Текст книги "Странные звери Китая"

Автор книги: Янь Гэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Чжун Юэ рассказывал:

– Один из наших так изголодался, что сам себя съел заживо. Мы проезжали через один город, уже разрушенный. Он начал с правой руки, затем перешел на левую. Это был внезапный приступ безумия, и никто не мог его остановить. Жители города просто холодно смотрели на это, никто даже не пытался помочь.

– Вы ненавидите людей? – спросила я.

– Нет, – покачал головой он. – У них своя жизнь.

Как бы то ни было, возмездие не заставило себя ждать. В городе вспыхнула чума, и люди начали убивать друг друга, словно соревнуясь в этом искусстве, пока от города не остались одни пустынные руины.

Я рассказала об этом Чжун Юэ, и он вздохнул:

– Как жаль. Такой веселый был город.

Все это я вставила в свой рассказ. Героем его был тупиковый зверь – он влюбился в человеческую женщину из того самого города, а она не дала ему ни кусочка съестного, и он сожрал себя прямо у нее на глазах – от него не осталось ничего, кроме сердца, которое он подарил ей.

Я показала рассказ Чжун Юэ и спросила:

– Тебе нравится?

Он улыбнулся так, словно был старше на целое поколение:

– Ты настоящая сочинительница.

Сочинители безответственны. Мы всего лишь фантазируем, отталкиваясь от известных нам событий. Что касается реальной жизни – о ней мы не знаем ровным счетом ничего.

Я это понимала.

Много лет назад я сбежала из научной лаборатории и стала писательницей. Уже давно я писала романы. Мой профессор звонил и кричал: «Все, что ты сочиняешь, было уже написано пятьсот раз до тебя! Мне достаточно увидеть начало любой твоей истории, и я уже знаю, чем она закончится. Смотреть на тебя тошно!» Однако мои романы продавались очень хорошо: вскоре я уже заработала на собственную квартиру, и гонораров хватало на жизнь.

Наконец настал день, когда уже и мне самой это опротивело, и я переключилась на сочинение рассказов о зверях. Их, правда, никто не хотел читать, зато моя колонка о еде и напитках в местной газете пользовалась большим успехом. Редактор постоянно уговаривал меня открывать новые вкусные блюда. «Продолжайте в том же духе, – говорил он, – и в следующем месяце я увеличу вам гонорар».

А о зверях никто ничего не знал. И все истории о них были грустными.

* * *

Все шло замечательно. Одной мне так хорошо никогда не было.

Я спросила Чжун Юэ:

– А когда я закончу свой рассказ, ты уйдешь? – Лицо у меня, должно быть, светилось надеждой.

Он улыбнулся.

– А как же иначе? Ты не видела семьдесят вторую школу. Там дети без родителей, их некому любить. Они хотят, чтобы я вернулся. Я буду их учить петь, а ты можешь приезжать в гости. Туда ходит семьсот шестьдесят седьмой автобус. Я подъеду на велосипеде к остановке и встречу тебя. В понедельник вся школа будет петь на концерте. Наш хор хорошо звучит. Деревенские жители со всех концов приходят послушать. – В голосе у него слышалась гордость.

Он играл с прядями волос, которые падали ему на грудь и доходили до живота.

Я сказала:

– У тебя волосы отросли.

Он откликнулся:

– Да, я здесь хорошо питаюсь, оттого и волосы быстро растут.

Он был великолепным кулинаром и с утюгом тоже обращался превосходно.

С некоторой грустью я проговорила:

– Что я без тебя делать буду?

Он улыбнулся:

– Ты совсем как моя маленькая дочка.

Его маленькая дочка, та, что умерла еще в его родной деревне – там, далеко на востоке. Он рассказывал мне, что она была очень красивая – совсем еще маленький зверек, а косточка на кончике носа уже сверкала.

Потом вздохнул и спросил:

– Ты счастлива?

– Да, – ответила я.

Но кошмары продолжались. Теперь я стала умирать самыми разнообразными способами: юная я совала шею в петлю или отрезала себе губы. Иногда снилось, как мама рассказывает мне истории о зверях. «Все эти истории – настоящие, – говорила она, – но ты послушаешь их и сразу забудешь».

А еще как-то приснилось первое занятие с моим профессором, и он все время меня вызывал. Все его вопросы касались историй, которые рассказывала мне мама, поэтому мне нетрудно было ответить на все. Наконец его лицо просветлело, и он объявил: «Ты самая способная ученица из всех, кого я когда-то учил». А через минуту уже бранил меня: «Ни на что не годишься. Только открою твой роман, как меня тошнит». Я плакала и смеялась одновременно и наконец заставила себя проснуться.

Я никогда не питалась так хорошо, как с Чжун Юэ, который очень вкусно готовил, – но при этом никогда не чувствовала такого голода. Часто у меня было такое ощущение, будто внутри совсем пусто. Когда я просыпалась ночью в слезах, Чжун Юэ подходил и говорил: «Не переживай, это пройдет. У тебя будет счастливая жизнь».

Но мне было страшно. Я не знала, что такое счастье. Уже много лет я не испытывала ничего похожего на радость.

Я пила – и не пьянела. От сигарет начинало мутить. Когда мы беседовали с Чжун Юэ на балконе, он каждые несколько минут предлагал мне перекусить. «Поешь еще», – говорил он.

Он сам много ел, и я с ним заодно.

И все же я чувствовала опустошенность и страх. И кошмары почему-то никак не уходили.

* * *

Снова позвонил мой профессор:

– Тупиковый зверь все еще у тебя?

– У меня никогда не было тупикового зверя. Не сходите с ума. И отстаньте от меня. У меня все хорошо, как никогда. Я так счастлива, что мне больше нечего желать. Я здорова. Оставьте меня в покое.

Он помолчал немного.

– А почему ты раньше была несчастной? Из-за меня?

– Зачем спрашивать, если знаете ответ?

Кто-то из нас повесил трубку – не помню, я или он.

* * *

Рассказ о тупиковых зверях был почти готов. Чжун Юэ готовил для меня все новые и новые блюда. Иногда я водила по его волосам деревянной расческой с частыми зубцами. Длинные пряди так и текли сквозь них, никогда не цепляясь.

Я сказала:

– У тебя такие красивые волосы…

Он улыбнулся:

– Что же в них хорошего? Чем больше волос, тем больше печали.

– Разве ты не счастлив?

– Я-то счастлив, а другие нет.

– То есть тебя печалит несовершенство мира?

Он помолчал, а потом спросил:

– А ты счастлива?

– Да, счастлива, – ответила я. – Правда.

– Вот и хорошо, – сказал он.

* * *

В тот вечер я вдруг решила зайти в бар «Дельфин» – не то чтобы мне особенно хотелось выпить, но я соскучилась по старым друзьям.

Я сказала Чжун Юэ:

– Схожу в паб.

– Хорошо, – отозвался он. – Только не задерживайся допоздна.

– Я ненадолго, – кивнула я. – Быстренько заскочу. Еще до полуночи вернусь.

Он взъерошил мне волосы. Ногти у него были острые, очень твердые и слегка царапали кожу головы. Я взглянула ему в лицо – вялое, немного чопорное, – и меня вдруг пробрал озноб с головы до пят. Когда-то, давным-давно, мама говорила мне: звери есть звери, и, как ни посмотри, они всегда будут не такими, как люди.

Уже сидя в баре «Дельфин», я все еще размышляла об этом. Из головы никак не выходили его руки, вернее, звериные когти вместо ногтей и костяные шпоры на лодыжках. Я еще раньше заметила, что он изодрал в клочья одну из диванных подушек. Ничего страшного, конечно.

Но я его приручила. Моего тупикового зверя.

Краем уха я услышала, как мужчина неподалеку говорит о недавно умершем критике. Потом кто-то еще сказал:

– Кто знает, как умер этот парень. Он звонил мне недавно и, кажется, был на седьмом небе. Сказал, что приручил зверя. А чуть погодя уже рыдал. Его зверь ушел.

– Наркоты перебрал, – хмыкнул другой. – Это всё его фантазии. Хотел бы я посмотреть, как бы он притащил в дом зверя. Да, у нас же здесь есть специалист, – он подтолкнул меня локтем. – Бывает такой вид – тупиковые звери?

– Да, – сказала я. – У меня у самой такой есть.

Едва эти слова сорвались с языка, как я в отчаянии подумала: о нет, только не это! Пить надо бросать, вот что.

– Э-э?.. – Вид у мужчины был ошарашенный. – И у вас тоже? А вашего как зовут? Этот парень говорил, что его зверя звали Чжун Юэ.

Я окаменела. Критик умер через неделю после того, как приручил Чжун Юэ.

Я поспешила домой и вскочила в лифт. Дрожащей рукой нажала кнопку звонка. Нет ответа.

Только с третьей попытки я сумела вставить ключ в замок. Толкнула дверь и позвала Чжун Юэ по имени. Молчание.

Мой зверь исчез.

* * *

На сердце у меня пустота. Он пришел, когда я была совсем одна, а теперь его нет, и я опять совсем одна. Так нельзя. Я чувствовала себя опустошенной. Мне хотелось врезаться в стену головой. Вместо этого я рухнула на диван и стала глядеть в пространство.

Я сидела одна и глупо смеялась сама с собой. Я не ощущала ни печали, ни отчаяния, как ожидала, – только радость. Сидела одна и все смеялась, смеялась…

Столько приятных воспоминаний. Вот мы с Чарли пьем в баре «Дельфин», стараясь ни на рюмку не отстать от соседнего стола на пятнадцать человек. А как-то раз мы с ним отправились в загородный поход. Он притащил с собой трех девиц, и их ревнивое состязание за его внимание смешило меня до слез, хотя я вроде как тоже девушка.

А когда-то мама делала для меня медовый торт – правда, пекарь из нее был никакой. Вкус получался отвратительный, но не могла же я ей об этом сказать. Так я научилась льстить. Потом я льстила своему профессору. Он говорил, что я умная, и я всячески давала ему понять, какой он умный. Отличные оценки на всех экзаменах, место в лаборатории еще до окончания учебы… Он водил меня по конференциям и представлял всем как свою лучшую ученицу…

И вдруг – боль. Ни с того ни с сего – острая, режущая. Я очнулась, опустила взгляд и в ужасе выронила нож. Когда я успела его взять? Запястья были все изрезаны крест-накрест. Кровь еще какое-то время текла, потом стала подсыхать.

Я разглядывала порезы, не чувствуя ничего, кроме веселья. Это было не страшно – наоборот, забавно. Я позвонила приятельнице и сказала:

– Хочешь анекдот?

Сквозь смех я рассказала ей о том, что случилось. Она, кажется, пришла в ужас:

– Что с тобой? Ты что, с ума сошла?

Я повесила трубку.

Зазвонил телефон. Мой профессор.

– Сейчас же иди в лабораторию! – приказал он.

– Не пойду, – ответила я. – У меня все в порядке. Что мне делать в этой проклятой лаборатории?

В его дрожащем голосе звучал такой страх, какого я в нем еще никогда не слышала.

– Иди скорее! Если не хочешь погибнуть!

Я все смеялась.

– А если и погибну, так что? Я не боюсь. Я была бы счастлива умереть.

Он тонко, по-женски, взвизгнул:

– Не уходи никуда! Я пришлю кого-нибудь за тобой!

– Ладно, – усмехнулась я. – Я не против повидать Чжун Ляна, может, его и пошлете?

– Перестань смеяться! – взмолился он. – Что тут смешного? Разве тебе не грустно оттого, что я тебя больше никогда не увижу? Ты что, не помнишь, как ты ушла? Ты уже не вернешься. Мы тебя больше не увидим. Это что, не вызывает у тебя никаких чувств?

– Нет, а что? Я вообще ничего не чувствую.

Я слышала, как он всхлипнул.

– Ну почему ты такая упрямая? Ненавижу тебя! Так бы и убил.

У меня кольнуло сердце. Я почувствовала слабость.

– Что вы сказали?

– Ненавижу тебя. Хоть бы ты умерла уже.

Новая боль.

– Неправда.

– Правда. – Голос у него был твердый, как скала. – Я тебя с первого взгляда возненавидел. Все, что я сделал за свою жизнь, – все это только для того, чтобы тебя уничтожить. Ненавижу тебя, ненавижу!

Я обмерла и не сразу смогла выговорить:

– Мне очень грустно.

– Грусти сколько хочешь. Ненавижу тебя!

Все мысли в голове остановились. Я повесила трубку.

Но через минуту я уже снова смеялась. Как будто ничего не произошло. Я пошла на кухню, разогрела остатки пельменей и растворимый суп с морепродуктами, насвистывая про себя: «Я просто одинокая художница…»

Широко раскрытыми глазами я смотрела, как мои руки погружаются в кипящую воду и вылавливают пельмени один за другим. Было горячо, но не все ли равно? Вкус у пельменей был восхитительный. Я была так довольна, так счастлива!

* * *

Очнувшись, я увидела Чжун Ляна в клетчатой рубашке: он сидел передо мной и читал мой рассказ.

Вспышка боли. Руки забинтованы.

– Что случилось? – спросила я.

Голова Чжун Ляна дернулась вверх, он взглянул на меня, и на лице у него отразилось замешательство.

– Ты не спишь, – проговорил он.

– Что со мной случилось?

– Ты чуть не умерла. Я сделал тебе укол. Теперь тебе должно стать лучше.

– Лучше?

– Ты счастлива?

– Счастлива? – усмехнулась я. – Нет.

– Это хорошо. Значит, ты выздоровела. – Он тоже усмехнулся. – Профессор до смерти перепугался за тебя. Похоже, ты приручила тупикового зверя.

– Откуда ты знаешь?

– Профессор считал, что это он во всем виноват. Думал, это у тебя от потрясения после того, что случилось с Чарли.

– О чем ты?

Он помахал в воздухе бумажными листами.

– Я как раз читаю рассказ, который ты о них написала.

– И хочешь знать, что будет дальше?

– Этот рассказ никуда не годится. У тебя тут все не так.

Я вскипела:

– Много ты понимаешь!

– В рассказах – ничего, зато разбираюсь в фактах. Ты пишешь, что школьники в семьдесят второй школе хорошо учатся, но ты, кажется, не в курсе, что все они умирают. Самоубийства, автомобильные аварии, неизвестные болезни. Умирают все.

– Неправда.

– Правда. Официальная статистика говорит сама за себя, могу тебе показать.

– Так почему же власти ничего с этим не делают?

Он загадочно улыбнулся:

– Отчаяние – любопытная штука. Без него мы все умрем. Но когда в городе его слишком много, это ведет к хаосу. И вот, когда ты слишком глубоко погружаешься в отчаяние, тупиковый зверь находит тебя.

Я растерянно уставилась на него. Он встал и положил рукопись на подушку рядом со мной.

– Однако история любви вышла довольно трогательной.

На это мне нечего было сказать. Все любят такую пошлятину.

Я сидела одна на кровати, смотрела на свою рукопись и думала о Чжун Юэ и обо всех тупиковых зверях. «У нас здесь была хорошая жизнь, – говорил он. – Ты совсем как моя маленькая дочка».

Больше я ни его, ни других тупиковых зверей никогда не видела.

* * *

Тупиковые звери немногословны. Они пришли с востока и отличаются чудовищным аппетитом. Они питаются отчаянием. Их волосы впитывают отчаяние и от этого растут. Их тела тоже увеличиваются в размерах, и они достигают зрелости.

Это звери-кочевники. Они разъезжают на грузовиках и ищут города, переполненные отчаянием. А когда находят, оседают там. Люди, чье отчаяние съели звери, впадают в эйфорию, но одновременно с ней приходит опустошенность. Не чувствуя отчаяния, они легко умирают.

Никто не решается убить тупикового зверя, потому что тогда все отчаяние, которое он успел поглотить за свою жизнь, разом вырвется наружу Если такое случится, город затопит волна насилия и он будет уничтожен.

Когда тупиковый зверь стареет, волосы у него отрастают еще длиннее и наконец сами собой закручиваются в кокон. Кокон окутывает зверя, и тогда он умирает. Тупиковые звери живут долго, и смерти среди них случаются лишь раз в несколько столетий. За этим всякий раз следует затяжная война, после которой множество городов остается лежать в руинах.

Легенда гласит, что тупиковые звери – потомки самых отчаявшихся людей, какие когда-либо жили на свете, – отчаявшихся до такой степени, что им было некуда идти. Горько плача, они повернули назад и дали себе прозвище – «тупиковые».

5
Цветущие звери

Все цветущие звери – самки. Они ведут стадный образ жизни и очень спокойны по натуре. Прирожденные садоводы, они с древних времен зарабатывают этим на жизнь и особенно хорошо умеют выращивать редкие виды растений. Отсюда и пошло их прозвище – «цветущие».

Цветущие звери живут в юго-восточной части Юнъаня, в Храме Древностей. Там, на заднем дворе, они выращивают всевозможные растения, круглый год наполняющие его ароматом. Цветущий Будда из этого храма – покровитель тех, кто ждет сыновей или хочет найти себе пару, и поток благовоний, которые приносят ему в дар, никогда не иссякает.

У цветущих зверей тонкие лица с застывшим на них выражением постоянной тревоги. Говорят они редко. Их бледную кожу украшают светло-голубые полумесяцы, и на руках у них по шесть пальцев, а в остальном они ничем не отличаются от человеческих женщин. С возрастом полумесяцы проступают все ярче: делаются темно-синими, а затем черными. После этого наступает смерть.

Когда жизнь цветущего зверя приходит к концу, племя разрезает его на восемь частей, сажает их в землю и поливает желтым рисовым вином. Через месяц из земли появляется ствол – белоснежный, твердый и блестящий, как нефрит. Еще через месяц из этого ствола прорастают руки и ноги, а еще через месяц – лицо. Дерево принимает форму тела зверя и становится все мягче. Еще месяц – и ствол распадается надвое, и из него рождается новый цветущий зверь.

Молодой зверь не говорит ни на одном человеческом языке. Он, вернее, она питается пыльцой и по-прежнему пьет рисовое вино. Через шесть месяцев она делается ростом с трехлетнего ребенка, а лицо у нее – как у молодой женщины. К этому времени она уже свободно владеет речью и проявляет необычайные умственные способности.

Размножаются цветущие звери трудно. Из каждых восьми саженцев выживают лишь один-два. Молодые деревца требуют совершенно идеальных условий и особенно уязвимы на стадии зародыша: именно тогда люди-торговцы обычно срубают их ради ценной древесины, из которой потом делают небольшие изысканные предметы домашнего обихода и продают по астрономическим ценам.

Когда беспорядки в Юнъане закончились и новая администрация взяла впасть в свои руки, она ввела новые суровые законы, запрещающие эту практику, однако прибыль была слишком заманчивой, и цветущие леса продолжали вырубать.

Цветущие звери по природе своей миролюбивы и доброжелательны. Когда женщинам Юнъаня больше некуда идти, они приходят в Храм Древностей. Там они ухаживают за растениями или за прорастающими зверями и детенышами. Там все живут в гармонии, и у них есть все необходимое.

Эти звери питаются медом, рисовым вином, яйцами и цветной капустой. Мяса они совсем не едят, поскольку рождены, чтобы исполнять священные обязанности.

* * *

Однажды в марте Чжун Лян пришел навестить меня с большой коробкой лапши быстрого приготовления. Посмеиваясь, поставил ее на стол.

– Подарок для тебя.

Я бросила на коробку косой недовольный взгляд.

– Чжун Лян, ты покушаешься на убийство старших? Здесь наверняка достаточно консервантов, чтобы сделать из меня мумию.

Он снова засмеялся:

– Поделом мне, заслужил. Ладно, скажи, что ты любишь, я тебе принесу.

– Забудь, – сказала я. – Что тебе нужно?

Он почесал в затылке.

– На той неделе у моего дяди семейная вечеринка. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

– Зачем я тебе на семейной вечеринке? Предлагаешь мне стать твоей девушкой?

Чжун Лян как будто на фугас наступил.

– На это я бы не решился, – ответил он, что означало: «Ты для меня старовата». А затем пояснил: – Мой дядя любит твои рассказы. Он узнал, что мы друзья, и велел мне тебя пригласить.

А-а, фанат.

– Ни за что. – Я никогда не соглашалась на подобные просьбы.

Однако у мальчишки был припрятан козырь в рукаве. Он придвинул ко мне поближе свое красивое лицо и произнес:

– Может, и профессор там будет. Придешь?

– Конечно! – тут же выпалила я.

Расстроенная тем, что так легко попалась на крючок и выдала себя, я больше не стала с ним разговаривать и просто вытолкала из квартиры.

– Заеду за тобой в шесть в следующую пятницу! – крикнул Чжун Лян, когда я захлопнула за ним дверь.

* * *

К пятнице я уже успела совсем забыть, на что согласилась. Я валялась перед телевизором в просторной мешковатой рубашке, мятой и нестираной, и ела мороженое. Когда Чжун Лян постучал в дверь и я ему открыла, мы оба озадаченно уставились друг на друга.

– Что это за хрень на тебе? – одновременно спросили мы.

Он был в строгом костюме и держался очень прямо, а на лице у него застыло серьезное, торжественное выражение. Мы что, на похороны идем?

Наконец я вспомнила о вечеринке и, не тратя времени на извинения, бросилась в спальню. Вернулась через пять минут, натянув брюки и зачесав волосы в хвост. Это было все, что я могла сделать.

– Идем, – сказала я.

Чжун Лян изучал меня целых три секунды с непонятным выражением. Наконец в лице у него дрогнул какой-то мускул, и он пробормотал:

– Ну ладно.

* * *

Полчаса спустя «фиат» Чжун Ляна уже въезжал в самый богатый район города, и я начала подозревать, что дело дрянь. Он свернул в широкий двор дома своего дяди, и стало окончательно ясно, что меня заманили в ловушку.

Вскоре я уже стояла перед самым известным ювелиром города – Чжун Жэнем. Он пожал мне руку, и ногти у него были идеально ухоженные, а пожатие – крепкое и властное.

– Здравствуйте, – сказал он.

Я глупо улыбнулась. Улыбка вышла пустая.

– Здравствуйте, – ответила я и мысленно прокляла Чжун Ляна тысячу раз. Зачем называть это семейной вечеринкой, когда везешь меня встречаться со своим дядей один на один?

Чжун Жэнь, мой читатель, разглядывал меня изучающе, будто рыбу на прилавке. Чжун Лян уселся с толстой книгой в кресло у окна, оставив нас в гостиной лицом друг к другу, как на переговорах времен холодной войны.

– Мне нравятся ваши рассказы, – сказал Чжун Жэнь.

– Это очень любезно с вашей стороны, – только и могла я повторить дежурные слова, которые говорила уже тысячи раз до этого.

– Я читал все, что вы писали о зверях. В вашем изложении это выглядит весьма убедительно. Звери человечнее людей, а люди более жестоки, чем звери.

Я сделала глоток чая и беспомощно улыбнулась.

– Это не совсем так однозначно.

Мы замолчали.

Вид у мужчины, сидевшего напротив меня, был добродушный – он мог бы быть моим старшим братом, а чертами лица немного походил на Чжун Ляна. Однако что-то в выражении его лица заставляло предполагать, что он чувствует себя неловко, и эта неловкость такого рода, какую испытывают, казалось бы, только молодые люди. Он неотрывно смотрел мне прямо в лицо, переводя взгляд со лба на подбородок и обратно.

Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Наконец сказала:

– Господин Чжун, я должна…

– Давайте поженимся! – выпалил он, будто внезапно очнувшись от сна.

Это прозвучало искренне. Я поперхнулась. У Чжун Ляна книга выпала из рук и шлепнулась на пол.

«Подслушивал, паразит!» Почему-то это было первое, о чем я подумала.

* * *

Избегать человека – задача несложная, но это становится куда труднее, когда имеешь дело с редкостно упрямым, до странности настойчивым богачом. Всю неделю я сидела тихо, не высовываясь, и все-таки он сумел выследить меня даже в таком суматошном месте, как бар «Дельфин».

Его одурманенное лицо вдруг всплыло передо мной со словами: «Выслушайте меня!»

Я совсем пала духом и пожалела, что в стакане у меня всего-навсего пиво, а не мышьяк.

Я позвонила Чжун Ляну и заорала на него, трясясь от злости:

– Это все ты, гаденыш! Это тебе даром не пройдет!

Чжун Лян, кажется, и сам был ошарашен.

– Слушай, дядя всегда был странным, ноя и не догадывался, до какой степени он сумасшедший. Вот уж не думал, что такая женщина, как ты, сможет привлечь его внимание…

Я рявкнула на него и повесила трубку. Глубоко вздохнула, сказала себе: не связывайся с малолеткой, оно того не стоит, ну не научили его уважать старших…

Я сидела с выключенным светом и ждала звонка Чжун Жэня. Племянник наверняка постоянно докладывал ему о моем местоположении, так что он не мог не знать, где я. И все же – тишина. Всю ночь темнота давила мне на голову.

Наконец я не выдержала. Взяла телефон и набрала номер.

– Алло… – произнесла я как можно более беспечным тоном.

Далее я пыталась что-то сказать, но у меня не хватило мужества, и я повесила трубку. Пыталась сделать вид, будто ничего не произошло, и тут же расплакалась.

Мама говорила: «Никогда не плачь, слезы только разбавят твою печаль, и ее станет еще больше».

Наконец я снова взяла телефон и набрала другой номер.

Не успела я выговорить «алло», как Чэнь Нянь догадалась, кто это.

– Что случилось? – спросила она. – Тебе плохо?

– Да, – сказала я. – Я хочу приехать и пожить у вас немного.

– Приезжай, – пригласила Чэнь Нянь.

* * *

– Когда-то мама говорила мне: «Не беспокой Чэнь Нянь без крайней необходимости. Я и так уже доставила ей достаточно хлопот».

– Не говори глупостей, – отозвалась Чэнь Нянь. – Десять лет прошло, а я все еще ужасно скучаю по ней.

Она сидела рядом со мной, прихлебывая чай. Волосы у нее были распущенные, только что вымытые. В солнечном свете они казались восхитительно мягкими и блестящими. В воздухе витал успокаивающий запах. Я сразу узнала его, потому что помнила с детства, с тех дней, когда бывала здесь с мамой: ладан, цветы в саду за домом, разные птицы и насекомые, а еще влажный древесный аромат, исходящий от самой Чэнь Нянь.

На лице ее, как всегда, читалось страдание. Она была уже старой: с тех пор как я видела ее в последний раз, полумесяцы на ее теле стали темно-синими, а кожа истончилась до прозрачности, и казалось, что под ней ничего нет. Чэнь Нянь ласково положила руку на мою ладонь.

– Не волнуйся. Конечно, ты можешь пожить здесь. Устроим тебя в бывшей комнате твоей матери.

Я кивнула и глубоко вздохнула. Как только я сжала ее руку, на душе у меня стало спокойно. Все шесть пальцев у нее были ледяными.

Она была цветущим зверем, и мы с ней сидели в Храме Древностей. Наконец-то мое сердце нашло покой.

* * *

Молодая самка зверя отвела меня в гостевую комнату через задний двор. У нее была длинная изящная шея, а бледно-голубые отметины под кожей напоминали бабочек.

– Можете называть меня Чжу Хуай, – сказала она с улыбкой.

Ей было, пожалуй, лет десять, потому что выглядела она так, как люди выглядят в двадцать. Голос у нее был нежный и звонкий. Раньше я ее никогда не видела.

Она, кажется, стеснялась и сразу убежала, сказав, что зайдет за мной, когда пора будет идти на ужин.

В комнате ничего не изменилось – только телевизор теперь стоял в углу, а под потолком подвесили огромный вентилятор.

Я села на диван и стала смотреть в окно. Задний двор был зеленым, как всегда. Растения, названий которых я не знала, цвели всевозможными невообразимыми цветами. Единственное, что я смогла опознать, – это цветы сливы, бледно-розовые, и белые облака. Мама как-то сказала: «По мне, это лучше, чем платья из натурального шелка в „Небесном Рае“».

Я улыбнулась.

Вечером Чэнь Нянь приготовила мне тушеный тофу. Он благоухал незнакомым ароматом, мгновенно пробуждавшим аппетит. Мы ели его с рисом. Флуоресцентные лампы в большом зале горели ровно, не мигая, по настенному плазменному телевизору передавали новости.

Чэнь Нянь указала на стайку зверей, сидевших слева от нас, и сказала, что все они родились уже после того, как я ушла отсюда. Я повернулась, чтобы посмотреть на них, и увидела знакомую молодую самку, которая улыбнулась мне. Она была красива утонченной красотой, а глаза ее мне еще раньше запомнились – влажные, изящного разреза.

Чэнь Нянь сказала:

– Ты ведь уже знакома с Чжу Хуай?

– Да.

– Ты ей понравилась.

Я улыбнулась:

– Она мне тоже.

В другом конце большого зала за круглым столом сидела группа человеческих женщин – они ели специально приготовленные для них мясные блюда. Вид у них был еще печальнее, чем у цветущих зверей, чьи лица от рождения исполнены страдания. Волосы женщин были окрашены в разные оттенки. Вдруг одна из них бросила палочки, закрыла лицо руками и разразилась громкими рыданиями.

Чэнь Нянь покачала головой:

– Времена изменились. В наши дни все любят поплакать.

Местные новости закончились, и на экране появилось лицо Чжун Жэня. Он произнес мое имя.

– Где вы? Я нигде не могу вас найти. Пожалуйста, возвращайтесь скорее, мне нужно с вами поговорить.

Чэнь Нянь лукаво улыбнулась мне. Аппетит у меня разом пропал.

Ночью я, однако, спала очень крепко, и мне снилась мама – молодая, но с белыми, как снег, волосами. Сидя у окна, она слушала хрипло потрескивающее радио и тихонько подпевала.

Голос у нее был слабый и скоро превратился в стоны боли – такие, будто муравьи грызли ей внутренности. Каждый крик так и впивался в уши.

Проснувшись, я увидела, что солнце уже стоит высоко в небе. Я была вся в испарине.

* * *

Я открыла дверь и увидела цветущих зверей, одетых в белое, со склоненными головами, под великолепным сливовым деревом в полном цвету. Они что-то вполголоса напевали.

Молодые звери стояли сзади, держась за руки. Мне показалось, что их бьет дрожь. Чжу Хуай, находившаяся в дальнем конце ряда, обернулась и увидела меня. В глазах у нее блестели слезы, и она почему-то была похожа на мою мать.

За обедом я спросила Чэнь Нянь, что случилось, и она ответила: «Кто-то срубил цветущее дерево».

Зверь-старуха умерла в январе этого года. Восемь частей ее тела, как обычно, посадили в землю, и три из них проросли. Одно деревце только что срубили и похитили.

Чжу Хуай повела меня смотреть на два уцелевших. Они казались такими одинокими под цветущей сливой. Мы могли только смотреть на них издали. На каждом слабо проступали лицо и отметины в форме полумесяцев.

Руки и ноги у них только что проросли – коротенькие, пухлые, как у младенцев.

– Красиво, – вздохнула я.

Чжу Хуай повернула ко мне лицо. На левой щеке у нее проступал заметный знак в виде полумесяца, и выражение лица было печальным.

– Нет, – качнула головой она.

Я ждала, что она еще скажет, но не дождалась. Чжу Хуай ведь была зверем. Вместо слов из ее горла вырвалось тихое рычание.

* * *

Цветущие звери, жившие в Храме Древностей, делились на две группы: старшие ухаживали за зданием храма, а молодые – за растениями в саду. Мыс Чжу Хуай опекали цветущую сливу. «Каждой из нас поручено какое-то растение, – пояснила Чжу Хуай. – Мое – вот это дерево». Ее глаза светились любовью, и, хотя она была еще совсем молодым зверьком, в ней чувствовалось что-то материнское, когда она поливала, удобряла, подрезала. Она нежно погладила кору и сказала:

– Знаете, когда мне было четыре года, вот тут началось заражение. После этого у нее и шрамы остались, у бедняжки.

– Тебя, должно быть, ругали за это? – спросила я. – Какой же ты цветущий зверь, если не умеешь ухаживать за деревом?

Она засмеялась:

– Ну нет. Как бы цветущие звери о них ни заботились – если жуки нападут на деревья, те сгниют и умрут. Это закон природы. Все, что мы имеем в этой жизни, все, на что можем надеяться, – это оставить после себя хорошие семена.

Я потрепала ее по голове.

– Такая молодая, а рассуждаешь как старушка.

Мне тоже мама когда-то так говорила.

Я была тогда еще маленькой. Мама взяла меня с собой в храм, помолиться Цветущему Будде. Я пригляделась и поняла, что белый нефрит, из которого он вырезан, – не нефрит, а звериное дерево – белое, безупречно гладкое.

Мама сказала – возможно, это сделали в память о зверях, срубленных ради древесины. Об убитых зверях.

Мы с Чжу Хуай вместе подмели двор. Когда дело было сделано, она сказала, что хочет посмотреть телевизор – шел новый сериал, от которого она была без ума. Тот самый, над которым мы с Чарли когда-то смеялись. Я сидела рядом с Чжу Хуай и терпеливо ждала рекламной паузы: лучше уж реклама увеличения груди, чем эта чепуха.