355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Wim Van Drongelen » Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств » Текст книги (страница 3)
Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 16:11

Текст книги "Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств"


Автор книги: Wim Van Drongelen


Жанр:

   

Публицистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Часть 2
Приключение не удалось

Английские слова venture (предприятие, особенно рискованное) и adventure (приключение) имеют общий корень. А adventure – это еще и рискованный проект (особенно международный), а также авантюра.

Есть категория предпринимателей, для которых бизнес – одно большое приключение. Некоторые искатели приключений получают в избытке – на свою голову.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского. А тем, кто рискует, иногда остается только пить горькую.

Олимпийский принцип

Брюс Мак-Нелл (Bruce Patrick McNall, род. в 1950)

Разорился на торговле антиквариатом.

Посмотрите на этих парней с Уоллстрит. Они держат в своих руках миллионы, а их ненавидит все человечество.

Брюс Мак-Нелл

Брюс Мак-Нелл безуспешно пытался растратить свое многомиллионное состояние на протяжении 20 лет, но с каждым годом становился все богаче. Каприз рынка превратил его деньги в пыль за считаные месяцы.

Ледяной ветер продувает главную улицу Цюриха. Десятки раскрасневшихся от мороза посетителей врываются в теплый мраморный холл отеля Baurau-Lac, пожимая друг другу руки и возбужденно щебеча по-французски и по-немецки.

Пестрая стая хорошо одетых господ налетела из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и европейских столиц.

Они съехались, чтобы подобрать объедки со стола Брюса Мак-Нелла.

Мак-Нелл – 250 фунтов доброкачественной миллионерской плоти в двубортном темно-синем пиджаке – вплывает в холл за пару минут до открытия торгов в препаршивейшем настроении.

Сегодня он определенно предпочел бы быть где-нибудь в другом месте.

Зимой 1994 года, после 20 лет нескончаемого триумфа, Мак-Неллу приходится печально обозревать розничную распродажу своего горячо любимого мамонта – коллекции из 45 тыс. старинных монет, некоторые из экспонатов которой бесконечно знамениты.

Например, «Мартовские Иды» – золотая монета, отчеканенная по приказу Брута, дабы увековечить убийство Цезаря.

Мак-Нелл слегка разъярен. «Гиены, – шипит он, – они заработали на мне миллионы, а теперь собрались посмотреть на то, как мне будет хреново».

Гигантский рынок античных ценностей, который сделал Мак-Нелла богатым, обрушился в коллапс, увлекая за собой самого знаменитого магната послевоенных времен.

Придерживая пухлой щекой радиотелефон, Мак-Нелл сидит на помосте, как Будда, и наблюдает за торгами, одновременно поглядывая на экран своего компьютера.

«Мартовские Иды» приносят всего лишь $360 тыс.

Десять лет назад за них дали бы больше $500 тыс.

Один за другим лоты уходят к новым владельцам – за смехотворно низкие суммы.

«Проклятие! Я теряю миллионы, – бормотал Мак-Нелл на следующий день за обедом, поедая свою телячью отбивную. – Этот бизнес накрылся. Я тону. Если что-нибудь не изменится – я пропал».

* * *

На протяжении 20 лет Брюс Мак-Нелл неизменно оставался самым очаровательным мультимиллионером на земле.

«Посмотрите на этих парней с Уолл-стрит, – говорил Мак-Нелл пренебрежительно, – они держат в своих руках миллионы, а их ненавидит все человечество».

Его же боготворили решительно все – от секретарш до скаковых лошадей.

За доступность, откровенность и жизнерадостность. За шарм, с которым он изящно вваливался в офис. За вечно хорошее настроение. За непосредственность, с которой он распоряжался нескончаемыми потоками сотен тысяч и миллионов долларов.

20 лет подряд Америка не без любопытства наблюдала, как Брюс Мак-Нелл сорит деньгами.

На его вечеринках можно было встретить чету Рейганов и полный набор голливудских знаменитостей, начиная с Мишель Пфайфер.

Его конюшни приносили Америке победы на интернациональных скачках.

Поместье в Калифорнии, купленное за $10 млн, дома в Малибу, Юте и Палм-Спрингс принимали толпы гостей в любой сезон и демисезон.

Частный самолет курсировал по самым невиданным маршрутам только оттого, что хозяину внезапно остро захотелось побывать на особенно шикарном рок-концерте.

Во всем этом не было ни грамма эксцентричности. Мак-Нелл тратил деньги с размахом, но во вполне простодушном народном вкусе.

Он председательствовал в правлении Национальной хоккейной лиги и превращал богом забытую команду Лос-Анджелеса в чемпиона США.

Хоккейный идол Америки Уэйн Гретцки согласился играть еще три года за Лос-Анджелес, вместо того чтобы уйти на покой, после того как Мак-Нелл предложил ему гонорар в $3 млн.

Скромный Гретцки – уникальный случай – попросил снизить сумму – до $2,25 млн. (Злые языки утверждали, что дело было не в скромности, а в налогах.)

Около 20 кинопроектов жили и проваливались на деньги Брюса Мак-Нелла.

Сам он источал неугасимую улыбку Чеширского Кота. И совершенную беззаботность.

Даже уличенный репортерами в откровенном вранье, он оставался неотразим.

Среди живописных подробностей его биографии значился диплом Оксфорда, существовавший лишь в воображении Мак-Нелла. Равно как и вымышленное сотрудничество с суперрежиссером Говардом Хьюзом и супермагнатом Гетти.

«Кто же спорит, разумеется, я несколько приукрашиваю, – немедленно соглашался Мак-Нелл.

И энергично кивал с обезоруживающей ухмылкой.

Между тем, биографии Брюса и без фантазий хватало на пару приключенческих фильмов.

О чем он, впрочем, по разным уважительным причинам не особенно распространялся.

* * *

К 18 годам он знал каждого римского императора в лицо. Исключительно по чеканным профилям на монетах.

Вообще-то таково было пожелание родителей – дабы дитя не шастало по темным улицам, его с нежного возраста приучили коллекционировать всякую ерунду и сортировать в альбомы, совершенно не предполагая в этой процедуре некий источник возможного дохода.

Но в конце беспокойных 1960–х состоятельные господа искали какой-нибудь новый способ вкладывать капиталы. Способ должен был быть компактным, надежным и по возможности элегантным.

Аукционы античных монет из весьма закрытого клуба коллекционеров превратились в поле битвы владельцев миллионных состояний.

Более всего новоявленных вкладчиков прельщало то, что все эти непонятные драхмы и динарии тоже были деньгами. Очень давно, правда, вышедшими из обращения. Зато одновременно благородными произведениями великого искусства.

Коллекционеры незамедлительно переквалифицировались в посредников. Ибо безграмотные миллионеры, разумеется, были не в состоянии отличить VI век от, к примеру, XVI. Равно как Грецию от Рима.

Еще не достигнув совершеннолетия, Мак-Нелл оборачивал по $500 тыс. в год и письменно заказывал экспонаты у известнейшего цюрихского нумизмата Лео Милденберга.

Когда он набрался смелости отправиться в Цюрих и лично представиться Милденбергу, последний был чувствительно огорошен. Ибо никак не мог постичь, что целый год высылал бесценные монеты созданию, у которого еще и борода-то толком не росла.

«Черт возьми! Знай я, сколько тебе лет, никогда в жизни не торговал бы с тобой в кредит», – только и нашелся Милденберг.

После чего, так и не оправившись от изумления, отдал Мак-Неллу на комиссию коллекцию стоимостью в $1 млн.

Брюс, потея от возбуждения и ужаса, спросил: «Что я должен подписать?» Престарелый нумизмат величественно отмахнулся: «Забудь об этом. Чего стоит твоя подпись!»

Задним числом Милденберг объяснил свой королевский жест тем, что заметил в юноше искру божью и особый нюх на истинные ценности.

Более вероятным представляется, что он почуял в пришельце отменного коммерсанта. О чем другой специалист много лет спустя говорил: «Если бы я умел торговать, как Мак-Нелл! Его можно посылать продавать живопись слепым и снег эскимосам».

Короче, Брюс действительно незамедлительно перепродал миллионный набор, заработав $100 тыс. комиссии.

Покупатель – голливудский набоб Сью Вайнтрауб, продюсер легендарного «Тарзана» – спустя короткое время помог Мак-Неллу перебраться, так сказать, в лигу А.

* * *

Дело было в 1974 году, и речь шла не просто о старинной монете.

На аукцион была выставлена самая редкая монета в мире – греческая декадрахма V века до нашей эры.

За подковообразным столом в аукционном зале Цюриха сидели 75 потенциальных покупателей, 75 лучших экспертов мира. Вайнтрауб остался в задних рядах, отведенных для посетителей.

Мак-Неллу как раз стукнуло 24 года.

Один из экспертов представлял Аристотеля Онассиса, другой – будущего президента Франции Валери Жискар д'Эстена.

Рекордная цена из тех, что когда-либо давали за одну монету, составляла в то время $100 тыс. Мак-Нелл честно предупредил Вайнтрауба, что декадрахма, по всей вероятности, этот рекорд побьет.

Меньше чем за пять минут торговли цена выросла до SF600 тыс. ($300 тыс. по тем временам).

Мак-Нелл объявил SF700 тыс. Зал завороженно смотрел на его рубашку, которая на глазах темнела от пота.

Человек Онассиса спасовал через минуту. Посредник Жискар д'Эстена произнес: «Восемьсот тысяч».

Мак-Нелл смотрел на Вайнтрауба, ожидая, что тот установит для торговли разумный предел. Вайнтрауб же беззаботно ожидал продолжения.

Мак-Нелл сделал вдох и объявил SF800 тыс.

Несколько мгновений проползли в тяжелом молчании. Представитель Жискар д'Эстена отрицательно покачал головой.

Зал аплодировал. Возможно, даже стоя.

Вайнтраубу монета обошлась примерно в $420 тыс. А Мак-Нелл за четверть часа стал «тем самым» человеком в антикварном бизнесе.

На 20 лет.

* * *

Он содержал салоны и галереи, а также собственную фирму Numismatic Fine Arts и два огромных фонда Athena Funds, которые скупали антиквариат на деньги крупных инвесторов.

Следует отметить: не всем это нравилось. К примеру, художественные эксперты крупных музеев скрежетали зубами от этих коммерческих триумфов. И разглядывали торговые каталоги Мак-Нелла с возмущением.

Против множества экспонатов в его каталогах стояли весьма скудные сведения в графе «происхождение».

Многие монеты Мак-Нелла были, как это называется на профессиональном жаргоне, «свежие».

Человеческим языком говоря, несметные сокровища его запасников представляли собой, по мнению общественности, результаты сложно организованной контрабанды из раскопок в Италии, Турции и Греции, где по понятным историческим обстоятельством проще найти древнеримские монеты, чем например, в Техасе.

Сам Мак-Нелл предпочитал, как и большинство его коллег, в этой части истории переходить в сослагательное наклонение. И излагать все дальнейшее в форме некоего невразумительного предположения.

Предположение в общих чертах выглядело следующим образом.

Вместо того чтобы выпрашивать у правительств разрешение на покупку древностей, платить чудовищные налоги и с грустью наблюдать за тем, как лучшие экземпляры перекочевывают в музейные витрины, знающий торговец покупает «оптом».

«Опт» обеспечивают местные добытчики, не затрудняющие себя ни регистрацией найденного, ни прочими формальностями.

Первый опыт в этом жанре юный Мак-Нелл провел еще в 18 лет, путешествуя по странам Средиземноморья. Он попросту положил несколько за бесценок купленных монет в карман и прошел через таможню, не возбудив решительно никакого внимания.

Правительства Турции и Италии испытывали впоследствии сильное искушение запретить ему въезд в свои страны. Но дальше тщательной проверки багажа на границе дело не заходило.

Брюс Мак-Нелл придерживался по-своему твердых правил техники безопасности.

Во-первых, его добытчики переправляли находки через границу до того, как официальные лица изыскивали возможность получить фотографии найденного.

Таким образом, даже если итальянские, к примеру, власти и желали получить свои древности назад, то не могли предъявить решительно никаких доказательств того, что древности действительно выкопали в Италии.

Во-вторых, если некое подобие официального запроса все же появлялось на свет, Мак-Нелл немедленно возвращал спорный экспонат с глубочайшими извинениями. И, разумеется, заверял от всего сердца, что не имел ни малейшего понятия о происхождении этой редкости.

(Однажды в его галерее обнаружились четыре римские мраморные плиты, за несколько месяцев до этого таинственно пропавшие из турецких раскопок. Мак-Нелл немедленно извинился и все вернул.)

Таким образом, продав за 20 лет сотни тысяч монет, ваз и статуй, многие из которых были стопроцентно сомнительными, Брюс Мак-Нелл ни разу не получил ни единой официальной претензии по поводу своей деятельности.

* * *

Самое захватывающее приключение в его карьере началось в 1978 году и растянулось на долгие годы. Оно же обозначило закат. О чем сам Мак-Нелл догадался, увы, с безнадежным опоз данием.

Он как раз зашел в свою недавно купленную конюшню при ипподроме, чтобы поглядеть на скачки. К нему подошел застенчивый мужчина, представившийся Говардом Хантом, и деликатно спросил:

– Простите, не скажете ли вы мне, каково было в античности соотношение между золотыми и серебряными монетами?

– Один к двадцати четырем, – ответил Мак-Нелл, мучительно соображая, где он видел эту фамилию – в рекламе кетчупа или в кино.

Говард Хант не производил кетчуп и не субсидировал кинопроизводство. Он был всего лишь скромным техасским нефтедобытчиком, некогда претендовавшим на титул самого богатого человека в мире.

К концу 1970–х у Ханта развилась одна чрезвычайно навязчивая идея. Он пришел к выводу, что коммунизм действительно победит. Причем если не сегодня, то завтра – уж точно.

Как и полагается деловому человеку, он трезво проанализировал все варианты развития апокалиптической катастрофы и решил, что единственным надежным капиталовложением останутся драгоценные металлы. Против которых, очевидно, и коммунизм бессилен.

Таким образом, следующим логичным вопросом Ханта к Мак-Неллу было: «Сколько вам понадобится времени и денег, чтобы собрать для меня самую большую в мире коллекцию античных монет?»

Последующие годы Мак-Нелл провел, главным образом, пополняя собрание Ханта.

Для начала он купил за $16 млн лучшую коллекцию, которую сам же и создал – коллекцию Сью Вайнтрауба. Таким образом второй раз заработав комиссионные.

Затем он разослал ассистентов оптом скупать византийские монеты. В один прекрасный день все служащие Мак-Нелла едва не вприпрыжку бегали по Лондону от одной антикварной лавки к другой, торопясь купить все в один день. Чтобы никому не пришло в голову поднять цены.

Хант, одержимый идеей монополии и контроля, мечтал монополизировать рынок античных монет.

Счет шел на десятки тысяч экземпляров.

Достигнутый эффект оказался прямо противоположным: монет на рынке становилось все больше и больше, а цены все падали. В один прекрасный момент и Хант, и Мак-Нелл очнулись и сообразили: никаких денег не хватит, чтобы скупить все (или хотя бы большую часть).

Но конъюнктура уже была радикально разрушена.

Коллекция Ханта, на которую он истратил в общей сложности $54 млн, в один прекрасный день ушла с аукциона за… $30 млн.

Бизнес самого Мак-Нелла протянул еще несколько лет.

Кончилось все пресловутой распродажей в Цюрихе. И дотошными следователями из ФБР, которые педантично объясняли Мак-Неллу, что у него была вредная привычка фальсифицировать финансовую документацию.

Разорившийся, но так и не утративший жизнерадостности 45–летний Брюс немедленно согласился сотрудничать со следствием. С той же обезоруживающей улыбкой, с которой когда-то возвращал турецким властям украденные из раскопок ценности.

Годами изучая античную культуру, он твердо усвоил банальную олимпийскую истину: главное не побеждать, главное – участвовать.

Однажды в Лос-Анджелесе

Дэвид Бегельман (David Begelman, 1921–1995)

Покончил с собой, разорившись на финансовых махинациях в киноиндустрии.

Дэвид Бегельман исходил из нехитрой посылки, что если киностудия снимет десятки фильмов, то по теории вероятности хотя бы один окажется коммерческим шедевром.

Дэвид Бегельман управлял крупнейшими голливудскими студиями и жил на широкую ногу. Правда, иногда ему нечем было платить булочнику и молочнику. Но пятидолларовая бумажка для человека, который ежедневно мыл его Rolls-Royce, у него находилась всегда.

Средних лет господин, неброско, но дорого, разумеется, одетый, появился в холле лос-анджелесского отеля Plaza Tower еще до полудня 7 августа 1995 года. Господин зарегистрировался как Брюс Ван и заплатил за свой номер около $300 наличными.

Многоопытная администрация отеля прекрасно знает, что господа, предпочитающие наличные, как правило, не любят, чтобы их тревожили.

Кроме того, водворившись в номере, господин незамедлительно водрузил на дверь табличку – «Не беспокоить». Его никто и не беспокоил.

Несколько часов спустя в вестибюль влетела взъерошенная дама и стала объяснять, что ищет своего пропавшего супруга. Портье это не особенно встревожило.

Однако дама была взбудоражена до такой степени и так настойчиво лепетала что-то о пропавшем пистолете, что портье в конце концов пришлось воспользоваться собственным ключом и навестить господина средних лет. Что, впрочем, было уже совершенно излишне.

Господин, назвавшийся Брюсом Ваном, воспользовался уединением в номере, чтобы выстрелить себе в висок.

На столе вместо традиционного прочувствованного письма лежала записка сугубо лаконичного свойства: «Мое настоящее имя – Дэвид Бегельман».

Мысль о том, что он может по ошибке сойти за неопознанного покойника, судя по всему, претила господину Бегельману до чрезвычайности.

* * *

Продюсера Дэвида Бегельмана знал весь Голливуд. Правда, не с самой лучшей стороны.

За два года – с 1977 по 1979–й – он успел побывать президентом ведущей кинокомпании мира, Columbia Pictures. И следует отметить, оставил по себе весьма противоречивые воспоминания.

С одной стороны, его приход внес в дела приятное оживление. Коридоры студии наводнились деловой суетой, любезные секретарши так и сновали туда-сюда. Кабинет шефа заполнился элегантной мебелью. Совещания со спонсорами и кредиторами прямо-таки наезжали друг на друга.

Columbia Pictures не без его посредства произвела на свет суперхит «Близкие контакты третьего рода». Что спасло ее от вплотную подступившего разорения.

С другой же стороны, о Бегельмане ходили слухи.

Поговаривали, что его деловые методы, как бы это выразиться… ну, небезупречны, одним словом.

Сам Бегельман был созданием на редкость беззаботным.

И продолжал собирать необъятные вечеринки на своей вилле в Беверли Хиллз, даже когда у него на столе лежала свеженькая судебная повестка.

Калифорнийская прокуратура с неизъяснимым упорством выясняла у главы голливудского кинопроизводства, куда подевались деньги, которые, судя по ведомости, были выписаны некоторым актерам и сценаристам Columbia Pictures.

Вероятно, никакого вразумительного объяснения у легкомысленного продюсера припасено не было, поскольку его адвокат с большим трудом отвоевал своего клиента, добившись условного тюремного заключения. Которое Бегельман отсиживал уже… в кресле президента United Artists, второго голливудского суперколосса.

Здесь он задержался на три года, не прославившись, впрочем, ничем, кроме масштабно задуманных, но провалившихся фильмов.

Сменивший его на посту президента United Artists Франк Ротман по иронии судьбы был тем самым адвокатом, который спас Бегельмана от тюрьмы.

Напоследок он оказал бывшему клиенту неоценимую услугу: Ротман свел Бегельмана с Брюсом Мак-Неллом.

Мак-Нелл – молодой человек с повадками херувима – к тому моменту обитал в собственном поместье, где-то на голливудских холмах, и предавался коллекционированию дорогостоящих автомобилей. Источником его нешуточных доходов была, судя по всему, контрабанда.

Брюс много лет снабжал голливудских коллекционеров античными монетами и безделушками из археологических раскопок. Ему лично это ничего не стоило. Или почти ничего.

Монетки, вазочки и прочий глиняно-медный вздор он получал за бесценок. Из Греции, Турции и Италии, где подобного античного добра в избытке. И если из раскопок пропадет килограмм-другой – никто не спохватится.

Проблемы с американской таможней Брюс решал какими-то одному ему известными методами.

Искусство вообще и кинематограф в частности интересовали Мак-Нелла в степени скорее незначительной. Но, во-первых, он все же проживал не где-нибудь, а в Голливуде. Во-вторых, кинопроизводство – процесс для сообразительного бизнесмена привлекательный до чрезвычайности.

Ибо внушительные суммы, полученные в кредит под очередной сценарий, имеют тенденцию как бы бесследно растворяться во множестве граф сметы, в непредвиденных расходах, в неформальных выплатах. Пока же дело дойдет до подсчета убытков – глядишь, следующий сценарий уже на подходе.

Кроме того, у Брюса был знакомый миллиардер, горевший желанием инвестировать капиталы в киноиндустрию. Правда, миллиардером он, при ближайшем рассмотрении, оказался бывшим.

С появлением Бегельмана у Мак-Нелла оказался и собственный кинематографист – крепкий, что называется, производственник.

Продюсер с подмоченной репутацией, прогоревший нефтяной магнат и торговец древностями сомнительного происхождения отправились штурмовать Голливуд.

Для чего основали киностудию Sherwood Productions.

Жалования Бегельману положили $550 тыс. в год.

* * *

Денег у покорителей Голливуда было, разумеется, в обрез. Зато оба главных компаньона были совершенно неотразимы в своем даровании просить взаймы. И знали, что главное в их деле – произвести достойное впечатление.

Так что весь начальный капитал, спонсированный бывшим миллиардером, ушел на создание имиджа.

Обнаружив, что в штате компании состоят лишь пять человек, Бегельман немедленно нанял еще двадцать пять.

Офис Sherwood, прекрасно размещавшийся в одной комнате, сначала расползся на пол-этажа, затем занял и целый дом.

Бюджет первого фильма с $6 млн вырос до $8 млн буквально за пару дней.

Меньше чем за год декорация под названием Sherwood Productions была сооружена и излучала великолепие.

В мае 1983 года на Каннском кинофестивале Бегельман пригласил самых многообещающих инвесторов на арендованную яхту для участия в вечеринке.

Впрочем, хозяева Sherwood не столько веселились, сколько ловили удобный момент для осуществления одного деликатного предприятия.

В минуту самого бурного веселья Мак-Нелл увлек в укромный уголок одного невзрачного гостя. И о чем-то коротко переговорил с ним. После чего из его рук в карман неизвестного перекочевал обольстительного вида толстенький бумажный конвертик.

Невзрачный господин был сравнительно влиятельным сотрудником известного банка Credit Lionnais. А конвертик, как позже не вполне определенно формулировали различные судебные инстанции, «содержал весьма существенную сумму в американской валюте».

Непосредственно вслед за этим небольшим приключением, не привлекшим к себе решительно никакого внимания, Credit Lionnais открыл кредитную линию для кинокомпании Бегельмана и Мак-Нелла.

Деньги в конвертике, разумеется, не были гарантийным взносом киностудии. Они предназначались только и исключительно для доброжелательного банковского служащего.

После этого дела студии некоторое время шли прекрасно.

Иллюзионистская техника – демонстрировать чужие деньги, выдавая их как бы за свои, и получать новые кредиты под залог прежних – в последней трети XX века функционировала не менее успешно, нежели в каком-нибудь наивном XVIII.

В азарте Бегельман создал еще одну кинокомпанию – Gladden Entertainment, и его визитная карточка стала выглядеть еще внушительнее.

С кредитом от Credit Lionnais Бегельман без особого труда добился контракта со студией XX Century Fox. Последняя брала на себя распространение и прокат продукции Sherwood и Gladden Entertainment.

А с контрактом от XX Century Fox он так же незамедлительно отправился в следующий банк и получил кредит еще на $20 млн.

Однажды компаньонов все же спросили, как обстоят дела с их личной платежеспособностью. Мак-Нелл, не колеблясь, подписал некую бумагу, будто он является владельцем уникальной коллекции редкостей стоимостью в $20 млн.

Соврал. Никакой коллекции у него, разумеется, не было.

* * *

Столь вдохновенно разыгранная киноэпопея имела лишь одну уязвимую сторону. Рано или поздно, но кредиты все же следовало возвращать.

Дэвид Бегельман исходил из нехитрой посылки, что если киностудия снимет десятки фильмов, то по теории вероятности хотя бы один окажется коммерческим шедевром и «сделает кассу».

Наивная вера в силу искусства в конце концов и стоила ему жизни.

Реальные убытки кинокомпании уже в 1986 году составили около $20 млн. Однако проценты по старым кредитам аккуратно выплачивались из кредитов новых.

Схема эта – с некоторыми перебоями – работала до самого начала 1990–х.

В 1990 году Бегельман был вынужден за $2 млн заложить свою калифорнийскую виллу.

Памятуя заповедь собственного производства, что главное – сохранять видимость, он по-прежнему вел себя так, будто был единоличным владельцем алмазных копей Африки.

Кроме того, он на самом деле и совершенно беззаветно любил красивую жизнь. И вероятно, никогда не понимал, почему, собственно, расходы не должны превышать доходов.

Его очередная свадьба состоялась в 1990 году. 125 гостей были двумя самолетами доставлены в Лас-Вегас, где Бегельман забронировал отель Caesars Palace.

Вдобавок к ключам от номера Бегельман лично вручал каждому гостю подарок – небольшую кожаную сумочку, набитую жетонами для игры в казино.

Если этот человек намеревался произвести впечатление, видит Бог, ему это удавалось.

Вслед за бракосочетанием Бегельман провернул последнее – самое, впрочем, неудачное – финансовое мероприятие в своей жизни.

Единственным действительно прибыльным созданием в его кинопроизводстве по-прежнему оставался самый первый фильм Sherwood Productions: «Blame it on Rio». Но, к сожалению, ровно половину доходов от проката фильма Бегельман обязан был выплачивать некоему Сиднею Киммелу.

Киммел, завсегдатай форбсовского списка «400 самых богатых американцев», еще в 1982 году вложил недостающие $3 млн в производство.

Лучше бы Бегельману было не ссориться с Киммелом.

По своей привычке не слишком серьезно относиться к финансовым документам Бегельман попросту расписал доходы от проката «Blame it on Rio» в доходы от трех других фильмов. К которым Киммел не имел решительно никакого отношения.

Надо сказать, Киммел, будучи чрезвычайно занятым человеком, ничего не заметил.

В 1993 году Бегельман решил, что неразумно будет не воспользоваться рассеянностью миллионера еще разок.

И предложил Киммелу инвестировать ежегодно по $2 млн (а в общей сложности $10 млн за пять лет) в кинопроизводство Gladden Entertainment.

В качестве второго партнера выступал все тот же Мак-Нелл, который с важным видом подтвердил Киммелу, что вкладывает в это предприятие аж $35 млн.

Так как денег у него в принципе не было – он мог с легкой душой обещать и $135 млн.

Киммел перевел $2 млн на счет Gladden Entertainment, откуда они исчезли уже на следующий день, перекочевав на личные счета Бегельмана.

После этого Бегельман позвонил своему незадачливому инвестору и сообщил, что у второго партнера (читай Мак-Нелла) возникли финансовые сложности. Не желает ли господин Киммел увеличить свой пай еще на несколько миллионов?

Господин Киммел, неприятно удивленный, пообещал подумать. А подумав, связался с ФБР.

С этого момента жизнь Дэвида Бегельмана потеряла какую бы то ни было привлекательность. Весь 1994 год и первую половину 1995 года он провел в окружении финансовой полиции, совавшей нос в его счета, кассовые книги, приватную жизнь и карманные расходы.

Ему пришлось давать показания и занимать деньги у друзей, чтобы расплатиться хотя бы с частью личных долгов.

К лету 1995 года Бегельман осознал, что на весь остаток своих лет приговорен к жизни мелкого должника. Существование между тюремной камерой и кабинетами адвокатов не имело для него ни малейшей привлекательности.

Из всех развлечений на этом свете у него не осталось даже самого последнего – весной 1995 года его исключили из покерного клуба голливудской элиты.

Ибо даже его карточные долги составили около $300 тыс. в год.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю