Текст книги "Золушка. Революция (СИ)"

Автор книги: Ямиля Нарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Эдгар улыбнулся, и в его глазах светилось одобрение.

– Именно. Разделение на «магию» и «науку» – искусственно. Это две стороны одной монеты.

Мы просидели так несколько часов. Разговор тек легко, переходя от теории к практике, от магии к медицине, от политики – к простым человеческим вещам. Он расспрашивал о моей работе с косметикой, и я, к своему удивлению, рассказала ему об альдегидах, о поиске стабильных эмульсий, о принципах парфюмерных композиций. Он слушал с тем же жадным интересом, что и лекции о магических потоках.

Мы вышли в сад, к теплицам, где росли лекарственные травы и редкие цветы для наших эссенций. Он знал названия многих растений, интересовался условиями их выращивания, влиянием лунных фаз на концентрацию активных веществ – местное поверье, в котором, как я начинала подозревать, была доля истины, связанная с тонкими магическими циклами.

Затем мы заглянули в мастерскую Гримза. Угрюмый инженер, изначально настороженно косившийся на «пришлеца», к концу получаса, в течение которого Эдгар компетентно расспрашивал его о принципе работы парового насоса для откачки воды из дренажной системы, оттаял. Они обсуждали КПД, трение в трубопроводах и преимущества бронзовых клапанов перед железными.

Так прошел день. Потом был обед, во время которого Эдгар уже шутил с миссис Дженкинс о сложностях выпечки бездрожжевого хлеба и слушал, широко раскрыв глаза, рассказ Кевина о первых опытах с «опалами» (конечно, в сильно урезанной и осторожной версии). Он не выказывал ни малейшего высокомерия, был открыт, внимателен и по-настоящему увлечен.

Мы обсуждали, спорили, строили планы. Он рассказал об устройстве медицинской службы в Альянсе, о проблемах, с которыми сталкивается. Я делилась идеями о возможных простых фильтрах для воды, о использовании определенных глин как природных адсорбентов при отравлениях. Мы говорили до самого вечера, пока за окном не стемнело и миссис Дженкинс не зажгла лампы.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видела у себя в зеркале, когда наконец понимала суть сложной реакции.

– Ты должна это преподавать, Элис. Систематизировать и записывать. Не только в брошюрах для лекарей. Нужны учебники.

Его слова попали прямо в цель. Мысль о создании полноценных учебников зрела у меня давно, но не было ни времени, ни уверенности, что они будут востребованы. А тут передо мной сидел человек, который не просто понимал их необходимость – он горел этой идеей.

– У меня есть кое-какие наброски, – осторожно призналась я. – Конспекты лекций, которые я могла бы прочитать… если бы нашлась аудитория.

– Аудитория есть, – уверенно сказал Эдгар. – Я буду первым вашим учеником. И, думаю, не последним. Если, конечно, вы согласны.

Так начались наши импровизированные лекции. Эдгар остался на Лунной Даче. Он отправил в город своего слугу с кратким письмом для официальной резиденции посольства Альянса, где уведомил, что будет проводить время в «частных научных изысканиях» и чтобы его не беспокоили по пустякам.

Каждое утро после завтрака мы спускались в лабораторию или усаживались в кабинете за большим столом, заваленным бумагами. Я доставала свои черновые записи, сделанные ещё на Земле и потом переработанные здесь, – схемы, таблицы, определения. И начинала объяснять.

Я начала с самого базового – с понятия молекулы, атома, химической связи. Потом перешла к классификации веществ, к кислотно-щелочному балансу. Объясняла, что такое pH, почему одни вещества реагируют друг с другом, а другие нет. Говорила о клетке как о базовой единице жизни, о принципах обмена веществ.

Эдгар слушал, записывал, задавал вопросы. Его ум работал с невероятной скоростью. Он не просто запоминал – он сразу же искал применения. Услышав о принципе осмоса, он тут же спросил, нельзя ли использовать его для опреснения морской воды в прибрежных провинциях Альянса. Узнав о свойствах ферментов, задумался о создании более эффективных средств для обработки кожи.

Иногда наши занятия прерывались практическими демонстрациями. Я показывала ему простые, но наглядные опыты: реакцию нейтрализации кислоты щёлочью с изменением цвета индикатора, процесс электролиза воды, горение разных веществ с объяснением, почему одни горят ярко, а другие тлеют.

– Это магия, – как-то раз сказал он, глядя на то, как в колбе розовый раствор становится прозрачным после добавления щёлочи. – Но магия, которую можно понять и повторить. Которая подчиняется законам, а не воле мага.

– Именно, – кивнула я. – И эти законы едины для всего мира.

Помимо химии и основ биологии, я стала делиться с ним знаниями о магии – но не гильдейской, а той, которой учила меня фея. Очень осторожно, общими фразами, я заговорила о «внутренних ресурсах», о важности намерения и сосредоточения, о принципе резонанса между заклинателем и объектом воздействия. Я не раскрывала ему секрета Анхилии, но наметила контуры своего подхода.

Эдгар слушал эти откровения с ещё большим вниманием, чем лекции по химии. В его мире магия тоже была жёстко регламентирована, хоть и не так тотально, как в Империи. Идея о том, что сила может рождаться не только из внешнего источника, но и изнутри, из понимания и гармонии с собственным делом, казалась ему откровением.

– У нас есть похожие легенды, – сказал он однажды вечером, когда мы сидели на веранде с чашками травяного чая, глядя на закат. – Старые предания о «магах», которые лечили не зельями, а словом и прикосновением. Но это считается сказками, суевериями.

– А что, если это не сказки? – тихо спросила я. – Что, если это забытое знание, которое специально вытеснили те, кому выгодно продавать пыль и зелья?

Он задумался, его лицо в последних лучах солнца стало серьёзным.

– Тогда это меняет всё…

Он не договорил, но я поняла. Он мыслил так же масштабно, как и я. Видел не просто новые рецепты, а новую парадигму.

Параллельно с лекциями шла и другая работа. Я показала ему черновики нескольких брошюр, которые планировала выпустить позже – о принципах гигиены в хирургии, о базовых методах диагностики, о профилактике инфекционных заболеваний. Но после наших разговоров о магии и «внутренних ресурсах» я поняла, что нужно добавить ещё одну главу. Ту, которой не было в моих земных учебниках.

– Мне нужна твоя помощь, Эдгар, – сказала я как-то утром, разложив перед ним исписанные листы. – Здесь – основы. Но есть ещё один пласт знаний. Речь о направленном внимании, о намерении, которое может влиять на ход реакции. О том, как собственное состояние экспериментатора может усилить или ослабить эффект. Я пыталась описать это, но получается… туманно.

Он взял листы, пробежал глазами.

– Ты говоришь о резонансе между создателем и создаваемым, – сказал он уверенно. – О том, что чистое, ясное намерение, подкреплённое знанием, может стать катализатором. Это… это граничит с философией. Но, если подумать, это имеет смысл. В наших старых трактатах по алхимии тоже говорится о «чистоте сердца и ума» мастера. Но всегда как о чём-то второстепенном, мистическом. А вы предлагаете сделать это частью методологии.

– Да, – облегчённо вздохнула я. – Именно. Не мистика, а практический навык. Умение сосредоточиться, очистить ум от постороннего, визуализировать желаемый результат не как мечту, а как чёткую цель. Это можно тренировать, как тренируют руку хирурга или глаз художника.

– Тогда давай писать вместе, – предложил он просто. – Ты будешь давать научную основу, факты. А я попробую помочь сформулировать эту… философско-практическую часть. Моё образование включало риторику и логику. Может, получится сделать это понятным.

Так мы и стали делать. Утром – лекции и опыты. После обеда – совместное редактирование будущего учебника. Мы спорили над формулировками, искали точные слова, чтобы объяснить сложные концепции простым, но не примитивным языком. Эдгар оказался блестящим редактором. Он умел видеть слабые места в логических цепочках, находил неубедительные аргументы и предлагал альтернативы.

– Здесь о «молекулярном притяжении», – говорил он, тыча пальцем в мой черновик. – Для того, кто впервые слышит это слово, оно звучит как магия. Нужна аналогия. Например… как два магнита, которые притягиваются или отталкиваются. Или как люди в толпе, которые инстинктивно держатся за руки родных в давке. Что-то простое, из жизни.

Я слушала и понимала, что он прав. Мои знания были глубокими, но иногда слишком академичными. Его свежий, незашоренный взгляд помогал перевести науку на человеческий язык.

Я также поделилась с ними копиями учебников, привезенных с Земли. Он читал до глубокой ночи. А на следующее утро пришёл к завтраку с тёмными кругами под глазами, но с сияющим взглядом. И с десятком вопросов, которые родились у него за ночь.

Неделя пролетела с невероятной скоростью. Дни были заполнены до предела: лекции, опыты, работа над текстами, долгие разговоры за ужином, где мы обсуждали всё подряд – от политики до поэзии, от устройства паровых машин до этики лекаря. Я чувствовала себя так, будто обрела не просто ученика или союзника, а долгожданного лучшего друга. Соратника. Человека, который говорил со мной на одном языке, понимал с полуслова, разделял мои ценности и цели.

С ним было легко. Легче, чем с кем бы то ни было в этом мире. И это осознание было одновременно радостным и пугающим. Потому что он был принцем Альянса. И рано или поздно ему придётся уехать. И наши миры, сблизившиеся на время, снова разойдутся.

Но пока эта неделя была подарком. Временем интенсивного, плодотворного общения, которое давало мне силы для всего остального. Для планирования рискованной операции против Гильдии, для управления растущим бизнесом, для тайных тренировок иллюзий. Он стал моей отдушиной, островком нормальности в море интриг и опасностей.

А в конце недели, когда Эдгар уже начал говорить о необходимости вернуться в город для решения некоторых официальных вопросов, произошло ещё одно маленькое, но значимое событие.

Фея, появлявшаяся всё реже и становившаяся всё более прозрачной, в очередной раз пришла ко мне на урок в сад. Увидев моё настроение – а я, признаться, была полна энергией и энтузиазмом после недели таких насыщенных дискуссий – она улыбнулась своей слабой, угасающей улыбкой.

– Вижу, нашла родственную душу, – сказала она. – Это хорошо. Твоё сердце говорит тебе доверять ему?

Я задумалась. Доверять? Да. Безоговорочно – в вопросах науки, честности, искренности намерений. Но полностью, со всеми тайнами – туфельками, феей, моим происхождением? Пока нет. И не потому, что боялась предательства. А потому, что некоторые вещи были слишком тяжелы, чтобы взваливать их на чужие плечи.

– Я доверяю ему как человеку и как учёному, – честно ответила я. – Но есть вещи, которые принадлежат только мне.

– Мудро, – кивнула фея. – Но знай: он – тот, кого не хватает для твоего плана.

Она исчезла, оставив меня с новой мыслью, которая, надо признать, уже тихо зрела где-то на задворках сознания.

Накануне его отъезда мы сидели в кабинете поздно вечером, дописывая последние страницы совместного труда.

– Знаешь, Элис, – сказал Эдгар, отставляя пустую чашку, – иногда, глядя на тебя, на то, как ты управляешь всем этим хозяйством, лавируешь между дворцом, Гильдией и собственным производством, я ловлю себя на мысли, что ты… невероятно одинока.

Я вздрогнула, не ожидая такой прямоты. Это была не жалость в его тоне, а скорее констатация факта, смешанная с искренним любопытством.

– Одинока? – переспросила я, наливая себе ещё чаю, чтобы выиграть секунду. – У меня есть команда. Виктор, Мэри, Гримз, Инна, Кевин… Они стали моей семьёй.

– Да, – согласился он, его янтарные глаза мягко светились в теплом свете лампы. – И это чувствуется. Вы построили не просто предприятие, а сообщество. Но я говорю не о них. Я о… о ком-то равном. О том, с кем можно разделить не только трудности, но и сам груз решений. Тот, кто несёт ответственность за других, часто бывает самым одиноким человеком в комнате. Я знаю это не понаслышке.

Его слова отозвались тихим, знакомым эхом в душе.

– А ты? – спросила я. – Принц, наследник одной из правящих ветвей Альянса… Тебе тоже знакомо это чувство?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

– О, да. С самого детства. Быть «племянником Верховного короля» – это как жить в золотой клетке с прекрасным видом на пропасть. От тебя ждут определённого поведения, определённых интересов, определённых связей. А если твои собственные интересы ведут в сторону склянок и запаха лекарственных трав, а не шпаг и интриг… это вызывает… недоумение. Мой дядя, слава духам предков, терпим. Он видит пользу в моих занятиях, особенно теперь. Но его советники, другие кланы… – он махнул рукой. – Для них я чудак. Безопасный чудак, потому что не претендую на трон напрямую, но всё же. Найти человека, с которым можно говорить о реальных проблемах – редкая удача.

– Я никогда не думал, что найду здесь такое... понимание, – продолжил Эдгар. – В Альянсе я всегда чувствовал себя немного чужим. Слишком много думал, слишком много вопросов задавал. А здесь, с тобой... я наконец чувствую, что могу быть собой.

– Я понимаю, – тихо ответила я. – Я тоже впервые чувствую такое понимание и общность.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то серьёзное, важное.

– Элис, то, что вы делаете... это больше, чем бизнес. Больше, чем наука. Вы создаёте новое мировоззрение. И я хочу быть частью этого. Не как принц Альянса. А как человек и учёный.

– Ты уже часть этого, Эдгар, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Твои идеи, взгляд... они бесценны. Я многому у тебя научилась за эту неделю.

– Взаимно, – он улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то грусть. – Я вернусь в город, но ненадолго. С твоего позволения, я хотел бы продолжить наше сотрудничество. И не только в науке.

– Я буду рада, – искренне ответила я.

Мы помолчали. В камине потрескивали дрова. За окном была тёмная, тихая ночь.

– Знаешь, – сказал он вдруг, – когда дядя отправил меня сюда, он говорил о дипломатии, о союзах, о политической выгоде. Но сейчас... сейчас я понимаю, что самая ценная вещь, которую я здесь нашёл – это связь с тобой.

Я посмотрела на него. На его умное, одухотворённое лицо. На глаза, в которых отражался огонь камина и что-то ещё – уважение, интерес, и, возможно, начало чего-то большего.

– Мы оба хотим сделать мир лучше, – тихо сказала я. – Это хороший фундамент. Для любого союза.

– Да, – согласился он. – Лучший из возможных.

Он взял мою руку, не для поцелуя, а просто держа её в своей. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми.

– Я вернусь, Элис. Обещаю.

– Я буду ждать, – ответила я, и поняла, что это правда.

– А что для тебя самое важное, Эдгар? – спросила я после паузы. – В жизни.

Он задумался, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены комнаты.

– Спасать, – сказал он наконец, просто и ясно. – Не в героическом смысле. Не как воин или великий полководец. А как… ремесленник. Как тот, кто чинит сломанное. Будь то тело человека, разрушенная после наводнения дамба или несправедливый закон, из-за которого страдают люди. Видеть проблему, понимать её корень и находить рабочее решение. Видеть, как от этого решения кому-то становится легче дышать,, спокойнее спать. Это даёт смысл. А у тебя?

Вопрос был ожидаемым. Я откинулась на спинку стула, глядя на пламя свечи в стеклянном колпаке.

– Создавать, – ответила я, находя слова по мере того, как они рождались. – Из хаоса, из запустения, из разрозненных знаний – делать нечто цельное, работающее, полезное. Превращать идею в формулу, формулу – в вещество, вещество – в помощь. Видеть, как то, что было лишь чертежом в голове, оживает и начинает менять мир вокруг. Давать людям не просто товар, а инструмент. Инструмент для красоты, для здоровья, для знаний. Чтобы они чувствовали себя сильнее, увереннее, лучше защищёнными. Чтобы у них был выбор. Чтобы они не были беспомощны перед лицом болезни, нужды или чужой алчности.

Я замолчала, опасаясь, что звучало слишком пафосно. Но Эдгар смотрел на меня с таким сосредоточенным, понимающим вниманием, что смущение улеглось.

– Создавать и спасать, – произнёс он задумчиво. – Две стороны одной медали. Чтобы спасать, нужно уметь создавать – лекарство, убежище, новую систему. А чтобы создавать что-то по-настоящему ценное, нужно видеть, что нуждается в спасении. Наши ценности… они не просто совпадают, Элис. Они переплетены.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Он сформулировал то, что я чувствовала, но не могла выразить.

– Да, – просто согласилась я. Мы всё еще держались за руки – это было так естественно, привычно. – Переплетены.

– И что вы видите в своем будущем? – спросил он.

Я закрыла глаза на мгновение, позволив картине, которая жила во мне уже несколько недель, обрести чёткость.

– Я вижу не просто лавку с кремами, – начала я тихо. – Я вижу центр. Научный, образовательный, производственный. Лаборатории, где будут не только повторять мои формулы, но и вести свои исследования. Библиотека, открытая для всех, кто жаждет знаний. Учебные классы, где будут учить не магическим заклинаниям, а пониманию принципов – химических, биологических, энергетических. Мастерские, где будут создавать оборудование для таких же, как мы, по всей стране. Аптеки, где будут продавать не таинственные зелья, а проверенные, безопасные средства с чёткими инструкциями. Сеть центров, работающих на благо людей, а не на прибыль кучки избранных.

Я открыла глаза. Эдгар не моргал, его лицо было серьёзным.

– Это… грандиозно, – прошептал он. – И безумно опасно. Гильдия никогда не позволит.

– Гильдия слабеет, – возразила я. – Она дискредитирована заговором Тревиса. Люди начинают задавать вопросы. А корона… короне выгодна альтернатива. Сильная, контролируемая, полезная для государства. Но одного покровительства короны мало. Нужны люди. Учёные, инженеры, преподаватели. Нужны связи, ресурсы. И нужно время. Которого, боюсь, у нас не так много.

– Из-за войны, – констатировал он.

– Из-за войны, – кивнула я. – Если она начнётся, всё рухнет. Все ресурсы уйдут в армию. Все реформы остановятся. И моя «Лунная Дача» станет в лучшем случае тыловым госпиталем, в худшем – мишенью.

– Поэтому ты написала дяде, – сказал Эдгар. – Чтобы купить это время. Ценой обмена знаниями.

– Да. И это сработало.

Параллельно общению с Эдгаром, мои дни были посвящены двум вещам: продолжению интенсивных тренировок иллюзий и детальному планированию операции на мельнице. Кассиан прислал окончательные разведданные. Картина вырисовывалась мрачная.

Объект охранялся не только людьми. По периметру были расставлены магические «часовые» – кристаллы, реагирующие на нарушение невидимых барьеров. Внутри, судя по всему, работала смена из шести человек: четверо рабочих, наблюдающий мастер и охранник-маг. График их смены был сложным, с перекрывающимися интервалами, чтобы в помещении всегда было не менее трех человек. Поставка сырья, как и предполагал Кассиан, ожидалась через два недели.

Последней моей мыслью перед тем, как я наконец провалилась в тревожный, прерывистый сон, было странное, почти мистическое ощущение: все пути сходились здесь, сейчас. И человек, которого не хватало в этой сложной мозаике, уже вошел в мою жизнь.

Глава 19. На пороге

Мирный договор и договор на поставки медикаментов между Империей и Альянсом был подписан спустя два дня после моего разговора с Эдгаром. Официальная церемония прошла в главном тронном зале дворца с соблюдением всех формальностей, которые я постаралась пережить, стоя в толпе придворных. Когда перья скрипнули по пергаменту и государственные печати упали с глухим стуком, в зале воцарилась облегченная тишина.

Эдгар официально оставался в Аэлисе как член делегации Альянса для проработки деталей мирных соглашений и договоров на поставки товаров, включая – что было особо оговорено – медикаменты нового образца. Но большую часть времени он проводил здесь, на Лунной Даче. И эти дни стали для меня чем-то большим, чем просто продолжение научного сотрудничества.

После подписания договора, между нами будто исчезла последняя незримая преграда. Мы по-прежнему работали вместе – над учебниками, над усовершенствованием формул, над планом создания образовательного центра. Но теперь мы чаще откладывали бумаги и просто разговаривали. Долгими вечерами в кабинете, за чаем, или во время прогулок по весеннему саду.

Наше сближение было естественным, как дыхание. Оно не требовало усилий. Мы могли говорить часами – не только о науке, но и о жизни. Сидя в саду на старой скамье у пруда или за рабочим столом в лаборатории после завершения всех дел, мы делились историями. Я осторожно, опуская сказочные детали, рассказывала о своём детстве под каблуком мачехи, о побеге, о первых отчаянных неделях в заброшенном поместье. Он слушал, не перебивая, и в его янтарных глазах я видела не жалость, а уважение. Затем рассказывал он – о давлении ожиданий, о долгих часах в дворцовой библиотеке, где он искал ответы на вопросы, которые никто, кроме него, не задавал.

Мы говорили о разном. Мы говорили обо всём – о науке, о политике, о книгах, о детских воспоминаниях. Эдгар рассказывал о детстве в северных замках Альянса, о суровом, но справедливом отце-правителе своего клана, о матери, ушедшей рано, о сложных отношениях с дядей-королём, который видел в нём больше инструмент, чем личность. Я, в свою очередь, осторожно приоткрывала завесу над своей жизнью. Не всю правду, конечно. Но говорила о годах в доме мачехи, о чувстве беспомощности и гнева, о первых днях в полуразрушенном поместье, о страхе не справиться.

Эдгар слушал, не перебивая, и в его глазах не было жалости. Было понимание. Сопереживание того, кто и сам знал цену одиночеству под маской долга.

– Мне иногда кажется, – сказал он однажды, когда мы сидели на старой каменной скамье у пруда, наблюдая, как первые стрекозы касаются поверхности воды, – что мы оба постоянно бежали. Ты – из дома, где тебя хотели сломать. Я – от ожиданий, которые хотели надеть на меня, как смирительную рубашку. И бежали в одно место, к науке. Чтобы создать что-то своё, что не могут отнять.

– Разве это бегство? – задумчиво спросила я. – Может, просто выбор другого поля боя?

– И то, и другое, – улыбнулся он. – Но на этом поле можно строить, а не только разрушать. Это важнее.

Это было… исцеляюще. Проговаривать вслух эти пласты опыта, видеть, как он слушает не из вежливости, а вникая, сопереживая, находя параллели в своей судьбе. Между нами росло что-то крепкое и теплое, какое-то глубокое понимание. Мы были похожи. Два одиночества, нашедших, наконец, того, кто говорит на их языке.

Он стал для меня чем-то большим, чем просто коллега или даже друг. Он стал отдушиной.

Мы стали встречаться в городе. Сначала – под предлогом деловых встреч: обсудить поставки ингредиентов для будущих совместных проектов, посетить потенциальные помещения для первой учебной аудитории. Но очень скоро эти встречи потеряли даже намёк на формальность. Мы просто гуляли. По набережной, по тихим улочкам старого города, заходили в маленькие кафе, где нас не знали. Говорили обо всём на свете. Спорили о философии, смеялись над неуклюжими вывесками, молча любовались закатом над шпилями соборов.

И однажды, во время одной из таких прогулок, я увидела Кассиана.

Он стоял, прислонившись к парапету, и смотрел на воду. Рядом с ним был кто-то из его людей, они о чём-то тихо разговаривали. Наш взгляд встретился. Он кивнул мне, потом его глаза скользнули на Эдгара, и в них на мгновение мелькнуло что-то сложное – не ревность в привычном смысле, а скорее… лёгкое, почти незаметное напряжение. Затем он снова кивнул, уже более официально, и отвернулся, продолжая разговор.

– Знакомый? – спросил Эдгар, следуя за моим взглядом.

– Принц Кассиан, – ответила я. – Мой… стратегический союзник.

– А, – произнёс Эдгар, и в его тоне не было ни капли ревности или недоверия, лишь спокойное понимание. – Он выглядит человеком, несущим на плечах тяжёлый груз.

– Он и несёт, – вздохнула я. – Бремя короны. Иногда мне кажется, что это бремя определяет каждый его шаг.

– В отличие от меня, – тихо сказал Эдгар. – Я всего лишь племянник. У меня есть свобода выбора. И я выбираю быть здесь.

Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах было столько открытой теплоты и искренности, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Мы стали часто встречаться случайно или намеренно. Он мог заглянуть в лавку на Изумрудном переулке, когда я проводила там консультацию, и мы потом шли в кафе, и за чашкой пряного напитка обсуждали всё подряд. Или я, бывая по делам в академическом квартале, натыкалась на него выходящим из здания Академии Магии, куда он был формально зачислен для видимости. Мы гуляли по набережной, спорили о новых научных статьях, которые он выписывал из Альянса, смеялись над абсурдностью светских условностей.

Я ловила на себе его взгляды. Заинтересованные, оценивающие. Наш интерес друг к другу всё больше рос, и мы проводили вместе столько времени, что это давно вышло за рамки любых приличий. Однако нам обоим было всё равно.

Кассиан понимал, что мы с Эдгаром сближаемся всё сильнее. Он никогда ничего не говорил вслух, но в его серых, холодных глазах, когда он видел нас вместе, мелькала та самая, едва уловимая искра – не гнева, а скорее… досадливого понимания. Он видел ту лёгкость, что была между мной и Эдгаром, и знал, что у него такого со мной никогда не было и не будет. Его долг всегда стоял между нами стеной. А с Эдгаром стены не было. Была лишь открытая дверь в мир взаимных интересов и понимания. Эта молчаливая ревность Кассиана была лёгкой, почти невесомой, но я чувствовала её. И, как ни странно, это заставляло меня лишь больше ценить ту простоту, что была у меня с Эдгаром.

Параллельно с этим сближением шла и другая, не менее важная работа. План операции на мельнице висел над нами дамокловым мечом. Операция на мельнице «Старый жернов» была назначена через два дня. Кассиан прислал окончательные схемы, расписания и список своих людей – четверых, специалистов по тихому проникновению. Мне предстояло обеспечить им маскировку.

Я научилась создавать устойчивые иллюзии размером с человека, которые могли держаться до десяти минут без моего постоянного сосредоточения. Я могла «наложить» иллюзию пустоты на движущийся объект – например, на себя, сделав невидимой для постороннего глаза на короткое время. Это был невероятный расход сил, после которого я едва держалась на ногах, но это работало. Я практиковалась на мышах и воронах, заставляя их видеть то, чего не было, или не замечать очевидного. Мистер Уайт, с его тонким восприятием, был строгим судьёй и помогал оттачивать детали, указывая на малейшие фальшивые нотки в создаваемых образах.

Я практиковалась на Гримзе и Викторе, Кевине. Сначала выходило криво – тени ложились не так, контуры плыли. Но с каждым разом – лучше. Я училась удерживать в уме образ не одного, а сразу двух «невидимок», чувствуя, как силы уходят быстрее, словно вода сквозь пальцы.

Кассиан, получив моё сообщение о готовности, прислал окончательный план. Проникновение было назначено на ночь перед крупной поставкой сырья. В операции должны были участвовать четверо его лучших агентов под прикрытием моих иллюзий. Моя роль заключалась в том, чтобы находиться на минимально безопасном расстоянии от объекта и поддерживать иллюзии, маскирующие группу. Риск был колоссальным. Если меня обнаружат, если иллюзия даст сбой… Но выбора не было. Это была наша единственная возможность заглянуть в самое сердце тайны Гильдии.

Я также продолжала ежедневные упражнения, которым научила меня фея: «Тихий час», «Дыхание-свеча», чувствование резонанса. И именно во время одной из таких вечерних медитаций в саду, когда я пыталась объяснить Эдгару базовый принцип Анхилии – не раскрывая, конечно, источника этих знаний, – произошло нечто удивительное.

Мы сидели на том же камне у колодца. Сумерки уже сгустились, зажигая первые звёзды.

– Представь, что внутри тебя, вот здесь, – я приложила ладонь к груди, – есть не источник магии, а скорее… инструмент для её приёма и преобразования. Не пыль, не внешняя сила. А нечто, что резонирует с твоими собственными убеждениями, с твоей волей. Чем честнее ты перед собой, чем яснее твоё намерение, тем чище и сильнее отклик.

Эдгар слушал, его лицо в полумраке было серьёзным.

– И как это почувствовать? – спросил он.

– Закрой глаза. Перестань думать о том, что ты должен что-то почувствовать. Просто слушай себя. Глубоко внутри.

Он закрыл глаза. Я видела, как его веки слегка дрожат от сосредоточения. Минута. Две. Я уже хотела сказать, что не стоит форсировать, что это приходит со временем, как он вдруг тихо ахнул.

– Я… я чувствую. Как будто струну. И она… отзывается.

Он открыл глаза, и в них горел неподдельный, почти детский восторг открытия.

– Это оно? Моё… «Пламя», как ты говоришь?

– Думаю, да, – улыбнулась я, поражённая. Он почувствовал это с первой же попытки. С такой лёгкостью, которая граничила с чем-то неестественным. – У каждого оно своё. У меня оно похоже на работающий мотор где-то в глубине. У тебя – на струну.

– Но почему так легко? – пробормотал он, разглядывая свои руки, как будто ожидал увидеть на них отсвет. – Я годами пытался понять магию по гильдейским учебникам. Всё было туманно, запутанно. А это… это просто. Как будто я всегда это знал, просто забыл.

– Потому что ты следуешь своим убеждениям, Эдгар, – сказала я мягко. – Ты искренен в своём стремлении помогать, в своей любви к знанию. Твоё намерение чисто. И твоё Пламя откликается на эту чистоту. В этом сила Анхилии. Не в зазубренных формулах, а в гармонии с самим собой.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось глубокое, почти благоговейное понимание.

– Это… это переворачивает всё. Всё, чему меня учили.

– Добро пожаловать в мой мир, – усмехнулась я.

Это открытие стало катализатором. Теперь, когда Эдгар ощутил свою внутреннюю силу, наши совместные опыты вышли на новый уровень. Мы проводили долгие часы в лаборатории, но уже не только за лекциями. Мы пытались применить этот новый принцип – резонанс с собственным Пламенем – к конкретным задачам.

Одной из таких задач стала болезнь, от которой в этом мире не было спасения. Рак.

Он существовал и здесь. Я знала это из разговоров с лекарями, из обрывков медицинских трактатов. В этом мире он тоже существовал, и лечили его так же варварски, как и в моем прошлом мире: грубыми, токсичными зельями, выжигающими все живое вместе с болезнью, или паллиативной магией, лишь ненадолго сдерживающей рост опухоли. Смертный приговор, растянутый во времени.