному спорту, что он думает о возможности таких полетов, не слишком ли смело заявлять, что через сто лет эта мечта станет былью, и вообще осуществима ли эта идея.

Мартинец наконец заинтересовался. Он сказал, что это вполне возможно, и включил свою удивительную память. Из его рассказа я узнал, что во времена Ивана Грозного "смерд Никитка, боярский холоп", сделав крылья, летал на них в Александровской слободе при большом стечении народа. А "в XVIII веке в селе Ключе, недалеко от Ряжска, кузнец, Черная Гроза называвшийся, сделал крылья из проволоки... летал тяко, мало дело, ни высоко, ни низко..." В том же, XVIII веке некто Островков в селе Пехлеце сделал себе крылья из бычьих пузырей, "и по сильному ветру подняло его выше человека и кинуло на вершину дерева".

Но еще раньше, в ХXI веке, какой-то сарацин перелетел гипподром в Царьграде, облачившись в широкую ризу, натянутую на ивовые прутья. За свою смелость, правда, он заплатил жизнью. Люди начали с крыльев, потом перешли к планерам, но мы снова вернемся к крыльям, я верю в них! Путеводной звездой, которая вела человечество к созданию наиболее совершенного летательного аппарата, была птица, парящая высоко в воздухе без единого движения узких крыльев,– парящий альбатрос!

Мартинец чувствовал себя в своей стихии. Планерный спорт был его коньком, правильнее сказать – его птицей! Нам пришло в голову и многое другое.

Мартинец умел мечтать о грядущем с таким же наслаждением, как и я. Он рассказывал, что в будущем можно будет бесплатно путешествовать по всем континентам, используя любые средства с щения. Для туристов построят дворцы, в которых будут предоставляться бесплатный ночлег, отдых и питание. Исчезнут безобразные люди – носатые, лысые, беззубые, толстые, полнокровные и малокровные, хромые, горбатые, калеки: хирургия сделает из них нормальных граждан. Когда наши потомки будут выкапывать нас из могил, они будут смотреть на нас так же, как мы теперь смотрим на скорченные скелеты захороненных в сидячем положении. Наша эпоха, сказал Мартинец, является предысторией людей будущего.

Я не мог согласиться с такими суждениями Мартинца. Он имеет полное право заглядывать хоть на тысячу лет вперед, но представить себе, как будут выглядеть люди и мир в таком далеком будущем, наше сознание еще не в состоянии. Однако этот разговор оказался для меня очень полезным, он принес мне массу плодотворных идей и тем для размышления. Уходя из винного погребка, куда мы попали, увлеченные нашей беседой, я был вполне доволен. Мы хорошо поговорили. Мартинец оказался человеком, принадлежащим к будущему уже по своему интересу к нему, но для меня этого было мало. Я не до конца разобрался в Мартинце, многое в нем оставалось для меня неясным.

Почему он так ненавидит город, в котором прожил долгое время? Что там произошло с ним? Остался ли он и сейчас таким же чистым, как и раньше, когда я впервые встретился с ним? Благородным и наделенным теми моральными качествами, которые делали бы его достойным страны, в которую вступит последующее человеческое поколение? Надо будет еще несколько раз встретиться с ним и хорошенько прощупать его, тот ли это человек, который мне нужен...

По дороге домой Мартинец снова вспомнил о Нью-Йорке, как будто преследуемый все тем же кошмаром. Он мне уже очень много нарассказывал об этом городе: об окраинах Нью-Йорка, о тех его обитателях, жизнь которых протекает в автоматах, в метро, кинотеатрах, в тратториях. Но, что было странно, он ни разу не упомянул о неграх.

Меня всегда интересовало, как же в конце концов выглядит Гарлем. Был ли там Мартинец? Может ли он рассказать мне о том, что видел собственными глазами? Что представляет собой, например, улица негритянского квартала стоят ли там высокие доходные дома или же ютятся только низкие лачуги из досок и жести?

– А в Гарлеме ты был? – как будто между прочим задал я ему вопрос, надеясь, однако, что Мартинец разговорится на эту тему.

Мартинец остановился под ближайшим фонарем и отрицательно покачал головой.

– Не был!

– Но почему?

– Как тебе сказать...– он заколебался. – По эстетическим соображениям...

– То есть как? – воскликнул я в ужасе.

– Ну, знаешь... запах расы... Когда их собирается несколько человек... они воняют...

Прощай, товарищ Мартинец! Ты недостоин тою, чтобы войти в царство будущего! Оказывается, черная скорлупка неприятно действует на твое обоняние! Но, прости пожалуйста, что же сказать после этого о тебе самом, белом яичке с протухшим желточком! Хорошо еще, что я вовремя раскусил тебя! Ну, бог с тобой! Ты оказался не тем, кого я ищу...

Как ты меня огорчил, Виктор, как я ошибся в тебе! Человек из Светлого завтра, но с обонянием американца!

Я работаю с каким-то остервенением. Пишу и перечеркиваю, рву и снова пишу. Это будет не роман, но что-то рождается, может быть рассказ или только материал для рассказа.

Не будут же все люди ангелами – какая была бы тогда скука жить на свете! И, что удивительно, именно негрофобия товарища Мартинца, во всем остальном прекрасного человека, придает всей истории драматизм! Вот это идея! Но в таком случае те же права должны были бы быть и у Ёжки с его философией лени... Но сейчас у меня голова занята Мартинцем, вернее, Мартином Хиггинсом из Нью-Йорка – как будут звать его двойника!

Интересно, что у меня из этого получится.

КАПЛЯ ЯДА

После окончания исторического института в Вашингтоне Мартин Хиггинс посвятил свое сердце и ум занятиям историей, а свое тело – спорту. Больше всего он любил парить на крыльях. Ему не было чуждо и искусство, которому он отдавал остающееся время. Как образованный человек, идущий в ногу с эпохой, он следил за современной поэзией, музыкой и скульптурой и перед сном часто прослушивал голоса поэтов и просматривал на экране новые произведения художников и скульпторов. В парках, на улице и в домах он всегда с любопытством разглядывал статуи из металла, мрамора, стекла и других материалов.

Однажды Мартин гулял в большом парке Академии изобразительных искусств, в котором статуй было, пожалуй, больше, чем деревьев; вдруг его внимание привлекла скульптура "Крылатый".

Это была алебастровая фигура, стоящая на пьедестале из аэролита материала почти прозрачного, как воздух, и прочного, как сталь. Но Мартина поразила не столько идея скульптора сделать пьедестал из аэролита, благодаря чему "Крылатый" как бы парил в воздухе – с применением аэролита в скульптуре Мартин был уже знаком раньше,– сколько сама фигура "Крылатого", его голова, напоминающая голову птицы, распростертые руки и крылья, составляющие как бы одно пелое с телом. Все в нем было так естественно, будто это человеческое существо родилось с крыльями.

Мартин долго стоял перед статуей, как зачарованный. Ему самому удавалось при благоприятных течениях воздуха парить целый час без отдыха на своих крыльях, поэтому он особенно мог оценить "Крылатого". В эту минуту Мартин был твердо уверен, что никогда еще он не видел скульптуры, которая бы так окрыляла человеческое воображение и наполняла душу человека чувством гордости.

Он без труда узнал, что творцом статуи является женщина-скульптор, профессор Акаделкш изобразительных искусств. Чтобы познакомиться с ней, он записался на ее лекции и стал посещать их.

А когда он ее увидел, то с первого же взгляда его охватило страстное желание обогатить свою жизнь, введя в нее эту женщину. Мартин привык на все новое, непознанное набрасываться со всем пылом своей натуры и овладевать им силой своего ума, памяти и сообразительности; поэтому он предполагал, что и эта женщина, Мая, будет только новым испытанием для его умственных способностей, следующим, пока неизвестным ему чудом света, которое он должен изучить, как изучил историю или летное дело.

Мая пригласила Мартина к себе в ателье, он увидел и другие работы девушки и был очарован ею и всем тем, что окружало ее. Ему казалось, что сияние исходит от Манных губ, когда она говорит, от глаз, когда она улыбается, и от рук, когда она касается глины.

И Мае понравился ученый со склонностью к искусству. Она сумела оценить и его скромность, за которой скрывалось сознание собственного достоинства. Мартин держался всегда просто, без всякой рисовки. Он оказался хорошим партнером в полетах на большую высоту и любил, как и Мая, далекие прогулки среди облаков, розовеющих в лучах заходящего солнца.

Он стал бывать в кругу ее друзей – молодых скульпторов, художников, поэтов и просто знакомых, которые хотя и не занимались искусством, но умели красиво и интересно говорить и увлекали слушателей своими рассказами.

К Манным друзьям принадлежал и негр Боб, поэт и врач. Когда Мая знакомила их, Мартин был восхищен непринужденностью его манер, его обаятельностью и самобытностью. Мартин с удовлетворением почувствовал свое превосходство белого человека, он покровительственно пожал Бобу руку и даже потрепал его по плечу, как бы давая понять, что берет негра под свою защиту.

Мартин проявлял к Бобу искренний интерес, расспрашивал его обо всем, во время разговоров часто касался его особы и, несмотря на свою привычку говорить мало, развлекал компанию рассуждениями об истории черной расы и о будущем Африки. Благодаря ему Боб стал центральной фигурой Манного общества.

И все же – как это ни странно – каждый раз, встречая Боба в ателье, Мартин приходил в какоето непонятное замешательство. Едва открыв дверь и увидев среди белых лиц черное (а замечал он его моментально), Мартин испытывал такое чувство, словно на него упала тень. Если же Боб уходил или его вообще не было в ателье, Мартин сразу же забывал о своей тревоге. Он не мог найти ей объяснения и только смутно предчувствовал какую-то опасность, грозящую ему со стороны Боба. Не потому ли он обращал внимание всех на негра, выделял его среди других и хвалил, чтобы обмануть себя? Чтобы отогнать страшное подозрение, что он гнушается Бобом? Чтобы скрыть от самого себя этот факт?

Эти неясные отношения к Бобу стали выкристаллизовываться, когда Мартин заметил, что Мая расположена к негру. Чем чаще Мартин бывал у Май, тем больше убеждался в правильности своих догадок. Мая оказывала предпочтение Бобу, причем делала это не нарочито, с сознанием превосходства белого человека, как хотелось бы Мартину, а просто из чувства симпатии к нему. Мартин был свидетелем того, как она совсем иначе улыбается Бобу, чем остальным своим друзьям, восхищенно смотрит на него, когда он что-нибудь рассказывает.

Так, наверное, смотрела Дездемона на венецианского мавра, когда он возвращался к ней из далеких плаваний на корабле, полном подарков. Чем дальше, тем больше Мартин убеждался в том, что Боб угрожает самому драгоценному сокровищу его жизни – любви к Мае. Его отношение к негру стало приобретать постепенно иной характер. В душе Мартина заговорил злобный голос против всех негров, голос потомка чистокровного белого, голос, приглушенный столетиями и перешедший в крови у Мартина в неслышный шепот.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю