355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Wim Van Drongelen » Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств » Текст книги (страница 14)
Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 16:11

Текст книги "Банкротства и разорения мирового масштаба. Истории финансовых крахов крупнейших состояний, корпораций и целых государств"


Автор книги: Wim Van Drongelen


Жанр:

   

Публицистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

В том же 1932 году в Европе рухнула империя шведа Ивара Крюгера, которого называли спичечным королем. Семье Крюгера принадлежала небольшая спичечная фабрика, но карьера будущего короля началась не со спичек, а с железобетонных блоков. В 1908 году Крюгер основал строительную фирму Kreuger & Toll, которая впервые в Швеции начала использовать железобетонные конструкции. Но когда на семейной фабрике начались проблемы, Крюгер переключился на спички. К 1917 году он скупил всю спичечную промышленность Швеции, а вскоре начал скупать конкурентов в Норвегии и Финляндии. В 1923 году Крюгер смог создать грандиозную International Match Corporation, то есть Международную спичечную корпорацию, с предприятиями по всему миру. Эта корпорация производила 75 % всех спичек планеты, так что деньги капали в карман Ивара Крюгера почти всякий раз, как кто-нибудь прикуривал сигарету. Всего в его империю входило более 200 компаний в Европе и Америке. Его бизнес оценивался в 30 млрд шведских крон, что сегодня соответствует примерно $100 млрд.

Спичечный король жил по-королевски. Ему принадлежало несколько особняков и несколько яхт, на которых он катал звезд тогдашнего кино Мэри Пикфорд и Грету Гарбо. Однако Великая депрессия не обошла стороной и его. Начало депрессии Крюгер воспринял как шанс упрочить свою монополию. Он начал давать крупные кредиты европейским правительствам, выторговывая у них новые льготы. Так, в 1929 году он одолжил Румынии $28 млн в обмен на монополию спичечной торговли. Вскоре, правда, выяснилось, что возвращать кредиты ему никто не собирается, а приобретенные льготы не стоят затраченных сумм. В конце концов, люди экономили теперь даже на спичках, и продажи начали падать. 12 марта 1932 года Ивар Крюгер застрелился в номере парижского отеля. После его смерти выяснилось, что он был фактическим банкротом. Его предприятия стоили меньше, чем он утверждал, долги были огромны, а вместо прибыли имелись колоссальные убытки.

* * *

Великие банкротства начала 1930–х годов многому научили и правительства, и самих предпринимателей. В США, например, под впечатлением от краха Инсулла был принят ряд законов, регулировавших торговлю акциями. Стало меняться также отношение к банкротствам. После депрессии деловые круги относились к банкротам без прежнего снобизма, поскольку каждый знал, что от сумы лучше не зарекаться. Некоторым предпринимателям теперь позволялось банкротиться по два раза и больше. Так произошло, например, с германским предпринимателем Гуго Стиннесом-младшим, который развалил семейное дело дважды – в 1925 и 1963 годах. Его отец был воистину легендарной личностью. Начав с угольных шахт и небольших металлургических заводов, старший Гуго Стиннес к концу Первой мировой войны был фактическим хозяином экономики Германии. В его империю входило порядка 4,5 тыс. отдельных компаний, работавших в самых разных областях германской экономики. Одних заводов ему принадлежало более 3 тыс., а ведь были еще пароходства, шахты, газеты и многое другое. Всего на предприятиях Стиннеса работало более 600 тыс. человек. Но в апреле 1924 года Стиннес внезапно умер, и его империя перешла в руки его сыновей Гуго-младшего и Отто и стала стремительно распадаться. В 1925 году она была почти полностью распродана банками за долги. Несмотря на крах семейного дела, Гуго Стиннес-младший сумел привлечь американских инвесторов и основать новую компанию – Hugo Stinnes. Ее-то он и обанкротил в 1963 году, когда попытался по примеру отца скупать все понравившиеся компании. Не все приобретенные активы оказались прибыльными, и карьера Стиннеса-младшего закончилась невыплаченным долгом в размере $4,5 млн.

Но самые значительные изменения в мире банкротств произошли в США в 1978 году, когда конгресс принял новый закон о несостоятельности. Он существенно упрощал процедуру банкротства для корпораций, которые теперь могли отделаться от большей части своих долгов ценой реструктуризации. Поскольку в ходе реструктуризации фирма может закрыть нерентабельные производства, сократить штаты без серьезного сопротивления профсоюзов, получить не только отсрочку по долгам, но даже новые кредиты, такое банкротство многими стало рассматриваться как хорошая возможность поправить дела. По словам одного из американских специалистов, «акт 1978 года изменил все»: «Раньше корпоративное банкротство было чем-то вроде гетто, которое приличные фирмы обходили десятой дорогой. Банкротство было уделом всякой мелочи… Крупные корпорации не банкротились, в 1970–е годы, например, было только два крупных корпоративных банкротства… Но акт 1978 года сделал банкротства приемлемой практикой. До 1978 года в большинстве крупных фирм не было отдела по банкротствам, а после почти в каждой компании появились группы по банкротствам и реструктуризации».

Процедура личного банкротства тоже упростилась. Более того, закон от 1978 года запрещал дискриминацию при найме на работу лиц, когда-либо объявлявших о своей финансовой несостоятельности. Подобные акты были впоследствии приняты и в других развитых странах, и эра массовых банкротств началась. Количество банкротств стало расти год от года. Если в 1994 году в США имело место 837 797 банкротств, то в 2002 году их было уже 1 547 669, а в 2003 году – на 100 тыс. больше.

Крупные бизнесмены теперь банкротились с завидной регулярностью. Знаменитый американский миллиардер Дональд Трамп, которому принадлежат несколько казино, банкротился дважды – в 1992 и 2004 годах. Столько же раз банкротилась известная сеть ресторанов Planet Hollywood, имевшая свои заведения во многих городах мира, включая Москву. Сеть была создана в 1991 году Арнольдом Шварценеггером, Брюсом Уиллисом и Сильвестром Сталлоне. Но в 1999 году компания обанкротилась и в соответствии с законом от 1978 года приступила к реструктуризации, то есть закрыла половину своих ресторанов и отказалась от части долгов. Но в 2001 году она вновь обанкротилась, свалив вину на нью-йоркские теракты. И все же Planet Hollywood существует до сих пор и исчезать не собирается. Словом, банкротство теперь влечет за собой тяжелые последствия лишь для откровенных мошенников, каковыми были, например, менеджеры Enron. Сейчас в связи с кризисом платежей, охватившим США, все громче звучат призывы вернуться к прежним временам и даже восстановить долговые тюрьмы. Но вряд ли такое возвращение состоится в обозримом будущем. Уж слишком удобной штукой стали эти банкротства.

Должники и кредиторы

Как получить долг с человека, который не собирается его возвращать, люди задумались, как только начали давать друг другу взаймы. Даже в самых древних обществах считалось, что имущество нерасплатившегося подлежит изъятию в пользу заимодавца. При этом сами нерадивые должники далеко не всегда горели желанием расставаться со своим добром, а потому кредиторам порой приходилось применять к ним весьма суровые меры воздействия. Однако уже в XIX веке западная цивилизация отказалась от практики силового давления на должников, а 90 лет назад Верховный суд США постановил, что банкрот имеет право начать жизнь с чистого листа. Между тем жестокие разборки из-за долгов неофициально практикуются до сих пор.

Холодные подвалы, розги, колодки, дыба – вот далеко не полный перечень инструментов, которыми в разные века работали с должниками, не желавшими расплачиваться по своим обязательствам. Поскольку люди обычно не склонны отдавать свое имущество по доброй воле, взыскание долгов нередко превращалось в кровавую драму. Причем в те времена, когда государство не лезло в частную жизнь населения, насилие друг над другом творили сами граждане. Когда же государство начинало вмешиваться во взаимоотношения должника и кредитора, общество начинало обвинять его в излишней жестокости, после чего выколачивание долгов вновь становилось уделом частных лиц.

В древности сил у государства обычно хватало на то, чтобы сочинять устрашающие законы против неплательщиков, но вот проследить за их исполнением власть могла далеко не всегда. Еще в древней Ассирии (современный Ирак) существовал обычай, согласно которому должник должен был в качестве залога отдавать во власть кредитору кого-нибудь из своих домочадцев. Ассирийский закон гласил: «Если ассириец или ассирийка, живущие в доме человека в качестве залога, были взяты за полную цену, то заимодавец может их бить, таскать за волосы, калечить или прокалывать их уши». Впрочем, по ассирийским меркам закон был не так уж и жесток, поскольку за простое недоносительство на «блудницу», которая посмела покрыть себе голову платком, как замужняя женщина, полагалась следующая кара: «Этому человеку (недоносителю. – Ред.) должно дать 50 палочных ударов, донесший на него может забрать его одежду, ему должно проткнуть уши, пропустить через них веревку и завязать ее на его затылке, и в течение месяца он должен исполнять царскую работу».

Римляне, чья правовая система лежит в основе законодательства многих современных стран, недалеко ушли от кровожадных ассирийцев. Законы Двенадцати Таблиц, по которым граждане Вечного города жили в V веке до нашей эры, давали судьям недвусмысленные инструкции: «Если должник не выполнил судебного решения и никто не освободил его от ответственности при судоговорении, пусть истец ведет его к себе и наложит на него колодки или оковы». Должник должен был сидеть в колодках 60 дней, в течение которых ему трижды делалось публичное предложение вернуть долг. Если же этого не происходило, колодника ждала незавидная судьба: «В третий базарный день пусть разрубят должника на части. Если отсекут больше или меньше, то пусть это не будет вменено им в вину».

Между тем исполнять эти законы было практически некому – кредитор должен был чуть ли не собственноручно протыкать уши заложникам и кромсать тела должников. Естественно, более выгодным было положение тех заимодавцев, которые могли позволить себе нанять штат специалистов по силовому воздействию.

В некоторых случаях власть и вовсе самоустранялась от дела выколачивания долгов, предоставляя подданным улаживать конфликты частным порядком. Так, однажды на заре Средневековья викинг по имени Гуннлауг оказался втянутым в весьма неприятную историю. Как-то к Гуннлаугу подошли трое, и самый крупный из них, который «был высок ростом и силен» попросил у викинга «взаймы». Гуннлауг не посмел отказать – дал денег, после чего пошел жаловаться на хулиганов к своему конунгу (королю). Тот, если верить древней саге, сказал просителю следующее: «Тебе не повезло. Это очень плохой человек – известный разбойник… Не связывайся с ним». Тем не менее конунг Гуннлаугу помог – вручил меч для схватки с бандитом. Викинг вызвал должника на бой и убил его.

Поскольку далеко не все средневековые кредиторы владели мечом так же хорошо, как Гуннлауг, им приходилось искать другие способы воздействия на недобросовестных должников. Иногда, чтобы добиться своего, заимодавцу было достаточно вывести заемщика из душевного равновесия настойчивыми просьбами вернуть деньги. Английский монах, трудившийся в XII веке над историей аббатства Эдмундсбери, сообщает, что настоятель неразумными тратами довел этот монастырь до финансовой зависимости. Как пишет монах, привычка жить в кредит «распространилась сверху донизу, от старших к подчиненным. И было так, что любой в монастыре, кто обладал собственной печатью, тоже залезал в долги». В долг брали все, от аббата до келаря, причем залогом служила драгоценная церковная утварь. В роли же кредиторов выступали Бенедикт по прозвищу Еврей из Норвича, Исаак – сын рабби Йоси и другие ростовщики. У кредиторов не было реальных рычагов давления на монастырь, к тому же связываться с христианским церковным инвентарем в качестве залога евреям было просто опасно. Поэтому ростовщики принялись донимать аббата бесконечными напоминаниями о том, что надо платить. «С тех пор, куда бы аббат ни шел, всюду за ним следовали как евреи, так и христиане, требуя расплаты по долгам. И так они беспокоили аббата и в такое замешательство они привели его, что потерял он сон, побледнел и исхудал. И тогда он сказал: „Не будет покоя моей душе, пока я не увижу, что долги мои выплачены“», – сообщает летописец.

Монастырь действительно расплатился, но в иных случаях, бывало, дело приобретало совсем другой оборот. Почти через 20 лет после описанных событий, в марте 1190 года, жители Йорка, которым надоело платить проценты ростовщикам, принялись избивать еврейское население города и жечь долговые книги. Окрестные дворяне, которые тоже имели долги, присоединились к горожанам. Йоркские евреи затворились в башне и держали осаду, пока хватало сил. Когда положение стало безнадежным, почти все осажденные предпочли покончить с собой, а те, кто попал в руки осаждавшим, были преданы мучительной смерти.

Особенно тяжело было получить причитающееся, если в роли должника оказывалась знатная или даже коронованная особа. К примеру, в XIV веке богатая предпринимательница Роза из Бурфорда, которая поставляла во Францию английскую шерсть, подала в суд на английского короля Эдуарда II, который занял деньги у ее мужа и не спешил отдавать. Роза судилась с королем несколько раз без какого-либо успеха, но сама ситуация явно становилась скандальной. В итоге Роза придумала способ, как монарху сохранить лицо – получила вместо денег таможенные послабления для своего бизнеса. Однако далеко не всегда представлялось возможным подать на короля в суд. Так, в XVI веке король Испании Филипп II трижды объявлял страну банкротом, ставя на грань разорения кредиторов – богатейшие банкирские дома Европы.

* * *

В Московском государстве интересы кредиторов защищались, в сущности, так же, как и в Европе, то есть усилиями самих кредиторов. Если у истца хватало личных связей и денег на взятки судьям, должника ждал правеж – процедура, в ходе которой долги выбивались в буквальном смысле этого слова. Осужденного привязывали к столбу на базарной площади и били палками по икрам день за днем, пока тот не согласится заплатить. О том, как происходил правеж во времена Ивана Грозного, подробно рассказал немецкий авантюрист Генрих Штаден, который за годы пребывания в России успел поторговать вином, послужить опричником и даже сколотить банду, вместе с которой он предавался грабежу в окрестностях своего поместья. Однажды слуга Штадена продал стрельцу вино, точнее, взял в качестве залога форменный кафтан, поскольку денег у стрельца не оказалось. Потом покупатель куда-то пропал, и его сослуживцы потащили Штадена со слугой на боярский суд. В роли обвинителя выступал стрелецкий голова, который, потрясая конфискованным кафтаном, заявил: «На этом дворе убит стрелец. Великий князь не хочет терять своего: у стрельца было золота и денег на 60 рублей. Прикажите ему возвратить эти деньги!» Суд признал немца виновным. «Я должен был заплатить, – пишет Штаден. – Остальные стрельцы радовались этому и немедля хотели взять меня на правеж и бить меня палками по ногам. Но бояре сказали: „Не бейте! Оставьте его, пока он не принесет денег“». Штаден поспешил заплатить, а стрелецкий голова даже расстроился, что потребовал слишком мало денег: «Я должен был искать целую тысячу!»

В другой раз Генрих Штаден сам оказался в роли истца и уж тут учинил правеж по всем правилам. Однажды во время чумы в деревне Штадена умер крестьянин со всеми своими домочадцами. Пока сам немец находился в Москве, добро умершего захватил зажиточный крестьянин Митя Лыкошин, который объявил себя единственным законным наследником на том основании, что умершая вместе с крестьянином жена была его тайной любовницей. Услышав о таком самоуправстве, Штаден решил, что Лыкошин отныне является его должником. Обиженный немецкий опричник направил своим приказчикам инструкции, как поступить с нахалом: «Я приказал жестоко бить его на торгу в городе Старице с тем, чтобы он дал мне по себе поруку… А у него было еще и мое имущество, и я действовал так, чтобы вместе с моим добром получить и его. Он же упорствовал, не желая отдавать ни своего, ни моего. Тогда его заковали в железа, залили их свинцом и отправили его в Москву». В столице Лыкошина ежедневно «правили» на торговой площади, причем несчастный находился в полной власти своих палачей днем и ночью – по выражению Штадена, «при них он был и слугой, и служанкой». В итоге состоялся суд, и должника выдали опричнику в качестве холопа. Для начала Штаден отдал Лыкошина своей дворне, которая подвергала его ежедневным избиениям и издевательствам. Чтобы узник не наложил на себя руки, Штаден велел надеть на него «шейные железа с цепью в сажень длины, так что цепь затягивалась узлом и ночью он мог лежать, а днем сидеть или стоять, и такие ручные железа, что обе руки можно было запереть вместе». Каждое утро с Лыкошина снимали оковы и вели на площадь, где продолжался правеж. Впрочем, опричник приказал бить его не слишком сильно, чтобы не умер. Между тем Лыкошин держался молодцом и совершенно не собирался отдавать вымогателю свое имущество.

Несмотря на все труды, Штаден так и не смог получить 260 рублей, которые требовал с крестьянина. Лыкошину помог случай: одному из друзей Штадена, тоже немцу, срочно понадобилось окно на границе, чтобы покинуть гостеприимную Московию. Штаден подарил своему приятелю двух лошадей, 10 рублей, которые все же вытряс из своего узника, и самого Лыкошина в придачу. Несмотря на отбитые ноги, стойкий крестьянин сумел благополучно вывести беглеца в Германию.

Впрочем, удалой опричник вовсе не опечалился, что денег не получил, поскольку морально был полностью удовлетворен. Должников было принято истязать не столько для того, чтобы они заплатили деньги, которых у них, как правило, не было, – главное, чтобы другие боялись. Смысл правежа русская юридическая мысль сформулировала позднее. В Соборном уложении 1649 года прямо говорилось, что осужденного следует бить «на правеже безо всякие пощады не для того, что на нем те достальные деньги взять, а для того, чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать».

* * *

Средние века закончились блестящей эпохой всемогущих королей и серых кардиналов, и вместе с сильной центральной властью на смену частным застенкам пришли государственные казематы, где должники должны были содержаться до тех пор, пока их долг не будет выплачен или прощен. Настало время долговых тюрем, или долговых ям, как эти заведения называли в России. Так государство наконец избавило своих подданных от печальной необходимости калечить друг друга, однако впоследствии возникла другая проблема: население стало считать государство источником жестокости по отношению к проштрафившимся должникам.

Положение человека, попавшего в долговую тюрьму, было тем более печальным, что подобное заключение было бессрочным и дату освобождения кредитор устанавливал по своему желанию. По сути, долговые тюрьмы были теми же частными застенками, только сданными в управление государству, поскольку заключенные содержались в них обычно за счет своих кредиторов, которые были готовы нести подобные расходы, лишь бы «иным неповадно было» просрочивать платежи.

Впрочем, существовали способы покинуть тюрьму без согласия заимодавца. В 1705 году в упомянутом уже Йорке была построена долговая тюрьма, которая сразу же стала предметом гордости городских властей. Известный сторонник исправления нравов путем изоляции от общества Даниель Дефо восторженно писал, что это «самая внушительная и совершенная тюрьма во всем королевстве, если не во всей Европе, которая столь же превосходна внутри, сколь благородна снаружи». В йоркских тюрьмах существовал обычай отпускать на волю всякого, кто согласится исполнять обязанности палача, и заключенные должники тоже порой брались за это дело. Последним заключенным йоркской долговой тюрьмы, подвизавшимся палачом, был некто Томас Аскерн, который в 1856 году вызвался повесить человека, убившего свою жену. Работать Аскерну пришлось в знакомых местах, поскольку место казни располагалось как раз возле долговой тюрьмы. За свою карьеру бывший должник отправил на тот свет девять человек.

Обитателям долговых узилищ порой удавалось вырваться на свежий воздух и менее зловещим способом. Иногда тюремная администрация отпускала таких заключенных на заработки. Так, в 1786 году нью-йоркская газета сообщала, что «Джон Генри, один из менеджеров театра, отослал шерифу $100 штрафа за то, что использовал заключенных, осужденных за долги».

Отсидка в долговой яме не была уделом представителей низших классов. Напротив, яма была вечным пугалом для отчаянных коммерсантов и расточительных дворян. В 1798 году в долговую тюрьму Филадельфии был помещен бизнесмен Роберт Моррис, разорившийся на спекуляции землей. Американский суд не учел, что Моррис, вероятно, смог бы расплатиться с долгами, если бы во время войны за независимость США не потратил значительную часть своего состояния на поддержку армии Джорджа Вашингтона. Фактически без Морриса, который был одним из главных финансистов американской революции, страна под названием США могла бы и не появиться на карте. Моррис просидел в тюрьме четыре года.

О том, что представляла собой долговая яма в Москве, писал Владимир Гиляровский. По его словам, москвичи относились к узникам ямы с большим сочувствием. Солдат, охранявший тюрьму, говорил Гиляровскому: «Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых и вместо того, чтобы работать ему да, может, работой на ноги подняться, годами держат его зря за решеткой. Сидел вот молодой человек – только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал… Сидит такой у нас один, и приходит к нему жена и дети, мал мала меньше… Слез-то, слез-то сколько!.. Просят смотрителя отпустить его на праздник, в ногах валяются…» По словам Гиляровского, некоторые кредиторы издевались над узниками особенно жестоко, внезапно прекращая оплачивать содержание заключенных. Должников тотчас выпускали из ямы, и они счастливые возвращались домой. Однако, стоило такому освобожденцу устроиться на работу, как администрация долговой тюрьмы получала деньги на его содержание, и несчастного вновь водворяли на нары.

Ужас перед долговой ямой держал в напряжении не только русских купцов, но и творческую интеллигенцию. Не миновал ямы известный критик и поэт Аполлон Григорьев, друг Фета, автор бессмертного романса о «подруге семиструнной» и столь же бессмертного откровения, что Пушкин – «это наше все». Его главной проблемой была безудержная любовь к мотовству и цыганским песнопениям при хроническом отсутствии денег. Как и подобает истинному поэту, Григорьев прозорливо предчувствовал свою судьбу, периодически делая в дневнике соответствующие записи: «Дела мои по службе идут плохо – и странно! Чем хуже делается, тем больше предаюсь я безумной беспечности… Долги мои растут страшно и безнадежно». Другая запись гласила: «Долги растут, растут и растут… На все это я смотрю с беспечностью фаталиста». Кредиторы не разделяли беспечности должника и упекли его в тюрьму. Григорьева выкупила на свободу богатая генеральская жена, баловавшаяся литературой, но через четыре дня после освобождения поэт скончался.

Другая окололитературная история с ямой обернулась общественным скандалом. Поэтесса и переводчица Каролина Яниш была одной из самых ярких литературных звезд Москвы первой половины XIX века, а также счастливой обладательницей немалого состояния. Ее муж Николай Павлов тоже был писателем, к тому же имел репутацию завзятого либерала. К несчастью, Павлов не мыслил жизни без карточного стола и спустил деньги жены за рекордно короткий срок. В отместку Яниш подала на мужа в суд и в 1852 году посадила его в долговую яму. Случись это лет на двадцать позже, поэтесса могла бы стать знаменем нарождавшегося феминизма, однако времена были еще не те, и она, став светским изгоем, навсегда покинула Россию. Публика не простила Яниш того, что она упекла за решетку либерала.

