Текст книги "Искушение святой троицы"

Автор книги: Вячеслав Касьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Над головами Леши и Димы солнце скрылось за пухлым облаком, и город накрыло прозрачной тенью. Толща облака осветилась жемчужными переливами; сквозь просвечивающие мохнатые белые края во все стороны метнулись веером золотистые радужные лучи. Зеленые кроны деревьев потемнели и едва заметно дрожали под дуновениями теплого ветра. Небо по-прежнему голубело над городом, разрисованное белыми воздушными облаками. По шоссе шуршали шинами проносящиеся мимо автомобили. На тротуарах были видны редкие распаренные прохожие.

Посреди этой июльской безмятежности Леша и Дима пребывали в совершенном смятении, не зная, что предпринять, и самое странное было то, что никто из равнодушных прохожих как будто и не заметил Славиного исчезновения, и ни один из них даже не посмотрел в их сторону. Сперва ребята бросились было бежать, но Дима не мог так просто удрать: он скоро возвратился к воронке, остерегаясь, однако, подходить к ней вплотную и осматривая ее опытным милицейским взглядом. Леша в бешенстве вернулся вслед за Димой и теперь, готовый в любую минуту сорваться с места и умчаться без оглядки, цепко всматривался в осыпающуюся яму, которая непонятным образом уменьшалась у него на глазах. Он трусливо приник к земле и следил, чтобы яма ненароком не поползла в его сторону: ужас, который он испытывал, не помешал ему быть крайне осторожным и думать, прежде всего, о собственном спасении. Как у булгаковского Берлиоза, жизнь Леши складывалась так, что к сверхъестественным событиям он не привык. Он не привык даже и просто к интересным событиям с тех пор, как расстался со своей девушкой и не сумел найти другую: после этого ужасного случая все интересные события в жизни перестали его волновать. Однако, этот случай не притупил его обостренного чувства опасности. Во взгляде более опытного Димы, уже успевшего побывать в нескольких милицейских переделках, горело дикое любопытство; он не лежал на земле, а открыто стоял, опустив руки и делая вид, что ему совсем не страшно. Страх действительно у него быстро прошел, а любопытство только еще более разгорелось. Так протекло минут пять, в течение которых никто из ребят не проронил ни звука. Дима, наконец, решился и уже хотел шагнуть к яме, и тут Леша с напряженным лицом махнул ему рукой – подползаем! – и дождался, пока Дима тронулся с места первым. Свалочный инстинкт возобладал в Леше, в жестокой борьбе победив осторожность: он не смог удержаться от того, чтобы не исследовать неизвестную яму, которая могла оказаться каким-нибудь секретным подвалом и содержать в себе множество интересных вещей, могущих пригодиться в хозяйстве. Славу ему все-таки тоже было жалко. Дима в несколько шагов очутился у дыры и с изумлением уставился перед собой. Не веря своим глазам, он осмелел настолько, что, склонившись, пощупал землю под ногами и недоуменно перевел взгляд на Лешу. Леша из своего укрытия впивался напряженными затравленными глазами в лицо Димы, не решаясь подойти ближе.

– Иди, не бойся, – обернувшись к нему, почему-то шепотом сказал Дима и помахал рукой, – все нормально.

Леша полз как кошка, выслеживающая голубя. Подкравшись, он увидел то, что уже открылось взору Димы: никакой воронки на страшном месте не было. Ребята увидели только маленькую лунку с песком. Дима аккуратно разгреб лунку руками.

Леша в ужасе дернул Диму за рукав.

– Охренела твоя голова? Щас провалимся к гребеням…, – он вскочил на ноги и отпрыгнул в сторону, собираясь убежать.

– Блин! – нервно дернулся Дима. – Ну, ты балбес. Нельзя же так пугать!

– Нет, не могу на такого дебила! – надсадно заскрежетал Леша, нависая над другом. – Какого хера ты туда лезешь, ослопуп? Один дебил провалился, и другой туда же. Милицию надо вызывать! Звони по сотовому!

– Я и есть милиция! – отвечал Дима хладнокровно. Он уже совсем перестал бояться и внимательно рассматривал лунку. Пальцы его были запорошены песком. Он был тем более подчеркнуто спокоен, что Лешино раздражение его забавляло.

– Идите вы к е….! – с дикой злобой сказал Леша. – Дома спокойнее сидеть.

Он выпрямился и бегом бросился прямо на проезжую часть дороги.

– Эй, ты что, Славика здесь бросаешь, в яме? – крикнул Дима ему вдогонку.

Леша, однако, уже ничего не слышал.

Дима несколько изумленно посмотрел вслед другу. В жизни Леша был крайне осторожен, всегда оглядывался по сторонам и, по обыкновению, переходил дорогу только тогда, когда убеждался, что до ближайшего автомобиля не менее пятисот метров. Но даже и тогда он не просто переходил шоссе, а мчался, сломя голову, будто разъяренный водитель следовал за ним по пятам. Вследствие этого, риск оказаться задавленным у Леши равнялся нулю, и Дима проводил его взглядом только потому, что хотел увидеть, как тот не выдержит и вернется: он надеялся, что тяга к дружбе и приключениям у Леши пересилит страх. Но его ожидания не оправдались. Лешин страх оказался много сильнее всех остальных обуревавших Лешу чувств, и его можно было понять: не каждый день твои друзья проваливаются сквозь землю у тебя на глазах. В совершенном помешательстве Леша выскочил на шоссе, и все дальнейшее Дима видел как бы сквозь туманную дымку: наверное, солнце напекло-таки ему голову, жаркий воздух странно задрожал перед взором и все предметы стали волнообразно колебаться, как камешки на морском дне. Из воздуха соткался желтый автобус – кажется, это был потрепанный пассажирский 'ЛИАЗ', из тех, что до сих пор курсируют по некоторым провинциальным городам, – дребезжа расшатанными дверьми и ревя дурацким мотором, он несся прямо на Лешу! Дима, как во сне, увидел безумное Лешино лицо, повернутое к 'ЛИАЗу', судорожное движение его тела и героический прыжок на обочину (борясь с оцепенением, Дима в волнении встал на ноги; ему показалось, что в неистовом порыве на Лешином теле даже затрещала одежда). Автобус как будто накрыл Лешу, так как на короткое время тот исчез из вида; затем 'ЛИАЗ' прогрохотал мимо, даже не подумав остановиться. По дороге проносились машины. Дима бежал к шоссе. Леша стоял на противоположной обочине: поднявшись на ноги и остервенело отряхиваясь, он ругался на чем свет стоит, но глаза его все еще были широко раскрыты от испуга.

– Ну, что? – подбежав, спросил Дима. – Ты цел?

– Да я, бля, суку!… – выдохнул Леша.

За этими словами последовал поток столь богохульных и человеконенавистнических ругательств, что мы их опустим. Продолжалось это минут пять.

– Блин, это вообще! – возбужденно говорил Дима, показывая свое милицейское возмущение. – Это маньяк какой-то! Я фигею! Ну, ничего, мы его номер быстро пробьем, будь спокоен.

В голосе Димы звучала едва заметная неуверенность, как будто он не решался что-то сказать Леше. У него вдруг возникло ощущение, схожее с крайней степенью опьянения, при которой, однако, странным образом сохраняется способность хорошо понимать происходящее. Сначала нелепое чувство, испытываемое им, испугало его, но испуг довольно быстро стал проходить, подобно тому, как проходит боль при анестезии. Он открыл было рот, но глотнул воздуха и подавился собственными словами, так и не успевшими вылететь из его рта. Между тем, Леша продолжал бесноваться, не обращая внимания на странное Димино состояние, а у Димы перед взором все уже плыло рекой, и в горле нарастала противнейшая тошнота.

– Надо… Славика… выручать, – с трудом пробормотал он каким-то не своим голосом – натужным и басовитым, как будто пиво булькало у него в глотке и мешало говорить.

– Ну, надо, бл…! – бешено орал Леша. – Надо, никто не спорит! Я же тебе говорю – звони, ослопуп хренов!…

Дима уже потихоньку переставал слышать Лешу, у него, видимо, возникли какие-то слуховые галлюцинации, потому что каждый звук, издаваемый Лешей, начал отражаться где-то высоко в небе так, словно оно было большим плоским потолком. Эхо невообразимо множилось и плодилось в каждом небесном закоулке, в мгновение ока пролетая весь небосвод от края до края. Дима увидел в Лешиных глазах внезапный страх и удивление: Леша тоже стал к чему-то прислушиваться и даже на некоторое время замолк, но эхо продолжало визгливо материться в небесной синеве его собственным голосом. Это было так страшно, что Леша даже немного побледнел.

– Видишь? – просипел Дима. – Чего творится. Херня какая-то. А ты вообще его номер видел?

Леша посмотрел на Диму большими глазами, не понимая, что он говорит.

– Номер, бл…? – переспросил он. – Да я таких номеров… даже в цирке не… – Он замолк, не договорив.

– Что… это… такое? – наконец, спросил он простуженным голосом. Лицо у него посерело.

– Это эхо, балбес, – отвечал Дима и со страхом посмотрел на небо. По нему пробегали равномерные переливы, как будто это было и не небо вовсе, а отражение неба в зеркальной глади воды.

Ребята молчали, уставившись друг на друга.

– Там в автобусе, – сказал Дима нерешительно, – не было водителя. Я точно видел. Понимаешь? Он был пустой.

Лешин вид выражал ужас – полнейший и окончательный. Он сказал трясущимися губами:

– П-пить меньше надо, а-алкоголик хренов, хорек скрипучий. – Затем, оглянувшись кругом и увидев, что вся округа совершенно опустела, так что на улице не осталось ни одного человека, он окончательно сник и, безвольно промямлив: – уе….ть надо, – первым подал пример, медленно заковыляв в сторону дома, словно какая-то невидимая сила не позволяла ему двигаться быстрее.

Дима равнодушно глядел вслед удаляющейся фигуре друга и глупо улыбался. К этому времени он уже окончательно потерял связь с реальностью. Он посмотрел на свои руки и ноги, как будто впервые их увидел. Это было неудивительно: тело его становилось гибким, как воск, члены стали гнуться в разные стороны, и ему показалось, что он может принимать теперь любую форму, какую захочет. Это, правда, нисколько его не испугало, так как в подобном пограничном состоянии любые происходящие с нами метаморфозы кажутся нам совершенно естественными и не вызывают никакого удивления. Затем Диме и вовсе почудилось, что он как бы сливается с окружающим пейзажем и состояние блаженного покоя начинает охватывать его. Чувство страха перед происходящим совсем пропало, потому что он сам становился тем, что происходило, если, конечно, столь удивительное ощущение можно вообще передать словами. Это ощущение, однако, быстро улетучилось, после чего произошло следующее: зловещее эхо незаметно стихло, и Диму окружила кромешная тьма. Она наступила резко, страшно, как будто чья-то невидимая гигантская рука выключила огромную лампу, освещающую город. В короткий период густо-синих сумерек, продолжавшийся не более двух-трех секунд, перед тем, как мрак окончательно поглотил дома и улицы, Дима увидел, как удаляющаяся Лешина фигура начала расплываться в воздухе и стала совершенно прозрачной, как стекло. Его длинная тень, фантастически неправдоподобная в сумерках, растворилась вслед за своим хозяином. Видение было удивительным, потому что Дима хорошо осознавал, что ночная перемена происходит с чудовищной быстротой, но, тем не менее, он успевал в подробностях разглядеть все изменения; время как будто замедлилось и стало вязким, как кисель. Затем Диме показалось, что земля уходит у него из-под ног, его собственное тело отрывается от горячего еще асфальта, приобретая неожиданную воздушную легкость, и начинает парить в невидимом эфире. Он увидел, что его руки и ноги светятся внутренним огнем; свечение тонким ореолом окутало тело и ухватило небольшую часть окружающего пространства, как слабенькая свеча, освещающая небольшой уголок комнаты. Голову его заволокло дымчатой пеленой, сквозь которую он различал неясные смешанные звуки: где-то вдалеке прокричал петух; с ревом промчался мотоцикл; послышался звук, похожий на звон разбивающегося стекла. 'А-а-а', – сказал Дима в полный голос, сам не понимая, что делает. Зашумело, загрохотало эхо. Диму стало подкидывать на волнах эха, которые, как живые, пролетали мимо него, дотрагиваясь до его рук и ног прозрачными воздушными касаниями. Он задел рукой какой-то узкий холодный металлический предмет и хотел было ухватиться за него, но гладкий металл выскользнул из пальцев и, неожиданно обретя вес, Дима пулей ринулся вниз, в темноту. Через секунду он всем телом ударился о нечто, напоминавшее паркетные доски. Голова у Димы кружилась, ему показалось, что он упал с порядочной высоты, однако он нисколько не ушибся и даже хотел вскочить на ноги, но продолжающаяся слабость не позволила ему этого сделать. Дима приподнялся с пола, вглядываясь в серый полумрак, протер слипающиеся глаза.

Глава 4

Во время тяжелой болезни, когда душевные и физические силы надломлены болью и жаром, у страдающего притупляется полнота ощущений. Желания больного направлены, прежде всего, на облегчение своих страданий, и большинство остальных потребностей, включая еду и питье, на время угасают. Больной слабеет; жар разливается по его телу и затуманивает мозг; мысли его обращены внутрь себя, и все помыслы направлены только на собственное исцеление. В силу этого, и окружающий мир начинает восприниматься им иначе: сквозь завесу болезни все привычное приобретает необычные оттенки, как в странном сне.

В таком состоянии пребывал сейчас Слава. Происходящая вокруг него невиданная чертовщина, в конце концов, утомила его мозг и притупила остроту чувств, создав непроницаемый тоненький барьер между ним и окружающей реальностью, тем самым оберегая его от полного помешательства; однако эта реальность по-прежнему присутствовала вокруг и клещами вцепилась в него, заставляя попеременно то испытывать облегчение от миновавшей напасти, то трепетать в преддверии новой. Способность человека к психологической защите перед лицом непривычной, никогда не виданной им ранее опасности, могущей напугать его до помутнения рассудка, позволяла Славе сохранять здравый смысл и по мере сил пытаться искать какие-то выходы. Но окружившая его 'другая' реальность была слишком реальной, слишком осязаемой, чтобы можно было принять ее за нездоровый сон. Единственный выход был опять подсказан ему его собственным организмом: осязаемость и пугающая материальность происходящего волнами рождала в нем отчаяние, но сила восприятия ослабела и разум обволокло туманной сонной дымкой. Благодаря этому, он все еще сохранял рассудок, хотя в обычной жизни даже и не поверил бы, что способен сохранить самообладание, попав хоть на минуту в подобный фантастический переплет.

Следующие несколько минут, в течение которых ящерица наверху продолжала издавать свои ужасающие вопли, Слава то уходил в себя и нервно хохотал, то опять поддавался тошнотворному ужасу, тихо рыдая сквозь сжатые зубы и буравя взглядом трясущийся, но нисколько не поврежденный потолок. Это выглядело, пожалуй, немного странно, поскольку потолок был тот самый, сквозь который Слава только что провалился; с другой стороны, он уже ни в чем не был уверен. Его члены ослабли, организм был измучен, тело дрожало, как в лихорадке. Он подполз к посеревшей отштукатуренной стене и оперся о нее спиной, вытянув вперед ноги. Потолок продолжал содрогаться от ударов лап чудовища. Слава в отчаянии посмотрел вглубь помещения, в котором находился, и попытался успокоиться и взять себя в руки. Судорожно всхлипывая, он иногда стукался затылком о стену. Чтобы отвлечься от невыносимых мыслей, он стал затравленно осматриваться вокруг.

Он находился в странном сумеречном коридоре, имевшем почти квадратное сечение; высота потолка составляла около 4 метров, и была приблизительно равна расстоянию между стенами. Коридор был равномерно залит приглушенным дневным светом, какой бывает в большом помещении в пасмурный день. Странность этого освещения заключалась в том, что источника света нигде не наблюдалось, поскольку коридор был совершенно лишен окон. Стены были невыразительного серо-белого цвета и, скорее всего, уже много лет не видели побелки. Пол покрыт узкими короткими паркетными досками, причудливым зигзагом убегавшими вдаль; доски были подобраны всевозможных оттенков, от светло-коричневого до почти черного, но в отдалении сливались в однородную коричневатую массу. Паркет был не нов, порядком истоптан и местами довольно сильно протерт, словно ножками стоявших здесь годами столов или стульев. Доски аккуратно подогнаны под стыки стен и пола, однако плинтуса не были положены. В коридоре было не холодно и не жарко, температура была близка к комнатной. Но наибольшая странность заключалась в потрясающей, ошеломительной длине холла, тянувшегося без конца в обе стороны: Слава водил налево и направо смятенным взором, и постепенно его взгляд унесся вглубь пространства и остановился там, где стены, пол и потолок сливались в одну сумеречную точку, но было это так страшно далеко, что у него от тоскливого ужаса снова сжалось сердце.

Он сидел, прижавшись к стене и не смея даже вздрогнуть. Первым его чувством в новом обиталище, после того, как он немного пришел в себя, была полнейшая беспомощность. Бедный Слава всеми клетками тела вдруг ощутил, что совершенно беззащитен перед нападением какого-нибудь адского чудовища, подобными которому коридор, наверняка, кишел кишмя: повстречайся он с каким-нибудь зверем, вроде бесновавшейся на потолке ящерицы, бежать было бы некуда. В коридоре не наблюдалось ни спасительных отверстий, ни дверей в стенах, в которые можно было бы войти, ни окон, в которые можно было бы выпрыгнуть, ни потолочных или напольных люков. Страшное, удушающее, клаустрофобное место. На некоторое время предавшись трусливым размышлениям, Слава преисполнился безнадежной уверенности в том, что здешним хищникам, если они, конечно, имелись, не нужно ни окон, ни дверей и ни люков, чтобы стать невидимыми для своей жертвы: наверняка, они знают смертельные, скрытые от человеческого глаза ловушки, около которых умеют затаиться так искусно, что даже самый наметанный глаз не сумеет их заметить. Такие безрадостные мысли, порожденные страхом, который усугублялся известной склонностью преувеличивать все то, что скрыто от нашего взгляда, довольно быстро довели Славу до утери последних остатков мужества; он спрятал голову в колени и сжался всем телом, монотонно поскуливая от страха.

Однако сколь бы ни была глубока пучина отчаяния, в которую может погрузиться человеческое существо, у него имеется поистине поразительная способность вновь обрести мужество, благодаря тому, что в его груди всегда теплится надежда. В глубине Славиной души все еще жила вера, столь маленькая и слабая, что он и сам, вероятно, не подозревал о ее существовании. Но именно эта вера незаметно облегчила его страдания и успокоила страх. Подобно тому, как некоторые животные способны к регенерации отдельных органов тела, вплоть до жизненно важных, так и человек способен излечиться от самых ужасных душевных терзаний, если только воля его достаточно сильна. Слава же, как это уже ранее случилось в подземелье, измучившись страхом, в какой-то момент осознал, что у него просто не осталось сил бояться. Бессилие, в конце концов, ослабило его страх; сонм призрачных видений, чьи ужасные черты были распалены его возбужденным воображением, начал мало-помалу улетучиваться из его сознания. Голова Славы была опущена на колени, глаза закрыты. Он по-прежнему неслышно всхлипывал, но слабые рыдания становились все тише, и веки его тяжелели. Посреди темноты, окружавшей его по мере того, как он погружался в тревожную дрёму, вспыхивали иногда страшные, отвратительные призраки: их безобразные черты были так искажены, что только его воспаленная фантазия под впечатлением от пережитого ужаса могла нарисовать их. Но постепенно забытье все больше овладевало им. Чудовища одно за другим исчезли; Слава заснул.

Он проснулся как будто оттого, что его кто-то окликнул. Коридор был тих и пустынен; Слава лежал на полу, уткнувшись щекой в твердый паркет и сонным, но тревожным взглядом смотрел на уходящие вдаль перевернутые стены и потолок. Паркет издавал запах плесени и сырого дерева. Слава медленно приподнялся; доски заскрипели. Он приник спиной к холодной колючей стене, обхватил колени и на некоторое время закрыл глаза. Слава не слышал звука, который разбудил его, но у него в ушах все еще отдавались какие-то звенящие отголоски. Ящерица смолкла; вокруг висела мертвая тишина. Голова его была еще тяжела, но, не успел он как следует проснуться, тревога сразу же начала предательски проникать в мозг, и он довольно быстро вспомнил, где находится. Физическое бездействие лишало Славу выдержки, ужас происходящего вновь неумолимо стал наваливаться на него, и факт нахождения в нелепом и страшном коридоре представился ему со всей очевидностью. Вытаращив глаза, Слава прижал к лицу ладони и шумно всхлипнул, но тут же в испуге сдержал рыдания и настороженно уставился в проем. В необъятном помещении висела ватная тишина, как будто стены, пол и потолок были проложены изоляционным материалом; Славин всхлип не породил ни малейшего эха, что выглядело крайне странно в столь громадном и пустом холле. Несколько минут несчастный Слава сидел, пытаясь успокоиться и, сжав зубы, исступленно колотил кулаками по голове, а затем застыл в неподвижности.

Он попытался разобраться, что же произошло с ним. В сознании у него родилось странное ощущение того, что в его голове, вероятно, случился какой-то неисправимый дефект, и ощущение это было вызвано именно тем, что, проведя столь долгое время в подземелье с чудовищами, он не сошел с ума, как следовало ожидать, а все еще способен логически мыслить. Самая эта мысль, однако, скоро показалась ему глупой. В следующее мгновение, правда, в голове поселилась новая мысль, куда страшнее первой: а что, если он уже давно и бесповоротно свихнулся и все, что он видит сейчас перед собой, а возможно, и все то, что приключилось с ним после падения в подземелье, суть самая обыкновенная галлюцинация? В страшном испуге Слава почему-то первым делом огляделся по сторонам, а затем осторожно пошевелил руками и ногами, несколько раз покрутил головой и подвигал пальцами. Само собой разумеется, он плохо представлял себе симптомы сумасшествия, поскольку никогда не был его жертвой; но как раз беспомощность в определении этих симптомов в своем собственном теле больше всего его пугала. Взволнованный, он попытался вспомнить таблицу умножения, и его усилия увенчались успехом, поскольку любые произведения он вычислял без труда. Тогда, не доверяя тесту умножения, он принялся лихорадочно восстанавливать в памяти все мельчайшие события, предшествовавшие его падению сквозь землю, и картины солнечного летнего дня ярко вспыхнули у него в памяти. Эти идиллические воспоминания, однако, несмотря на свою достоверность, а, может, и благодаря ей, показались ему столь неизбывно далекими, что Слава ощутил новый приступ горечи. Он стал тихонько рыдать, почти не остерегаясь ящерицы, потому что силы его были в очередной раз истощены.

Поддавшись на некоторое время этой слабости, Слава все же сумел успокоиться и даже, осмелев, прополз немного по коридору, подальше от того места, в котором он очутился в результате падения сквозь потолок подземелья или чем бы оно ни было. Полз он недолго: паркет неожиданно предательски скрипнул, да так громко, что Слава вскрикнул от неожиданности – и тут же внутри у него все захолонуло от ужаса. Чудовищный яростный рев потряс коридор, и по потолку с внешней стороны загромыхали удары тяжелых когтистых лап: страшная ящерица, услышав Славу, металась в неистовстве. Отвратительные звуки, издаваемые ею, были невероятно полновесными; казалось, потолок был не толще картона. Слава, не раздумывая ни секунды, бросился бегом по коридору: ужасающая близость шума, издаваемого ящерицей, была такой явственной, что он в страхе решил, будто страшный зверь гонится по паркетному полу прямо за ним по пятам! Совершенно потеряв голову от страха, Слава вдруг на всем бегу покатился по паркету и перевернулся на спину. Потолок изгибался под ударами чудовищных лап прямо над его головой: ящерица безошибочно чуяла человека. Представив себе, как потолок обрушивается на него вместе с беснующейся тушей зверя, Слава разжег в своем воображении новый пожар, мгновенно заставивший его вскочить на ноги и помчаться дальше. Чудовищный рык не отставал, и грохот лап был слышен в точности над его макушкой, может быть, с едва заметным отставанием. Так продолжалось довольно долгое время, за которое запыхавшийся Слава пробежал, наверное, не менее полукилометра по убийственно одинаковому серому коридору. В боку у него страшно кололо, на губах проступал отвратительно-сладостный медный привкус. Обессилев, он в отчаянии остановился; невидимое чудовище также остановилось, ни на секунду не прекращая ужасного рева: казалось, его легкие совершенно не знали усталости. Слава упал на колени; он чувствовал, что еще немного, и голова у него лопнет от адского шума. Он не выдержал и нервно засмеялся. Зверь ответил на его смех свирепым воплем.

– Да ты заткнешься когда-нибудь, сука! – заорал Слава в отчаянии. – Бородавочник драный, я тебя не боюсь ни разу. Пошел ты!… – тут Слава в сердцах добавил выражение, слышанное им от Леши.

В ответ раздалось столь непередаваемо злобное клекотание, что Слава вновь струхнул. Он, однако, быстро оправился: мозг начинал уже привыкать к окружающим нелепостям.

– Пошло ты, членистоногое, – сказал он как можно злораднее и громко всхлипнул.

В каком-то злобном отчаянии он лег на бок и некоторое время лежал на грязном паркете, тяжело дыша и прислушиваясь к обиженному реву чудовища. Он неожиданно подумал, что ящерица, несмотря на всю свою свирепость, глупа и ориентируется исключительно на слух, а обоняние у нее вполне может оказаться не столь развитым. Он попытался припомнить все свои действия и реакцию ящерицы на них, и то, что он сумел вспомнить, казалось, говорило в пользу его предположений. Осторожно, чтобы не заскрипели паркетные доски, он поднялся на ноги и сделал шагов двадцать в сторону. Ящерица продолжала бесноваться на потолке, в точности над тем местом, где он только что лежал, и даже не подумала следовать за ним. Слава облегченно закрыл глаза, благодаря судьбу, и в первый раз с момента своего падения воспрял духом. Он тихонько двинулся дальше, соблюдая величайшую осторожность и интуитивно на глаз определяя доски, на которые можно ступать. Скоро он ушел достаточно далеко от рычащего зверя, и тот, наконец, стих. Остановившись и переведя дух, Слава полез в карман за сотовым телефоном, о котором вспомнил только сейчас, когда достаточно успокоился и пришел в себя. Телефона в кармане не было, равно как и ключей от квартиры. Отсутствие ключей его не сильно огорчило, но телефона было жалко. Слава несколько раз обшарил каждый карман, не веря своим глазам: было совершенно очевидно, что сотовый потерялся.

Не было ничего неприятней в его положении, чем возвращаться назад, однако Слава, нисколько не задумываясь, в исступлении пошел обратно по страшному коридору к месту своего падения. Телефон обнаружился почти сразу: он лежал на пыльных досках, всего в нескольких десятках метров позади, продолговатая синяя 'Моторола', почти невидимая на засаленном темном паркете. Удивительно, как она не выпала из кармана во время его полетов в подземелье. Вскрикнув от радости, Слава бросился к трубке. Сейчас же коридор взорвался знакомым визгливым рыком, раздался топот массивных лап по потолку, и ящерица бросилась на звук. Слава в страхе кинулся было назад, малодушно бросив 'Моторолу' на произвол судьбы, но, сообразив, что бояться нечего, остановился и весело рассмеялся.

– Свободен, – презрительно сказал он, обращаясь подчеркнуто громко к чудовищу и подбирая трубку с пола, – тебя не звали. – С этими словами он не спеша оглядел телефон, сунул его в узкий карман джинсов и уселся на скрипучий холодный пол.

Через некоторое время Слава повторил свой обманный маневр и окончательно убедился, что обоняние у ящерицы никуда не годится: стоило ему неслышно отойти на сотню шагов, как ящерица вновь потеряла его 'из вида'. Радость его, однако, была омрачена тем, что телефон оказался сломан. Дисплей зажигался зеленоватым светом, давая понять, что с батареей все в порядке, но был совершенно пуст: информация об операторе никак не отображалась на экране. Сняв 'Моторолу' с блокировки, Слава попробовал было с замиранием сердца набрать номер Димы, затем свой домашний номер, и когда ни то, ни другое ему не удалось, стал набирать все номера, какие только мог вспомнить. Телефон молчал. Получалось все очень глупо, совсем как в кино, однако с этим ничего нельзя было поделать. В досаде Слава хотел было телефон выбросить, но вовремя вспомнил про ящерицу и со вздохом отвращения запихнул трубку обратно в правый карман.

Осматриваясь вокруг, он видел все тот же ведущий в никуда бесконечный коридор, самая наружность которого ясно указывала на отсутствие всякой надежды на какие-либо текущие или обозримые изменения. При виде столь пугающей монотонности Славой овладело очередное до странности неестественное чувство, будто он вовсе никуда не движется, а стоит на одном месте, хотя в действительности он уже прошел не менее трех-четырех километров; словно некая сверхъестественная сила каждый раз, стоило ему немного пройти вперед, незаметно возвращала его на прежнее место. Ему представилась белка в колесе, которая без устали мчится по деревянным перекладинкам, быстро перебирая лапками и совершая таким образом действие, совершенно бессмысленное для стороннего наблюдателя, хотя и необходимое для ее жизнедеятельности в условиях неволи. Славе постепенно его собственные перемещения по одинаковому коридору тоже показались бессмысленными. Решив, что дальнейшие передвижения ни к чему не приведут, он опять сел спиной к стене, вытянул ноги на полу, уставился сосредоточенным взглядом в стену напротив и хмуро задумался. В голове его одно за другим вспыхивали воспоминания о загадочном падении в подземелье, головокружительных полетах в темноте, балансировании на холодной перекладине и встрече с ящером – такие яркие и страшные, что он несколько раз вздрагивал и успокаивался, только оглядевшись вокруг и убедившись, что, кроме него, никого нет в коридоре.

Он решил, что неестественная протяженность его фантастического обиталища говорит о потустороннем происхождении сооружения, построить которое не решился бы ни один вменяемый архитектор. По всей видимости, коридор мог быть каким-то бункером инопланетян, возможно, построенным с целью заманивать в ловушку человеческие существа и проводить над ними изощренные садистские опыты. Да, скорее всего, так оно и было. Едва Славе пришла в голову эта мысль, как он безоговорочно утвердился в ней, от страха потеряв способность сопротивляться доводам своего испуганного воображения. В инопланетян Слава никогда раньше не верил, считая их суеверием такого же толка, что и Лох-Несское чудовище или Снежный человек. Но место, в котором он находился, было столь исключительно неправдоподобным и одновременно столь несомненно реальным, что оно почти наверняка было плодом инопланетного творчества, потому что иначе его существование нельзя было объяснить никакими логическими причинами. Слава стал озираться кругом, пытаясь углядеть скрытые в стенах камеры, через которые за ним, может быть, сейчас наблюдают отвратительные инопланетные существа зеленого цвета (почему зеленого?) с трубчатыми отростками на головах. Но камер нигде не было видно. 'Ну, конечно, – у Славы в голове метались скользкие, трусливые мысли, – дураки они, что ли. Камеры-то наверняка замаскированные'. Ой, как страшно, проскулил он про себя, покачавшись немного на корточках; слова вырвались из него довольно громко, он думал, что выплеснув свой страх в словах, он почувствует облегчение: стенать от боли все же легче, чем переносить ее молча. Тут же в голову полезли глупейшие фильмы про нашествия инопланетян и похищения людей и вызвали новый неимоверный страх, какую-то до сих не испытанную его разновидность, хотя нервы уже, казалось, натянулись, высохли и совсем отмерли от ужаса. Он с дрожью представил, как скользкое уродливое тело со смрадным дыханием стоит за спиной, протягивая к нему щупальца. Вспомнился жуткий список инопланетных агентов с приложением их погрудных портретов, выполненных с ужасающими физиологическими подробностями: черепа, покрытые струпьями, выпуклые стрекозиные глаза, наросшая на теле чешуйчатая броня, чудовищные стальные когти. Книжку эту притащил Леша, в детстве фанат фантастической макулатуры, купив ее в ближайшем киоске. Ребята пририсовали к каждому портрету непотребные детали и переписали все названия заново, так что через несколько лет, случайно обнаружив секретный список в куче других книг, сваленных под Лешиным столом, лопались от смеха. Можно не сомневаться, что именно за это он сюда и попал. Какой дурак! Слава не выдержал и заплакал, не столько от страха, сколько от непереносимого ощущения своей глупости, за которую ему придется теперь расплачиваться жизнью. Он сидел и тихонько рыдал, вытирая спиной серую холодную стену, и ему чудился слабый шум где-то справа, в отдалении, там, откуда он пришел. Слава знал, что это за шум, мучение, вызванное страхом, доконало его настолько, что им на какую-то секунду овладело желание быстрой и безболезненной смерти. Вне себя, он вскочил на ноги и уставился лихорадочным пронзительным взглядом туда, откуда доносились звуки – это как будто были тихие неуверенные шажки и монотонное ритмичное поскрипывание паркета – и увидел метрах в ста в коридорной глубине маленькую человеческую фигурку, подобно ему, пребывающую в состоянии полнейшего смятения.