Текст книги "Искушение святой троицы"

Автор книги: Вячеслав Касьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

– Ах! – печально сказал Слава, глядя на серый туман, сгустившийся за окном. – Когда на улице туман, мне это нравится. Он такой – как, блин, это сказать? – такой глючный и прикольный. Когда идешь по городу утром и там туман, так очень необычно все становится. Даже кажется, что он увеличивает расстояния, потому что если видишь что-то в тумане, то оно становится такое размытое, плохо видное, как будто находится очень далеко. А в обычный день смотришь – тот же самый дом оказывается совсем рядом. Мне интересно фотографировать в туман. Я такую фотку снял за железной дорогой, около платформы, где озеро. Там был туман, озеро такое спокойное, ветра никакого нет, и в нем отражались деревья на берегу. Они были, естественно, в тумане и в воде отразились тоже в тумане. Отражение тумана в воде – это интересно выглядит. Хотя потом на фотку смотришь, и ничего такого особенного. Вообще, когда смотришь на фотку, как-то разочаровываешься. Когда ты сам снимаешь, вокруг тебя такие виды вообще, думаешь, на фотке должно получиться просто офигенно. А потом смотришь на нее и думаешь: ну, и что? То есть, ни черта ничего не чувствуешь, что ты чувствовал, когда снимал. И это происходит потому, что ты не можешь передать свои ощущения на пленку. А это тебе не хухры-мухры – передать ощущения. Чтобы, блин, их передать, это значит, что другой человек их должен почувствовать. Если он понял твои ощущения – значит, ты их передал. А как он может их понять? Люди друг друга-то понять не могут. А он может оказаться вообще челом непонятно какого склада и характера. И гороскоп у него другой, и вообще все не в кассу. Да он вообще может быть негром преклонных годов из далекой страны, который ни во что не врубается, кроме своих негритянских проблем. И менталитет у него негритянский. Вот попробуй ему передать свои ощущения. А вот великие художники могут их передать. А они ведь ни черта не знают чужих характеров. То есть, в смысле, знают, но я не об этом говорю. Они знают тех, кого фотографируют там, рисуют, описывают. А тех, для кого они это делают, они не знают ни разу. И все равно они передают ощущения, потому что хотя они не знают характеров, но знают зато универсальные средства, которые помогают им свои ощущения донести до кучи разных людей, кроме совсем отморозков, которым пофигу чужие ощущения. Мы, в принципе, живем в мире таких универсальных средств. Все магазины, все автобусы там, работа, зарплата, сервис – все это одинаковое для всех, хотя характеры у всех разные, но это такие универсальные средства, которые придуманы, чтобы всех устраивать. Они одинаковы не для всех, конечно, а для групп людей, которые более-менее одинаково живут, в похожих условиях, и одинаково тратят денег. Но эти все одинаковые штуки было легко придумать, потому что они рассчитаны на физиологические потребности и инстинкты, а они, эти потребности, приблизительно одинаковы у всех, потому что примитивны. А эстетические потребности и ощущения у всех разные, потому что они очень сложные и могут, грубо говоря, заморачиваться в разные комбинации, количество которых, в общем, бесконечно. И вот попробуй передай свою замороченную комбинацию ощущений другому челу, так, чтобы он хоть чего-то понял. Тут нужны совсем другие универсальные средства, более сложные. Простой чел не может объяснить, почему на него действует произведение искусства. Он может сказать, например: вот эта картина меня торкнула, потому что вон там в углу чувак хорошо нарисован и в другом углу чувиха тоже ваще прикольная. И цвет мне нравится, такой серо-буро-малиновый оттенок, это вообще мой любимый цвет! Вот и все, что он может сказать. Он может объяснить только какие-то отдельные, чисто внешние детали, которые понимает, а воздействие в целом он не понимает. Картина действует ему на подсознание, а почему она так действует, он уже не может сказать, потому что само подсознание для него загадка. А действует она так потому, что так задумал художник. То есть, он может все это подсознательное восприятие просчитать, образно говоря, чисто математически, и еще с помощью универсальных средств, которыми он владеет. Но для этого универсальных средств искусства мало. Надо, чтобы в башке у художника был талант и идеи. А уже их он воплощает этими средствами в произведение. Универсальные средства – это школа, а талант – это уже свое. Те художники, которые не учились в художественной школе и не освоили технику, даже если они потенциальные гении, все равно они останутся художниками второго ранга. Они могут торкать своей необычностью потому, что вместо двух компонентов – школы, то есть, универсальных средств, и таланта, у них есть только одно – талант (если, конечно, он есть). Он не оформлен школой, такой весь сырой, необработанный, угловатый – вот он и кажется необычным. Школа учит универсальным средствам, а у самоучек их нет. Поэтому они остаются в лучшем случае интересными художниками. Но не универсальными и не имеющими общечеловеческого значения.

Конечно, прикольно, когда какой-нибудь странный чел, такой самоучка, все-таки может оформить свои странные идеи с помощью универсальных средств, которые он чувствует подсознательно, так, что он их доносит до кучи народа. А народ, даже если его идеи не понимает, то хотя бы как-то подсознательно чувствует что-то там такое. То есть, челу удалось передать свои странные ощущения другим людям. Но тут есть один минус: чем чел 'страньше', тем он субъективнее. Его идеи – это все равно только его личные ощущения и переживания, которые ничего универсального и объективного не отражают, даже если он сумеет их передать с помощью универсальных средств. Естественно, кому-то его переживания покажутся интересными, если, например, у реципиента схожий характер. Тогда такой чел сделает этого художника своим любимым художником и будет говорить, что он самый великий художник в мире, только потому, что этот художник лучше других проник в его душу и передал его чувства. Но это всего лишь субъективные ощущения, которые не имеют значения для всего человечества в целом, как настоящее великое искусство, а имеют значение лишь для отдельных индивидуумов. Настоящий гений рождается тогда, когда его "субъективный" талант перерастает в "пламень объективности" – когда он интуитивно ухватывает какие-то свойства бытия и раскрывает их основные черты таким образом, что любые их тонкости становятся как бы легко понятными. Вот Декарт сказал 'я мыслю, следовательно, существую' – что может быть проще это фразы, кажется? А этой 'простой' фразе посвящены целые тома замороченных авторов, которые остались ни черта не известными или, в лучшем случае, известными только специалистам или отдельным индивидуумам, о которых я уже говорил. Потому что они не смогли сказать что-нибудь такое же простое и сложное, то есть, универсальное, а были способны лишь на замороченные концепции, лишенные универсальной простоты.

Бывает и наоборот: художники, которые владеют универсальными средствами, но не имеют таланта. Может быть, у них и есть талант, но точно не художественный; это талант чувствовать конъюнктуру. Чтобы освоить универсальные художественные средства, конечно, мало быть совсем бездарем, но эти люди, скорее, просто расчетливые. Они умеют построить композицию, знают, как воздействовать на публику, все дела. Но основной расчет у них – заработать деньги. Гениев среди них не бывает. Они знают, что чем проще произведение по форме или содержанию, тем больше трактовок оно допускает. Нарисуй линию на бумаге, ее можно миллионом разных способов трактовать. Но такое искусство не фотогенично, неэффектно. На него никто не будет ходить. И любой ребенок может такое нарисовать. Значит, произведение надо сделать фотогеничным. Например, подвесил скульптуру лошади вверх ногами к потолку – вот тебе и фотогения, и куча трактовок, и, главное, усилий приложено минимум.

Есть еще всякие шоковые художники, которые торкают зрителя каким-нибудь ужасным элементом. Это такая крайняя степень 'фотогении'. Это уже, например, не скульптура лошади, а настоящая лошадь. То есть, это такой порнографический реализм, сам по себе очень обыкновенный, но как-то по-новому оформленный, чтобы он не был похож на обычную порнуху, а был похож на высокохудожественную порнуху. Какая разница: порнуха все равно. Кусок дерьма покроешь золотом (вот хорошая идея, блин, когда-нибудь кто-нибудь заработает кучу бабок!), а оно все равно будет дерьмом. Я как раньше его, извините, не кушал, так и с позолотой не буду – вкус-то тот же самый. И внутри те же ингредиенты. Но самый главный минус такого искусства в том, что никакие ощущения зрителю не переданы, кроме самых примитивных. То есть, зритель не проникается никакими новыми мыслями, а переживает только чисто внешний эффект. А потом этот эффект проходит – и ничего не остается. Такое одноразовое искусство. На что-нибудь примитивное, поверхностное или бездарное посмотрел – и забыл. На что-нибудь шоковое посмотрел – и тоже забыл, когда шок пройдет. Такие произведения торкают только совокупностью, все вместе, на большой выставке: ни одно из них само по себе вообще никак не покатит.

Слава говорил все более вдохновенно и хотел продолжать и дальше, но в это самое мгновение густой туман за окном вдруг начал волшебным образом рассеиваться и быстро превратился ни во что иное, как в снежные хлопья, неожиданно густо посыпавшие с неба. Плавные покачивания пушистых снежинок начали убаюкивать его, и его собственную голову заволокло туманом. Кажется, он задремал.

Глава 8

Друзья, на некоторое время уставившись друга на друга, почти одновременно очнулись и, как по команде, повернулись в сторону страшного угла, напряженно всматриваясь в него в ожидании сиюминутного появления кошмарной Головы. Леша даже пару раз порывался удрать, потому что ему казалось, что он видит тень Головы, выползающую из-за угла. Он, как ни странно, так и не привык к удивительной особенности коридора, заключавшейся в невозможности образования теней, – так сильна была в нем тяга к естественным земным законам, которые были известны и привычны ему. И теперь, в момент настоящей, непостижимой опасности, непохожей на все предыдущие, Леша, наконец, потерял дар речи и потому молчал. Он молчал оттого, что совершенно весь поддался животному ужасу, от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах; страх овладел Лешей так, что он превратился в идеальный механизм для совершения актов трусости, в непревзойденного мастера по побегам. В такие моменты в его организме не оставалось места для каких-либо других способностей, потребностей и функций. Это была не просто паника: это было чистейшее рефлекторное ощущение опасности, не замутненное человеческим интеллектом. Благодаря своему невероятному инстинкту, Леша оставался на месте: что-то подсказывало ему, что ужасное существо оставалась пока за углом и в данный момент не собирается на него нападать. Как он был способен чувствовать такое, мы не можем сказать.

Страх, переполнявший души ребят, не поддавался описанию. Слава и Дима испугались до такой степени, что поначалу они, как и Леша, не могли вымолвить ни слова, а сковывающая их усталость подточила их моральные и физические силы, отчего страх, в свою очередь, вырос прямо-таки до невыносимых размеров. У Славы уже не осталось никаких сил; ему казалось, что его измученные онемевшие ноги бегут сами по себе, волокут его тело помимо его воли, чудом удерживая туловище в вертикальном положении. Вплоть до момента своего панического бегства Слава не ощущал по-настоящему большой усталости и, скорее, она была внушена ему страхом и отчаянием, но теперь она как-то разом овладела им, так что из-за всех обрушившихся на него мучений его стало ужасно тошнить и едва не вырвало.

Дима стоял, как обычно, с округлившимися глазами и ртом, на этот раз даже не демонстрируя свой страх друзьям, а отвернувшись от них и почти погрузившись в состояние мистического самосозерцания – так подействовала на него чудовищная голова в конце коридора.

Слава глубоко, со всхлипами дышал. Он зачем-то старался придать своему перепуганному лицу спокойное выражение, но от этого стал выглядеть только еще более ненатурально, и глаза его пожелтели.

– М-мож-жет, к-коридор закроется, – пробормотал он почти в беспамятстве, сам не понимая, что говорит.

Дима, с глазами, вытаращенными по-прежнему, как сомнамбула, двинулся к повороту. Слава и Леша смотрели ему вслед и ничего не говорили, потому что Славе стало страшно произнести хоть слово. На Лешу же Димин подвиг подействовал почему-то особенно угнетающе: он даже присел на корточки от ужаса, и лицо его приняло страдальческое выражение, как у Христа-страстотерпца.

Дима доплыл до поворота и заглянул за угол. Все эти манипуляции он проделывал машинально и монотонно, словно еще не совсем проснувшись. Он медленно заглянул за угол и смотрел довольно долго, наклонившись вперед, опираясь на правую ногу и немного приподняв левую. Самая его спина выражала ужас, испытываемый им; было видно, что он мелко дрожит, не в силах, однако, оторваться от созерцания фантастической картины. Он приник к углу и долго не отходил от него. Наверное, самое зрелище внушало ему какое-то тошнотворное сладострастие. Когда он, наконец, повернулся к друзьям, лицо у него было бледнее бледного и рот по-прежнему открыт.

– Что та-ам? – спросил Слава свистящим шепотом, вздрагивая от звука своего собственного голоса.

– Кошмар, – отвечал побледневший Дима.

Слава, превозмогая ужасную слабость, пролепетал:

– Она двигается?

Дима вместо ответа медленно покачал головой.

У всех ребят был жалкий вид. Они испугались настолько, что даже перестали стыдиться друг друга. У Славы к горлу подступили слезы. Так было всегда, когда он испытывал сильный страх, неважно, какой природы и чем вызванный. Это мог быть страх стороннего наблюдателя, страх подсознательный, страх сновидческий, наконец, страх, внушенный им самому себе просто из странного желания погрузиться в пучину темных ощущений. Слезы означали, что страх повергал Славу в экстатическое состояние, характеризующееся силой и чистотой переживаний, но потому кратковременное и быстро выветривающееся из мозга. На пике 'страшного' экстаза, вдохновленный ужасом, отпечатавшимся на бледном лике Димы, Слава таким же точно сомнамбулическим шагом, как заколдованный, двинулся в сторону поворота.

Он взялся правой рукой за холодный белый угол и, приникнув к стене, стал потихоньку высовывать голову наружу. По мере того, как он ее высовывал, он видел коридор все дальше вглубь, и естественно было предположить, что тот будет тянуться до бесконечности, сужаясь в невидимую глазу точку где-нибудь совсем далеко. Поэтому Слава, неожиданно обманутый открывавшейся перед ним бесконечной перспективой, на секунду забыл о своем страхе, неосторожно высунул голову чуть дальше, чем следовало, и встретился с Головой, висевшей в воздухе перед самым его носом.

Прежде чем его взбудораженный мозг послал панический сигнал всем членам тела, которые неожиданно ослабели, как от удара по голове, так что он едва удержался на задрожавших ногах; прежде чем он отшатнулся назад и стал картинно соскальзывать по серо-белой стене на пол, выкрикнув от избытка ужасных чувств что-то типа 'оооооооо – ма-аааааааа!….', сам не понимая, что это значит – прежде, чем все это случилось, он успел в состоянии неудержимой экзальтации, приведшей к невероятной нервной чувствительности, каким-то чудом сообразить, что Голова, висящая, как было явственно видно, прямо у него перед глазами и казавшаяся размером всего лишь с его собственную голову, была на самом деле далеко, метрах в пятидесяти, почти полностью замыкая собой коридорный проем, и, следовательно, имела чудовищные размеры. Перспектива словно бы в одну секунду невероятно исказилась перед его взором, и Голова мгновенно унеслась вдаль, продолжая, однако, оставаться на месте, потому что размер ее не увеличился и не уменьшился… нет, скорее, коридорные стены вдруг резко сдвинулись в сторону Славы, но так как его взгляд был прикован к самой Голове, движение стен он угадал лишь боковым зрением. Видимо, его собственная голова просто закружилась. Он заковылял навстречу друзьям, и четыре стены вокруг него качались из стороны в сторону, и вместе с ними качались бледные Дима с Лешей.

Жуткие, совсем живые черты Головы намертво отпечатались у Славы в мозгу и стояли перед его взором, ежесекундно уродливо искажаясь. Глаза у нее были закрыты, и она не двигалась, отчего казалась еще зловещее. Ее огромный лик был сух и изможден, и основная его странность заключалась в том, что вполне обычные и ничем не примечательные человеческие черты были в буквальном смысле натянуты на каркас нелепой вытянутой формы, напоминавшей немного удлиненную морду какого-то животного. Лицо оттого было искривлено, и отдельные его части отвратительно искажены, наподобие резиновой маски, надетой на болванку неподходящей формы. Череп у Головы был полностью лыс. Она была отталкивающее страшна. Может быть, она казалась страшной потому, что была живая; кроме того, ребята ни разу в жизни не встречались ни с чем подобным, и самый обыкновенный предмет, столь неестественно раздутый по сравнению со своими обычными размерами, но при этом не утерявший привычных функций, вызвал бы у них не меньшее отвращение.

Славе очень хотелось пойти обратно туда, откуда они пришли. Когда он стоял спиной к углу, за которым находилось чудовище, спина у него покрывалась холодом, и он, дрожа от страха, поворачивался к углу лицом.

– Д-давайте обратно пойдем, – сказал он, в ужасе смотря на поворот, – чего-то, блин, не хочу я туда ходить. Чего-то мне стремно.

– Славик, там тупик, – сказал Славе Дима, – ты забыл, что ли? Нам теперь одна дорога – через эту хреновину, через эту башку.

– Значит, она там все-таки есть? – пробормотал Леша. – Х-хорьки вы скрипучие. Падлы. Вы чего меня расстраиваете, бл…? Я надеялся, что мне это, бл…, с перепоя показалось, а вы все испортили, подонки.

– А ты чего, не разглядел, что ли? – удивился Дима. – Ну, так иди, посмотри.

– Нет, спасибо, – сказал Леша, труся. – Не пойду. Хрен вам в жопу. У меня и без этой херни крыша едет. Я и так уже не помню, что я видел, а что не видел. Помню только, что чуть не обоссался.

– Наконец-то, мы попали, – сказал Слава в отчаянии, вложив в свой голос такую мертвящую безнадежность, какую только способно выразить отчаяние. – Вот так вот. Ходили, ходили по этому коридору и решили, что ни хрена больше ничего не случится. И пипец. И об-ло-ма-ли-сь. Вот и случилось. И теперь я вообще щас здесь помру. И вы все сдохнете.

Дима как-то нервно смотрел в пол. Леша никуда не смотрел и только беспрестанно бегал глазами.

– Сука, бл… – наконец, подал он голос, не обращаясь ни к кому в особенности.

Коридорные ужасы после Славиных слов показались ребятам еще более ужасными, причем ужасными окончательно и бесповоротно. До встречи с Головой друзья еще крепились; но, увидев Голову, они совсем пали духом, и ужасы, с которыми им пришлось столкнуться в коридоре, предстали перед ними в окончательно безнадежном свете. Все их приключения имели одну-единственную зловещую цель – привести их к трагическому концу, а именно, к смерти от Головы или от чего-то еще более страшного, что скрывалось за ней.

Слава стал всхлипывать, совершенно убитый безнадежностью. Он сел, а, точнее, сполз на пол и схватился за голову, опустив ее долу и выражая всем своим видом полнейшее отчаяние. Дима сказал:

– Пойдемте, хоть посмотрим. Чего здесь сидеть.

Он медленно поднялся и неуверенно поглядел на друзей.

– Пойдемте, балбесы. Чего тут расселись.

– Охренела твоя голова? – сказал Леша. – Не пойду я никуда. Хрен ты угадал.

– Ну, и чего ты здесь будешь делать?

– Подыхать.

Слава поднял голову и хотел было презрительно что-то кинуть Леше, однако он и сам трясся от ужаса. Он вдруг испугался каким-то новым, ранее неведомым испугом. Как и его друзья, он уже привык к бесконечности коридора, и его неожиданная конечность явилась для него шоком. Он понял, что Леше, равно как и Диме, и ему самому, идти некуда, потому что коридор оказался не просто конечным пространством, но пространством, конечным с обеих сторон. Позади ребят ожидала глухая стена; впереди торчала Голова. Так они еще не попадались. Слава закрыл лицо руками.

Ему от страха почему-то вспомнилось, как когда-то давно он путешествовал с другом на автомобиле и за две недели проехал более 20 городов. Ночевали они либо в машине, либо у родственников, изредка встречающихся по пути. На исходе первой недели у него родилось странное, необычное ощущение времени и пространства. Постоянное передвижение в автомобиле в течение многих дней постепенно обратилось в чувство иллюзорности, непостоянства окружающего мира: он как будто не существовал больше в том виде, в каком Слава привык его воспринимать, подолгу живя в одном месте, а постоянно менялся, плавно перетекая из одной формы в другую, как день незаметно переходит в ночь, а лето в осень. Слава ощущал себя единственной постоянной величиной в непрестанно меняющемся мире, и эти перемены происходили с такой скоростью, что время словно замедлилось и вмещало в себя невероятное количество изменений материи, так что Славе стало казаться, что жизнь его многократно удлинилась и позволяет ему бесстрастно наблюдать за изменчивостью мира, самому оставаясь неизменным. Это ощущение было очень непривычно испытывать и еще непривычнее описывать; проще говоря, Слава на какое мгновение почувствовал себя вечным, неизменным и бессмертным. Он подсознательно и даже сознательно понимал, что все это ерунда, но сам опыт стоил того, чтобы его пережить. У Славы над ухом что-то тонко затрещало. В страшном коридоре он тоже передвигался бесконечно, но похожего ощущения не испытал, потому что страх и растерянность вытеснили все остальные чувства. Но вот сейчас он оказался "взаперти": пространство закрылось, и он попал в ловушку. Раньше расстояние длиной в несколько километров показалось бы ему значительным; но теперь оно превратилось в тюремную клетку. Слава вместил в себя весь бесконечный коридор, как раньше вмещал бесконечный мир, видимый из окна автомобиля, поэтому ощущения были схожи. Еле слышный треск. Сейчас он догадался, что идти им некуда… кроме как вперед. Только движение вперед спасет их всех от жуткой клаустрофобии, от непереносимой, удушливой, неумолимой конечности пространства.

Дима же, как всегда, пришел к правильному выводу, вовсе ни о чем не размышляя. Сквозь туман своих смутных, мрачных мыслей Слава услышал его голос:

– Пойдемте, балбесы. Чего тут расселись?

Слава шевельнулся, убрав ладони с лица. Посидев некоторое время с закрытыми глазами, он увидел коридор ярче и отчетливей. Коридор был освещен невидимым источником дневного света, словно льющимся из незаметных окон. Друзья так и не смогли найти объяснение этому чуду, как, впрочем, и всем остальным коридорным чудесам.

– Да, в общем, я тоже думаю, что нам надо идти, – сказал Слава, – может, ничего страшного и не случится. Че мы так все испугались, действительно. Может, это вообще памятник какой-нибудь.

– Кто ж его посодит-то? – пролепетал Леша.

Дима сказал:

– Вот я и говорю. Надо идти, и мы через нее пройдем. Я вас проведу, – при этих словах он даже попытался ухмыльнуться.

Слава подивился Диминому мужеству.

– Нет, суки, – сказал Леша в совершенном ужасе. – Никуда я не пойду. Она же живая! Карлика, бля! Да пошли вы все нах…

– Не только живая, – сказал Слава, – она еще и вот такенных размеров. Она же весь коридор закрывает. Вы видели? Ты видел? Она же вот такая вот. Пипец! Это метра четыре на четыре, то есть, формула, как у внедорожника. – Слава, как и Леша, от страха начал нести чепуху.

– Вот и я о том же, – сказал Леша. – Я назад пошел. А в-вам флаг в руки и перо в жопу.

– Блин, – сказал Дима нервно. – Славик, ну, что будем делать?

Слава так удивился, что Дима обращается к нему за советом, что на секунду даже растерялся. Думать, правда, ему легче не стало.

– Не з-знаю, – сказал он, заикаясь, – ума не-не имею. Понятия не приложу.

– Ну, назад мы по любому не пойдем, правильно? – сказал Дима, сразу попытавшись пресечь ироничным тоном все возможные проявления малодушия. – Идти-то все равно больше некуда. Значит, мы пойдем через голову. Слушайте, чего я придумал.

– Б-бредит, бедняга, – пробормотал Леша.

Дима махнул на него рукой и продолжал:

– Вы послушайте сначала, а потом я послушаю, какие у вас возражения будут. Всё по очереди. Коридор квадратный. Правильно? А башка круглая. Поэтому мы так осторожно пойдем по краю и между башкой и коридором пролезем! Ну что, хорошо я придумал?

Слава, высунувшись за угол, рассматривал голову с напряженным вниманием.

– А, в принципе, – сказал он, обернувшись и стараясь говорить бодро, – она на второй взгляд не такая и страшная. В принципе.

– Ну, так вот я и говорю! – сказал Дима и возбужденно посмотрел на Лешу. – Славик правильно говорит! Я даже уже практически перестал бояться. Давайте. Пошли. Если что, я на нее пушку наставлю, может быть, она испугается.

– Это, бл…, точно, – проговорил Леша, – испугается, как пить дать. Ага. Кто тебя, ослопуп, просил заряды зря тратить!

– Да хватит уже, блин, надоел ныть все время! – возмутился, наконец, Дима. – Чего ты все время ноешь! Да мы все равно выберемся. Пусть ноет, – сказал он Славе, – он нам все равно ничего не сможет испортить!

Треск.

Они вступили в новый коридор, потому что неожиданно сам Слава, набравшись храбрости и боясь растерять ее, стал нервно торопить их. Но как только они двинулись, храбрость его стала быстро улетучиваться, как газ из пивной бутылки, и коридор, до сих пор такой привычный и давно надоевший, стал вдруг приобретать зловещую новизну, как будто ребята увидели его впервые. Унылые сероватые стены стали немного белее, приобретя как будто даже неприятный и тревожный запах больничной палаты. Коридор тоже стал новым и страшным. Когда ребята двинулись навстречу Голове, сразу наступила мертвая тишина, которая, конечно же, объяснялась тем, что они перестали разговаривать; но теперь эта тишина казалась им еще более многозначительно жуткой, чем раньше. Она нарушалась лишь трусливым скрипом их собственных шагов по паркету. Слава старался не смотреть на Голову, чувствуя, что один ее вид высасывает из него остатки мужества. Коридор наполнялся невидимой опасностью; они ощущали, как она исходит от ослепительно белых стен, монотонного потолка, паркетного пола. Пространство наполнялось ею, как слезоточивым газом. Они подходили все ближе, и с каждым шагом их члены деревенели от ужаса, и шаги замедлялись. Пространство сузилось до небольшого замкнутого коридорного пролета; впереди была Голова, чей ужасающий лик был обращен прямо к ним, сзади коридор упирался в поворот, который выделялся лишь невидимым светом, падавшим под другим углом. Слава, опустив голову, глупо смотрел на свои дрожащие ноги, которые почти отказывались ему повиноваться. Он украдкой взглянул вперед, чтобы краем глаза увидеть приближающуюся Голову, но ее загораживали спины Леши и Димы, и он сумел увидеть лишь часть огромного морщинистого лика, который вдруг оказался ужасно близко, – и сейчас же отвел взгляд, едва не задохнувшись. В Славе стихийной волной поднялся ужас, мгновенное, внезапное ощущение дежа вю – страшное и трудноуловимое одновременно, и как будто неуместное в этом коридоре – и бросило его в пучину пугающих, почти осязаемых видений.

– У м-меня к-крыша едет, – сказал Слава, совершенно не узнавая своего голоса, который почему-то стал двоиться, словно передразнивая своего хозяина.

– Я щас обоссусь! – подтвердил его опасения голос Леши, и Слава услышал, что он отскакивает от стен, как мячик.

– От т-тебя эхо, – сказал он Леше, приседая от страха и перепуганным, почти благоговейным взором смотря по сторонам. Ему показалось, что на стенах появились тонкие крошащиеся трещины, которые начали расползаться по штукатурке, как пауки.

– От меня? – спросил Леша. – Это от тебя эхо, х-хорек ты скрипучий!

– От вас обоих эхо, дебилы! – сказал Дима. – Кошмар вообще!

– Совсем как в подвале, – прошептал Слава, опустившись на пол и слушая, как его собственный голос змеей выползает у него изо рта и начинает растекаться по полу и стенам, словно жидкость, образуя трещины на серой поверхности, – совсем как в том подвале!..

Леша и Дима не успели спросить, что он имеет в виду, потому что в этот момент Голова внезапно открыла глаза. Это произвело очень странный эффект, который трудно описать в точности. Слава явственно услышал – не увидел, а именно услышал – движение век Головы, но услышанный им звук странным образом исходил не от них, а как бы рождался сам по себе в связи с этим движением, потому что само оно не породило никакого звука, так как глаза открылись бесшумно. Но, словно что-то живое, прошелестел по коридору тихий звенящий вздох. Он холодом пронесся мимо Славы, метнулся влево-вправо, в мгновение ока вскарабкался по стене, побежал по потолку, бросился за поворот. Вздох мгновенно заморозил всякое движение: ребята застыли, как истуканы, и даже трещины-червяки прекратили свой бег и остановились, замерев; воцарилась прежняя оглушительная тишина. Славу словно ударило током: он ненароком взглянул на ожившую Голову, выросшую прямо перед ним – невозможную, невероятную в своей страшной близости, – и, чего уж скрывать, не удержался и заплакал.

Оно было перед ребятами, безобразное, фантастическое существо: огромные, пустые белые глазницы без зрачков, морщинистое лицо, кривой отвратительный рот, дергающиеся губы. Голова действительно закрывала собой весь проем, так что можно было едва пролезть между ней и полом, там, где были углы. Было не совсем понятно, что находилось за ее спиной, если можно так выразиться, но, кажется, там был такой же коридор… блеклый и бесконечный, он убегал в бездонную глубину.

Слава ничком повалился на пол и стал ползать по нему, всхлипывая и бормоча что-то неразборчивое. По его лицу текли слезы. В каком-то болезненном изумлении он вперился горящим взором в Голову и никак не мог отвести от нее затравленно-восхищенного взгляда. Дима, присев, целился в Голову из пустого пистолета, руки его дрожали. Леша стоял дальше всех, как всегда, готовый спасаться бегством. Все ребята чувствовали себя скверно, живое звенящее эхо, снова возникнув откуда-то из воздуха, нервно металось позади них, выговаривая непонятные слова. Слава увидел, что глаза у Головы стали красные; как они покраснели, никто из ребят не успел заметить.