Вполне объяснимо, что долговая яма стала одним из самых непопулярных общественных институтов. В течение XIX века страны, считавшие себя цивилизованными, отказались от этого метода выбивания долгов. Отказалась от ямы и Россия – в 1879 году. Теперь прогрессивная часть человечества считала, что человек в условиях рынка должен рисковать только своим имуществом, а не свободой или здоровьем. Между тем кредиторы все так же хотели иметь возможность вернуть свои деньги, а должники все так же не всегда оказывались добросовестными.

* * *

Мало того, что государство перестало истязать несостоятельных должников, – сами должники оказались под защитой законов о личном банкротстве. Новую западную философию ясно выразил Верховный суд США, постановивший в 1915 году, что целью личных банкротств является предоставление должнику шанса «начать заново, будучи свободным от обязательств и ответственности, связанных с неудачами в бизнесе».

Вместе с тем институт правежа сохранился, переместившись из легальной сферы в мир криминала. В ХХ веке в разных странах гангстеры всех мастей использовали для получения долгов тазики с цементом, бейсбольные биты, раскаленные утюги и прочие предметы домашнего обихода, дабы не дать заемщикам окончательно расслабиться. Так благодаря гуманным соображениям законодателей удовлетворение кредиторов вновь стало частным делом самих кредиторов, как это было во времена викингов и опричников.

Однако далеко не каждый заимодавец готов связываться с бандитами, а потому на Западе уже в начале ХХ века расцвел бизнес на легальном выбивании долгов. Сегодня стандартной формой заработка агентств по сбору долгов является доля взысканной суммы, обычно от 12 % до 25 %. Иногда такие агентства полностью выкупают у кредиторов их права и действуют уже от своего имени. Методы их работы при этом мало отличаются от тех, что применялись средневековыми ростовщиками в отношении запутавшегося в долгах аббата: должника изводят звонками до тех пор, пока он не решит, что уж лучше заплатить, чем продолжать бегать от телефона. Современный американский борец за права потребителей Бад Хиббс так описывает их методы: «У большинства фирм-сборщиков из тех, с кем мне приходилось иметь дело, развит синдром „большого босса“. Они почти всегда стараются поразить вас титулами вроде „главный юридический консультант поверенного Смита“ или сразу стараются запугать вас, говоря, например: „Бумаги на вас уже направлены в суд“. Или вот мое любимое: „У нас нет времени с вами нянчиться. Так вы будете сегодня платить или нет?“». Хиббс также приводит факты, когда один и тот же сборщик представлялся по телефону то поверенным, то следователем, то агентом, не имея при этом никаких прав на подобные титулы. Ни один такой «агент» в действительности не может даже подать на должника в суд, по крайней мере пока его агентство не выкупило долг.

Гуманное отношение к должникам и расцвет индустрии кредитных карт на Западе привели в последние два десятилетия к быстрому росту личных долгов населения и к такому же быстрому росту количества личных банкротств. «У нас теперь нет долговых тюрем, – сокрушается лондонская Times от 30 мая 2005 года. – Фактически правительство, меняя правила, сделало так, что банкротство перестало быть постыдным делом: банкроты… уже через шесть лет после своего банкротства очищают от него свою кредитную историю. Стоит ли удивляться, что число личных банкротств ежегодно вырастает на 30 %!»

Примерно такая же картина наблюдается и по другую сторону Атлантики, где республиканцы уже всерьез обсуждают возможность восстановления системы долговых тюрем. В апреле Джордж Буш подписал закон, который ужесточает требования к тем гражданам, которые решили отделаться от кредиторов, объявив о личном банкротстве.

В свою очередь, противники республиканцев предлагают решение проблемы, которое пока еще выглядит невинной шуткой: «Не пора ли подумать о чем-нибудь новеньком – например, о тюрьмах для кредиторов? Почему бы не посадить под замок сотрудника банка, который оформит дурацкий кредит?» Так или иначе, о некоторых древних формах взаимоотношений заимодавца и должника нам, вероятно, еще придется вспомнить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю