Текст книги "Странные звери Китая"

Автор книги: Янь Гэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

На столе лежала стопка документов – явно досье. Рядом папка с подписью на обложке: «Радостный зверь № 001».

Бумаги тоже принадлежали Ли Чунь: неотправленные письма, в которых описывались события, произошедшие много лет назад, – нечто вроде древних легенд. Некоторые письма были адресованы мужчине.

Ли Чунь писала:

Я чувствую, что влюбляюсь в тебя, поэтому не хочу уходить. Это пытка, и ты меня никогда не увидишь, но я не хочу уходить. И вообще, я никогда не хотела никого обидеть.

Вот и все, что нашлось среди ее скудных пожитков. Чудовищные каракули, почерк как у ребенка, который едва научился писать.

Были здесь и фотографии. Одна из них – сделанная в саду, залитом ярким солнечным светом. Ли Чунь тут была еще молодая, слишком худая, но красивая. Она стояла одна и смущенно улыбалась.

Вещи бывшего мэра тоже были здесь – на сумке болталась бирка с его именем.

Первое, что я увидела, – фотографию: молодой мэр, еще в бытность репортером, с фотоаппаратом на шее. Женщина с другой фотографии тоже была здесь, а между ними, держа их за руки, стояла радостно улыбающаяся девочка лет пяти-шести. У нее была родинка под глазом.

Здесь же лежало письмо жене:

Это уже не наша дочь, она превратилась в чудовище. Убей ее немедленно, до моего прихода. Убей ее!

Дальше шли протоколы полицейского расследования, все в официальных печатях. Проникновение со взломом в дом сотрудников газеты такого-то числа. Женщина убита топором, ее дочь пропала без вести. Мужчина получил легкие трав-

мы и пока не пришел в сознание. Принять самые срочные меры к розыску и вес такое. Но результатов расследования в отчете не было. Нераскрытое дело осталось пятном на репутации полиции, и никто так и не узнал, что же произошло на самом деле.

Были здесь и материалы об уничтожении птиц – по всей видимости, конфиденциальные. Они относились к тому времени, когда этот человек был мэром. В черновике меморандума утверждалось, что птицы вот-вот начнут пожирать людей и их необходимо изгнать из Юнъаня.

Наконец здесь были сканы каких-то рисунков, настолько выцветших от времени, что на них трудно было что-то разобрать.

На первом была изображена та самая птица, которую я видела, похожая на феникса, – невероятно изящная, со странно изогнутой шеей и блестящими черными глазами.

Следующий рисунок изображал другого зверя – того, с фотографии, улыбающегося на солнце, очень худенького – можно сказать, кожа да кости. Но глаза у него были все такие же ясные и такие же испуганные.

На последнем рисунке снова был маленький зверь – уже мертвый, лежащий на балконе. Левая рука у него была вскинута вверх, семь шпор на запястье отчетливо видны – корявые, как веточки. Глаза закрыты, пальцы правой руки стиснуты на груди, словно от боли. Левая рука как минимум втрое длиннее правой и странно тянулась к небу – правда, это была все-таки не фотография, а набросок, притом довольно грубый, так что я даже не знала – может быть, что-то мне просто померещилось.

Я подошла к шкафу с образцами и обнаружила там новый экземпляр: высушенную руку в банке. Очень тонкую, с шестью когтями на бледном запястье. Рука была разрезана и внутри оказалась совершенно пустой – выеденной так, что осталась только оболочка.

Вернувшись в ту ночь домой, я взглянула на себя в зеркальную дверь лифта и увидела ужас в собственных глазах. Я думала о звере, жившем в теле Ли Чунь, о звере, который день за днем пожирал ребенка из плоти и крови своего возлюбленного, растягивал трапезу, не желая расставаться с этим телом, с продолжением любимого мужчины. Выждет и поест немного; поест и снова выжидает. Так пожирание растянулось на пятьдесят лет. Когда зверь наконец взмыл над городом, он вспомнил их первую встречу. Как этот мужчина обращался с ним – с ней – словно с родной дочерью, как снимал ее на фото, ласково приговаривая: «Ну давай, улыбнись же». Зверь улыбался, а маленькая девочка, которую пожирали изнутри, глядела испуганно. Мое лицо светилось передо мной в двери лифта, из черных глаз текли слезы.

Я открыла дверь в квартиру и увидела, что моя птица мертва. Крылья ее стали сухими и жесткими и больше не двигались.

* * *

Встреча с радостным зверем – знак удачи Они умеют принимать форму феникса, говорят на человеческих языках и привязчивы по своей натуре Радостный зверь не может долго жить сам по себе и большую часть жизни проводит, паразитируя в организме человека. Очень любит питаться детьми. Когда все тело съедено – органы, мышцы, мозг, кровь, – зверь выходит через удлиненную левую руку и превращается в огромную птицу невероятной красоты, способную прожить всего одну ночь.

Радостные звери размножаются путем смерти. Перо с головы птицы находит новое тело, в которое можно проникнуть, и, вселившись в него, порождает новое существо.

Из смерти в жизнь – и так тысячи лет. Радостные звери бессмертны.

3
Жертвенные звери

Жертвенные звери меланхоличны по натуре, предпочитают возвышенности и низкие температуры. Когда-то, в далеком прошлом, их можно было встретить на горных вершинах. Они высокие, смуглые, со светло-голубыми глазами и тонкими губами. Мочки ушей свисают низко, и края у них зубчатые, как пила. Во всем остальном эти звери ничем не отличаются от обычных людей.

Самцы этого вида не умеют говорить по-человечески и то и дело затевают драки. Самки же, напротив, добродушны и часто владеют несколькими языками. Голоса у них приятные, а пение подобно музыке небесных сфер. Каждая самка обладает двумя-тремя самцами, которые дерутся между собой ради ее увеселения.

Эти звери живут племенами. У них крепкое здоровье, раны заживают быстро, и травмировать их не так-то легко. Но в них существует тяга к уничтожению, и они нападают друг на друга снова и снова, пока не убьют. Отсюда их прозвище – жертвенные.

Чаще всего из-за своей драчливой натуры погибают самцы, самки – реже.

В результате с древних времен численность жертвенных зверей не перестает падать, и они уже давно стали редким видом. Люди создали заповедники и охранные зоны, но это не мешает зверям уничтожать друг друга. Существуют и программы разведения, но новорожденные часто отказываются от пищи и умирают.

В самом высоком здании в Юнъане, в Заоблачных Башнях, верхние этажи, с пятидесятого по шестидесятый, отведены под убежище для этих зверей. Сейчас там обитает пятьдесят шесть особей. Юнъань – крупнейший в мире центр изучения жертвенных зверей, привлекающий ученых со всего мира. Одни только их ежегодные конференции – уже существенный вклад в городскую экономику.

Жертвенные звери когда-то даже считались символом города, но потом кто-то решил, что это слишком мрачно. Однако и сейчас школьники каждые выходные приходят в Заоблачные Башни посмотреть на зверей.

Чтобы звери не убивали друг друга, их размещают в отдельных вольерах со всеми удобствами элитного жилья. И тем не менее побоища продолжаются, особенно в полнолуние. В это время ученые держат зверей привязанными к кроватям, с повязками на глазах, включают им бодрую рок-музыку' или телевизионные комедии, чтобы помочь пройти кризисный период.

В последние годы поголовье зверей продолжает сокращаться. Ситуация усугубляется тем, что их либидо никак не способствует размножению. Пока ученые ломали голову над решением проблемы, правительство начало кампанию «Спаси последнего зверя» – любыми возможными способами: призывало общественность делать щедрые пожертвования, отправляло к ним разных знаменитостей для встреч и выступлений.

Смерть каждого жертвенного зверя сразу же попадает в заголовки новостей, вызывая слезы у молодых женщин города. Рождение детеныша – еще более важное событие. В этих случаях в Юнъане объявляется праздник, и все желают юному зверю долгих лет и удачи в жизни. Мать тоже поздравляют и устраивают банкет в ее честь. Как настоящую народную героиню ее приглашают выступать перед публикой и берут у нее интервью.

Вчера умер еще один жертвенный зверь.

* * *

Моя племянница Люсия как раз в тот лень ходила в Заоблачные Башни. Она с таким радостным нетерпением ждала возможности посмотреть на зверей, а вернулась домой вся побелевшая от страха. Отказалась есть, рыдала без остановки и кричала, что хочет сейчас же видеть свою странную тетю, которая пишет книжки. Моя сестра и ее муж ни в чем не могли отказать своей дочери – они сразу же позвонили мне и спросили, не смогу ли я уговорить Люсию поужинать.

Я сидела в баре «Дельфин» и ждала начала представления: привезенная с юга обезьянка должна была крутить для нас сальто. Пришлось вызывать такси и мчаться к родственникам – утешать их маленькую любимицу. Чарли высмеял меня и заявил, что я не умею думать собственной головой.

Я сказала:

– Чарли, ты слишком привык к одиночеству. Ты ничего не понимаешь в семейной жизни.

Звериные семьи оставались для меня загадкой, но, когда дело касалось людей, я искренне считала, что семья – это очень важно, что она питает и поддерживает нас, как корни поддерживают дерево, и что эти корни у нас не отнять даже после смерти.

Люсия в этом ничего не понимала – она была еще маленькая. Увидев меня, девчушка с громким плачем бросилась в мои объятия.

– Тетечка… – всхлипывала она.

У меня защемило сердце, и я поскорее достала торт «Черный лес», который принесла Люсии в утешение. Она любила меня, и я ее любила.

Люсия пробормотала:

– Знаешь, я видела, как он умер.

Я прижала ее головку к груди и прошептала ласково, как только могла:

– Все живое рано или поздно умирает.

Она, кажется, не до конца понимала смысл этих слов.

– Но если мы все умрем, кто же пойдет на работу? Кто приготовит ужин?

Я невольно рассмеялась, но тут же вспомнила, как сама переживала такое же горе в детстве, как спрашивала маму: «А когда-нибудь мы все умрем, и улицы опустеют. Кто же тогда будет их подметать? Это так страшно!»

Мама тогда улыбнулась и сказала: «Мы умрем, а за нами придут новые люди. Все повторится сначала, вновь и вновь. А что до нас, то мы еще встретимся там – и, может быть, едва узнаем друг друга, будто случайные прохожие. Это судьба».

На ближайшие полчаса я сама превратилась в обезьянку: рассказывала смешные истории и крутила сальто. Наконец Люсия повеселела. В конце концов, она была еще ребенком и скоро забыла о смерти зверя. Она мгновенно проглотила свой ужин, ворча на мать, что мясо жесткое, а выбор сладостей недостаточно разнообразен.

Сестра пошла провожать меня до двери подъезда. В лифте я вполголоса спросила:

– Как этот зверь умер?

Она нахмурилась:

– Говорят, ужасно. Кажется, разрезал себе живот столовым ножом, так что кишки на пол вывалились. А для верности еще и на кусочки эти кишки покромсал. Они ведь легко не умирают. – Она вздохнула. – А ему, видно, очень хотелось умереть.

Неудивительно, что Люсия плакала. Я сама едва не упала в обморок, услышав эту историю. Хотя, если смотреть на все рационально, смерть жертвенных зверей всегда была одинаково трагичной. Слишком уж много в них жизненных сил. Их можно уничтожить лишь самыми жестокими способами.

* * *

Это был уже шестой жертвенный зверь, умерший в том году. Несмотря на бесчисленные предосторожности и попытки все предусмотреть, мы теряли по зверю каждый месяц, так что в конце концов все уже свыклись с этим.

Когда наступит полнолуние, умрет еще один жертвенный зверь, и ничего с этим не сделаешь. Их гибель всегда была жуткой, как в фильмах ужасов. Искромсанные кишки – это еще не самое худшее. Один полоснул себе по горлу с такой силой, что голова осталась висеть на одном лоскутке кожи. Другой

спрыгнул с крыши Заоблачных Башен, и от него осталось только пятно красной слизи на тротуаре. Были и другие способы, но об этом позже.

Газетные репортажи о таких происшествиях обычно печатали красным шрифтом на черном фоне:

УМЕР ЕЩЕ ОДИН ЖЕРТВЕННЫЙ ЗВЕРЬ!

ТЕПЕРЬ ИХ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО…!!!

И множество восклицательных знаков после числа, которое с каждым разом становилось все меньше.

Когда дело доходило до способов гибели, журналисты прямо-таки захлебывались эпитетами, но даже без прикрас эти способы выглядели бы сенсационными. Фотографии выкладывали с пиксельным размытием, но, как и в случае с обнаженной натурой, цензура лишь возбуждала воображение. Город сходил с ума, выворачивая наружу глубины своей извращенности.

Какие-то молодые люди создали общество жертвенных зверей и начали копировать их смерть. Родители были в ужасе. В январе несколько ребят спрыгнули с высотных зданий, в феврале резко возросло число повесившихся, в марте – перерезавших себе горло, в апреле – убивших себя ножом в сердце. Таким образом, не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что нас ждет в этом месяце – рекордное количество взрезанных животов. Жертвенные звери были законодателями моды в мире самоубийств. Так, модные журналы предсказывают, что черный цвет будет хитом осенне-зимнего сезона или что готы снова войдут в тренд – никакому логическому объяснению это не поддается.

Но не успел еще ни один человек вырезать себе кишки, как в новостях объявили: жертвенные звери все равно уже почти вымерли, и, ввиду их негативного влияния на общество, оставшиеся особи этого вида будут истреблены под корень.

Город потрясенно замер.

Однако развлекательные новости требуют ежедневных сенсаций, и уже на следующий день они вышли под еще более шокирующим заголовком:

ДВА ЖЕРТВЕННЫХ ЗВЕРЯ, САМЕЦ И САМКА, СОВЕРШИЛИ ПОБЕГ

* * *

Чарли, как обычно, сохранял умилительное безразличие к происходящему вокруг. На следующий день, как мы и договаривались, он привел знакомить со мной свою новую девушку. В мерцающем свете бара «Дельфин» они оба походили на призраков.

Чарли представил нас друг другу:

– Это Жу Жу.

У Жу Жу было маленькое личико и длинные волосы, доходившие до талии. Она протянула мне руку, и я улыбнулась:

– Обычно у Чарли не такой хороший вкус.

Мы с Жу Жу сразу поладили и начали шептаться. У нее был чудесный голос и совсем младенческие глаза: зрачки огромные, темные, как у моей племянницы Люсии. Почувствовав расположение к ней, я спросила:

– Как вы с Чарли познакомились?

– Мы родом из одного города.

– Ах вот как?!

Мне стало любопытно. Я дружила с Чарли много лет, но не знала о нем почти ничего. Он никогда не менял свой номер телефона, поэтому я подозревала, что у него должна быть какая-нибудь давняя бывшая, которая, как он надеется, однажды еще вернется к нему. Однако это было всего лишь предположение. Что там на самом деле, никто не знал. В конце концов, мы, горожане, предпочитаем не задавать лишних вопросов.

Мы весь вечер пили, пока Чарли не набрался по-настоящему и не спросил:

– Знаешь, почему я без конца меняю подруг?

– Потому что ты извращенец, – ответила я, чтобы от него отвязаться.

– Нет, это я так себя мучаю. Одному мне страшно, а когда у меня кто-то есть, кажется, что лучше уж от одиночества страдать. Ужасная жизнь, славная смерть. Как в кино.

Я закатила глаза:

– Как благородно – тратить свою жизнь на увеселение публики.

– Ты ничего не понимаешь, – пожал плечами он. – Мы разные люди.

Я снова закатила глаза и отпила еще глоток

– Сигарету хочешь? – спросила я.

– Конечно, – кивнул Чарли и с невыразимой нежностью взял Жу Жу за руку.

Можно быть прирожденным актером, но тогда все, кто смотрит на твое выступление, будут смеяться, стоит тебе проявить какие-то настоящие эмоции. Если все понимаешь и валяешь дурака, то это смешно. А если до тебя не доходит, тогда еще смешнее.

* * *

Люсия позвонила мне:

– Тетечка, в газете пишут, что жертвенных зверей хотят убить.

– Да, – сказала я, – но взрослые вечно несут всякую чушь, ты их не слушай.

Девочка долго-долго молчала, а затем горячо выпалила:

– Он не хочет умирать!

– А?.. – глупо переспросила я.

Молодые умы слишком быстры, мне за ними не угнаться.

– Зверь, самец, – пояснила Люсия. – Тетечка, ты же все время пишешь рассказы про зверей, да? Я их тоже понимаю. Хоть они и не говорят по-нашему, все равно они такие же, как и мы, и я по глазам вижу, что они хотят сказать. Он говорит, что не хочет умирать. Он все время плачет, и у него идет кровь…

– Перестань. – Как жаль, что нельзя обнять ее прямо по телефону. – Не давай слишком много воли своему воображению.

– Нет, – проговорила она упрямо – совсем как я в ее годы. – Это правда, я знаю: они не хотят умирать, бедные.

Я повесила трубку, села и задумалась. Когда жертвенные звери начали убивать себя? Десять тысяч лет назад? Двадцать?

Жертвенные звери существуют на земле столько же, сколько и люди, и все время вымирают. Сколько же лет это продолжается? Сколько их было когда-то?

Но разве они не сами хотели умереть? Я снова и снова мысленно прокручивала в голове слова Люсии и наконец улыбнулась.

Дети есть дети. Им кажется, что жизнь прекрасна, как цветок, – отсюда и это «он не хочет умирать». А вот вырастет и поймет, что иногда жить – все равно что воск жевать. Тогда тебе уже хочется все это прекратить. И чем сильнее в тебе жизнь, тем больше хочется ее разрушить, сровнять с землей, устроить из этого грандиозное шоу – пальнуть из всех пушек разом, чтобы уж веселье так веселье.

По телевизору зачитывали официальную статистику: в январе зверь-самец прыгнул с крыши и разбился насмерть, – а вслед за ним двадцать три человека; в феврале зверь связал себе руки и повесился, и тридцать пять человек последовали его примеру; в марте зверь-самец перерезал себе горло… И так вплоть до июня, до того самца, что взрезал себе живот на глазах у Люсии.

Все погибшие звери были самцами. Они не умели говорить. Мы не умели их понимать.

Люсия сказала: «Ты не понимаешь, а я понимаю. Он не хочет умирать».

И тут меня вдруг прошиб холодный пот.

* * *

Ничего другого не оставалось, как позвонить своему профессору и спросить:

– Вы знали о плане убить жертвенных зверей?

– Да, – ответил он.

Всего одно слово, и таким небрежным тоном. Меня это взбесило. Конечно, его, известного зоолога, наверняка давно пригласили в комитет по планированию.

Я сказала:

– Вот только не надо изображать невинную овечку.

Он невозмутимо продолжал:

– Сначала будут убивать самцов – начиная с будущего месяца. Самки смирные и говорят на человеческих языках, с ними можно пару месяцев подождать. А детенышам будут давать яд медленного действия, тоже со следующего месяца.

– Это жестоко.

– Естественный отбор – выживают наиболее приспособленные. И в любом случае – это все-таки звери, не люди.

– Я знаю, но у них лица такие же, как у нас.

Пожалуй, это и была моя ахиллесова пята – причина, по которой я не смогла стать зоологом и выбрала вместо этого нелепое и постыдное писательское ремесло.

* * *

Я встретила этого высокого мужчину в баре «Дельфин». Он стоял у входа и смотрел внутрь. Свет был тусклый, но можно было смутно разглядеть красивые черты его лица.

Я плакала, когда он вошел, – я была уже полупьяна, и мне вспомнилось прошлое. Все еще всхлипывая, я нечаянно столкнулась с ним.

Он подхватил меня и помог удержаться на ногах. Лицо у него было затуманено печалью. Он посмотрел на меня – глаза у него были чистые, младенчески-голубые.

– Вы кого-то ищете? – спросила я.

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

Я двинулась к выходу, он – за мной. Я остановилась и спросила:

– Что вам нужно?

Он подошел ближе и взял мою руку в свою огромную ладонь. Ладонь была сухая и теплая. Он притянул меня к себе, обнял и поднес мои пальцы к своему уху. Пилообразный край.

Зазубренные мочки ушей. Голубые глаза. Тонкие губы. На них мелькнула улыбка, когда он посмотрел на меня.

Жертвенный зверь.

Выходит, он сбежал. Самец. Он что, искал меня? Зачем?.. Но он не мог ответить на мои вопросы.

Я привела его к себе.

Дома дала ему молока. Он послушно опускал голову и давал себя гладить, а время от времени поднимал взгляд и снова улыбался мне. В такие моменты он напоминал мне мою первую любовь – того мальчика, что провожал меня домой из школы, стоял у двери, молча улыбался, и его глаза говорили, что он хочет меня поцеловать.

И я целовала его.

Словно в каком-то тумане, я поцеловала зверя. Губы у него были ледяные и влажные, а язык раздвоенный, как у змеи.

Я испуганно вскрикнула, оттолкнула его и зажала рот ладонью. Он смотрел на меня – сама невинность. Глаза у него были совсем детские, беспомощно-растерянные. Какие же люди жалкие создания.

Он приоткрыл губы и показал мне свой язык. Раздвоен он был явно не от природы: рана еще кровоточила. Кто-то разрезал ему язык пополам.

Самцы зверей не умеют говорить по-человечески.

Язык был разрезан ровно посередине. Он не умер – слишком много в нем было жизненных сил, как у всех жертвенных зверей.

Я еще не оправилась от потрясения, мне хотелось задать множество вопросов, но он не мог на них ответить, да и я не знала, как их сформулировать.

Он задумчиво смотрел на меня. А затем вдруг наклонился ко мне и поцеловал. Ледяной и влажный, как змея. Я была не в силах шевельнуться.

Вот тогда я и решила его приручить.

* * *

Мы лежали рядом. Его тело было все в шрамах, но он был теплым и обнимал меня. Его тепло, как когда-то материнское, успокаивало и убаюкивало. Все это без слов – человек и зверь. Я ухватилась за него, словно утопающая, и мирно уплыла в забытье.

Когда позвонил Чарли, я еще спала – пришлось ощупью искать телефон. Он спросил:

– С тобой там кто-то есть?

Я сказала: нет. Это не было ложью, по крайней мере сознательной, – в конце концов, жертвенный зверь ведь не человек.

Но Чарли не отставал:

– Правда?

– Да, правда.

– Врешь.

Жу Жу выхватила у него телефон, и голос у нее был взволнованный.

– Он же с тобой, да? Никуда не уходи, мы сейчас будем у тебя!

– Мы уже внизу, – добавил Чарли.

Покрытый шрамами зверь-самец, дремавший рядом со мной, на этих словах проснулся. Глаза его наполнились ужасом, он оттолкнул меня. Сжался в комок у окна и утробно завыл.

Я совершенно не понимала, что происходит, но Чарли уже колотил в дверь, как гестапо.

Я открыла, и он ворвался в квартиру, а следом – Жу Жу. Я впервые видела ее при дневном свете. Оказалось, что глаза у нее голубые, а кожа смуглая. Теперь она была еще красивее. Жу Жу шагнула прямо в спальню и потянула зверя-самца за руку, ласково приговаривая:

– Ну зачем ты опять убежал? Пойдем со мной, я тебя всюду искала. Ты же не боишься смерти, а?

Я стояла в дверях. Чарли не смотрел мне в глаза – сидел молча и курил.

Так-так, Чарли. Значит, у тебя романы не только с людьми, но и со зверями.

Мы все сели и официально представились друг другу. Зверя-самца звали Фэй Фэй.

– Это мой муж, – сообщила Жу Жу.

Я приготовила им кофе, а когда они обмолвились, что еще не завтракали, поджарила тосты. Что предпочитаете – арахисовое масло или яблочный джем? Я показала себя хорошей, гостеприимной хозяйкой. Затем звери ушли, и Чарли уже в дверях обернулся ко мне, блестя глазами:

– Ты с ним…

– Ничего не было, – поспешно ответила я.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Что за фарс! В один день я повстречала двух жертвенных зверей, самца и самку.

Но зачем Фэй Фэй искал меня? Зачем?..

Эта мысль тут же улетучилась у меня из головы, я опять улеглась в постель, но меня снова разбудили: звонил мой профессор.

* * *

– Не связывайся больше с Чарли, сейчас это опасный персонаж, – сказал он.

– Он ничего плохого не сделал, всего лишь приютил двух жертвенных зверей.

Профессор резко втянул в себя воздух.

– Ты их видела?

– Да – одного самца и одну самку.

– Держись от них подальше.

– Они же не едят людей, – недовольно поморщилась я.

– Хотя бы от самки держись подальше. – В его голосе проскользнула сердитая нотка.

– Почему?

– Ты что, не заметила? Все погибшие были самцами. Ты видела их языки?

– О чем вы?! – вскричала я, охваченная внезапной злостью.

– Сама знаешь, – спокойно произнес он и повесил трубку.

Я осталась стоять с телефоном в руке, дрожа всем телом. Мне вспомнился тот поцелуй: ледяной раздвоенный язык… Я позвонила племяннице, но трубку сняла сестра.

– Я хочу поговорить с Люсией, – сказала я.

Сестра сообщила, что Люсии нет дома – пошла

к жертвенным зверям.

– Завтра убивают первую партию, – буркнула она. – Все дети пошли прощаться.

– Они и правда хотят это сделать? – опешила я. – Как же так можно?!

– Наверху так решили. Приезжала большая делегация – семьи покончивших с собой – и подняла вой и крик, что, мол, жертвенные звери должны умереть. В любом случае нет смысла пытаться их защитить – звери все равно друг друга поубивают.

– Как их будут убивать?

– Пули в мозг должно хватить, при всей их жизненной силе. Но для верности им вдобавок сделают смертельную инъекцию. На всякий пожарный.

Я слушала этот спокойный рассказ, и на глаза у меня навернулись слезы. Все тело сотрясала неудержимая дрожь.

* * *

Площадь Хунхэ перед Заоблачными Башнями была запружена людьми. Я проталкивалась сквозь толпу, пока не увидела Люсию: она стояла в пикете, а с ней еще десятка два ребят с лицами Ганди, которые молча стояли с плакатами в руках.

ЖЕРТВЕННЫЕ ЗВЕРИ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ

– было начертано на плакатах. Все шарахались от ребят, как от прокаженных, окидывали неприязненными взглядами и отворачивались.

Всем было наплевать.

Зверей в Юнъане полным-полно. Вымрет один вид – на его место придут другие, не говоря уже о всевозможных гибридах. «Мы были добры к вам – и поглядите, к чему это привело. Сами виноваты, с себя и спрашивайте».

– Люсия! – Я торопливо подошла к девочке. – Почему ты не идешь наверх?

Она подняла на меня заплаканное лицо:

– Меня туда не пускают, тетечка. Но я знаю – эти звери совсем не хотят умирать…

В ярости я позвонила своему профессору:

– Я должна провести детей наверх. Вы уже решили убить зверей завтра, так почему не дать им попрощаться? Сделайте это, или можете не рассчитывать, что когда-нибудь увидите меня снова.

Он сразу понял, как я зла. Помолчав минуту, проговорил:

– Хорошо.

Через некоторое время из Заоблачных Башен вышел человек в форме. Лицо у него было доброе, но сердце, я знала, черное. Почтительно, словно говорил с королевой, он произнес:

– Проходите, прошу вас.

Люсия и ее друзья смотрели на меня с восхищением, словно на Бэтмена или еще кого-нибудь в этом роде. Они потянулись в здание следом за мной.

* * *

Я еще никогда не видела столько жертвенных зверей сразу. Они сидели в отдельных стеклянных кабинках – все высокие, хорошо сложенные, все до одного красивые. Глаза у них были ясные и мудрые, но глядели на нас безучастно, словно в пустоту. Я вздрогнула. Такое выражение можно было увидеть в огромном храме с высоким потолком, над цветущими лотосами, – на лице Будды.

«Никто из вас ничего не знает». Я вспомнила Фэй Фэя. Как мы обнимались с ним той ночью, как я лепетала какую-то чушь, словно ребенок. А он улыбался и гладил меня по спине. Он знал, а я нет. Я не могла им помочь, не могла найти выход…

Они сидели и смотрели на нас – тела покрыты шрамами, у кого-то пол-лица изуродовано, и все равно они смотрели на нас с невинностью детей своими младенчески-голубыми глазами. Я вдруг поняла: мне теперь нигде не скрыться. В сердце у меня вспыхнуло пламя, и стыд превратился в ярость.

Ни с того ни с сего я вдруг с необычайной ясностью поняла, что жертвенные звери, может быть, самые любимые дети духовного мира, самые совершенные образцы творения. Мы, люди, и все другие существа – продукты низшего качества, мусор, отброшенный богами. Это был удар ножом в сердце – от острой боли меня едва не вырвало.

К счастью, Люсия потянула меня за руку и спросила:

– Тетечка, что с тобой? Ты плохо выглядишь. Тебе грустно, да?

Я обернулась и посмотрела на детей, но теперь и они стали похожи на жертвенных зверей – на детенышей, глядевших на меня с невинным сочувствием.

Я расплакалась. Не могла удержаться – просто согнулась пополам и завыла.

Подошел какой-то человек в форме, дал мне стакан воды, похлопал по плечу и ушел.

Люсия привела меня к своему любимому зверю – самке, немного похожей на Жу Жу. Та тихо сидела в своей камере и читала книгу. Люсия постучала по стеклу, и зверь улыбнулся ей. В барьере были маленькие дырочки, и мы могли отчетливо слышать ее голос.

– Ты пришла повидать меня, Люсия?

Лицо Люсии исказилось тревогой. Она тихонько спросила:

– Чин Чин, ты умрешь?

– Да, – кивнула Чин Чин. – Мы все умрем, но это неважно. Это не имеет никакого значения.

Люсия старалась не плакать, и Чин Чин стала ее утешать.

– А может быть, мы и не умрем. Один из нас выживет, а может, даже двое. Тогда ты сможешь прийти к нам в гости, Люсия. Принеси лимонной газировки и бананов – это наша любимая еда.

– Ладно, – кивнула Люсия.

Чин Чин протянула руку, словно хотела дотронуться до девочки, но стекло мешало. Рука у самки была тонкая, вся в порезах, глубоких, словно борозды от плуга в поле. Это было ужасающее зрелище, но все-таки она была еще жива.

Я оставила Люсию, прижавшуюся к стеклу, шептаться со зверем. Личико у девочки было печальное, глаза блестели от слез.

В нескольких соседних камерах содержались самцы – еще хуже израненные, один даже без руки, но все они были еще живы. Они сидели, или подметали пол, или гладили одежду – а завтра они все умрут. Я сама с трудом сохраняла самообладание, а они были на удивление спокойны. Ни один из них ничем не проявлял склонности к насилию, и было легко забыть, с какой страстью они когда-то пытались навредить себе.

В самом дальнем конце сидел самец зверя, у которого все лицо было выжжено, словно концентрированной кислотой. Но глаза были по-прежнему прекрасны. В руках он держал ножик и мирно, словно карандаш точил, строгал себе пальцы – длинные стружки живой плоти падали на землю. Его изуродованное лицо расплылось в улыбке. По нему текли струйки крови.

До сих пор я еще как-то держалась, но тут тошнота резко подступила к горлу. Когда меня наконец перестало рвать, я развернулась и сбежала.

* * *

Мой профессор позвонил, когда я спускалась в лифте, – удивительно, что телефон поймал сигнал. Профессор сказал:

– Чжун Лян ждет тебя внизу, ты с ним поосторожнее.

– Кто такой Чжун Лян?

На первом этаже я увидела того самого студента, с которым уже несколько раз встречалась раньше, хотя никогда не спрашивала, как его зовут. Значит, это и есть Чжун Лян, новая болонка моего профессора. Сияя улыбкой, парень подошел и сказал, что очень рад познакомиться с выпускницей.

– Не называй меня выпускницей, – нахмурилась я. – Я ведь так и не получила диплом.

Он все ухмылялся. Молодой, красивый – даже его фальшивая улыбка была ослепительна.

Он сказал:

– Профессор всегда говорит, что из всех своих учеников больше всего гордится вами.

Мне было не до того, чтобы пикироваться с ним, и я отвернулась. Я знала, что лицо у меня бледное.

Чжун Лян схватил меня за руку, чтобы не дать уйти.

– Пойдем выпьем по чашечке кофе, и я расскажу тебе историю о жертвенных зверях.

Чжун Лян сидел напротив меня, потягивая латте, и по нему за километр было видно, что он из богатеньких. Когда он заговорил, все интонации у него были точь-в-точь как у нашего профессора.