355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вячеслав Антонов » Китайская петля » Текст книги (страница 21)
Китайская петля
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 17:50

Текст книги "Китайская петля"


Автор книги: Вячеслав Антонов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Ш-шайтан!! У кыштымских баб от недоедания уже свисали груди, выступали животы, кривились ноги – молодые ханские аткаменеры только посмеются над ними, даже в полынь не потащат. Ладно, они отдали урусам свою енисейскую «Тюлькину землицу»– подавитесь!! – они все оставили, уходя в степи. Ясак вам нужен? Лиса? Белка? Соболь? Ну так стреляйте их сами, почтеннейшие казаки, но только без нас!

Так повторяли про себя родовые старейшины, уводя сородичей все дальше и дальше, к спасительной встрече с подходящим кыргызским войском. Еще немного, еще чуть-чуть – впереди уже показались гребни Шумихинских скал, располосовавшие крутые горные склоны на всю высоту, от стальной енисейской воды до круглых таежных вершин. Еще немного, но что это? Что такое – там, в тайге?!

А-а-ааа!!! – с угора, нависающего над узким галечным берегом, покатился густой многоголосый рев. Сквозь кусты проламывались оскаленные конские морды. Мелькали тусклые жала пик, вскинутые казачьи сабли. У этих была своя правда – тут, в Сибири, каждая православная душа на счету, а сколь своих на струге побили – и кто? Да ладно бы кыргы-зы! – а то эти, таежные сморчки-мухоморы!

– Гойда! Го-о-ойд-аа-аН – покатился перед лавой древний, еще половецких времен, боевой клич. – Гой-да-а, мать-перемать!!! Ну, шта-а-а, встречайте гостей!

Качинцы прыснули было по берегу, да куда тут денешься – везде сверкающие полукружия сабель: свистнуло одно – свалился старый отец Кистима, у которого Андрей снимал приступы боли; свистнуло другое – покатилась его мать, готовившая еду в первый вечер, проведенный Андреем у приютившего его народца.

Удар пики, свист сабли, и казак поволокся по гальке с разрубленной шеей. Еще один разогнал лошадь – Кистим извернулся, метнул нож – бородатый урус повис в стременах, колотясь башкой о береговые камни.

– Васька, еб…на мать, кончай падлу!

Грохнул пищальный выстрел, и Кистим осел на землю, ухватившись за грудь, развороченную тяжелой круглой пулькой.

Кистиму было больно! Как было больно!!! Его беременная девочка со степными черемуховыми глазами кричала в отчаянии, билась в жилистых казачьих руках – в последней предсмертной жалобе жалея и своего мужа, и себя, и их неродившегося ребенка, и весь свой старый таежный род, вырезаемый сейчас на галечном берегу древней Большой воды.

Смахивали с сабель руду красноногие казаки, шатались под ними краснобокие от крови кони. Саблями резали, что бежит, потом чисто подбирали пиками.

Молодой кривоногий казак слез с коня, пошел на старуху, закрывшую собой орущего ребеночка:

– Што жа, байбача, ну што ты – дак встречай нас!

Завизжал, и саблей, веселясь, по скулам – раз-два, крест-накрест! Над развороченной губой кровавый глаз. Комок тряпья еще орал – хрясь его! – и замолк, курвенок!

А степная девочка все кричала и кричала. Один раз позвала даже чужого белого мужчину, однажды спасшего ее от степных разбойников. Только не было его рядом – как не было надежды спастись из цепких, безжалостных рук его соотечественников.

Через двадцать минут все было кончено. Добив изнасилованных женщин по старому, дедами завещанному казацкому обычаю, перерыв захваченное барахло, полусотня тронулась вверх по Енисею, где недалеко уже, перед Шумихинским створом, она должна встретиться с остальными силами карательного отряда.

В середине дня вторая полусотня того же отряда вышла на опустевший скит. Казаки подожгли амбары, невысокую рубленую церковь с островерхой колоколенкой, найденные заготовки для лодочных корпусов. Оставив за собой высокие дымные факелы, они на рысях двинулись вниз по Бирюсе, направляясь к Шуми-хинскому створу – месту будущей Красноярской ГЭС, а сейчас пункту встречи трех частей карательной сотни.

Подгоняя шпорами неторопливого мерина, Андрей обогнул по таежной тропе Шумихинский створ – перед которым, как он знал, должны встретиться казачьи отряды, и выхал на енисейский берег выше устья небольшой таежной речки, называемой Калтат. По его расчетам, именно сюда мог дойти таежный род, обремененный скотом, тяжелыми кибитками и всякой иной кладью. Андрей не знал, что он будет делать, встретившись с уходящим родом Кистима. Может, просто крикнет: «Казаки!»и снова повернет в тайгу. Может, будет драться, защищая молодую жену Кистима, которую он однажды спас в беспощадном ночном набеге. Он действительно чувствовал какую-то обязанность по отношению к этой девочке – и теперь точно знал, какую именно, – обязанность человека из будущего, человека, знающего, что для его соплеменников не прошли даром эти триста лет.

Но доказывать было уже некому и нечего – на узкой полосе пологого берега валялись опрокинутые кибитки, кучи тряпья, и трупы, трупы, от которых тянулись багровые полосы, успевшие загустеть на сером галечном берегу.

– Кистим! Ханаа! Кистим! – звал Андрей. Он крутился, как собака, среди молчаливых изрубленных тел.

– Кистим! Ханаа! Кистим!

Вокруг стояла тишина, наполненная лишь плеском енисейской воды да шорохом ветра в соснах. Андрей переворачивал трупы, вглядывался в застывшие лица. Вот апа, «матушка». Вот отец Кистима, вот он сам – шмат кровавого мяса. В прибрежных кустах Андрей заметил что-то похожее на кусок изодранной тряпки, подошел ближе и застыл на месте. Он всякое видел, но такое в первый раз: из-под порванного платья раскинулись крепкие женские бедра, стройные, белые, но густо залитые багровой кровью. Меж бедер, далеко вбитый в разодранную промежность, торчал толстый грязный кол, залитый человеческой кровью .

Широко раскрыв рот, как рыба, выброшенная на берег, Андрей тяжело хватал воздух, бессмысленно вперившись в остановившиеся черемуховые глаза. Невероятность и вместе с тем какая-то извращенная, демоническая естественность того, что он увидел, пригвоздила его, видевшего в жизни немало крови и смертей, вогнав в парализующий ступор.

Вдруг Андрей присел, стиснул кулаки и завизжал – завизжал что есть мочи, завизжал так, как зверь визжит в отчаянии, наполняя речную долину высокочастотным реквиемом по беременной юной степнячке, убитой более трехсот лет тому назад.

Полегчало. Настолько, что Андрей вновь уселся на своего меринка и направился по следам отряда к Шумихинскому створу. А перед тем выдернул из ножен саблю, очертил в воздухе ровный сверкнувший круг: «Зубами буду грызть!»

Перед Шумихинскими скалами стояли оседланные кони, перед ними дымился костерок с закопченным таганом, висящим над затухающим пламенем. Вокруг расположились казаки – одни спали, другие сидели у костерка, ожидая готовности варева. Сотник стоял у воды, вглядываясь в береговую полосу, уходящую за скалы.

Сверху, со стороны тайги, показался караульщик, сложив руки успокаивающим жестом и крикнув: «Идуть!» Приблизился стук многих копыт и из-за кустов, покачивая пиками, гуськом выехала полусотня вершников в казацких кафтанах, неторопливо спешиваясь на берегу.

– Ну што там, Ерема? – спросил сотник.

– Да вот, поучили маненечко, – ответил ему Еремей, пятидесятник, руководивший уничтожением качинцев.

– Ну и ладно. Корнилу Иваныча дождем, да и на-зад, на Красный Яр.

Наверху снова послышался треск сучьев, на опушке показался давешний караульщик – он хрипел, заваливаясь на слабеющих ногах, судорожно вцепившись руками в стрелу, которая пробила ему грудь.

– К бою! – рявкнул сотник, казаки бросились к лошадям, вскидывали пищали, расхватывали пики, составленные в пирамиды. Опоздали – с топотом и свистом, крутя кривыми степными саблями, с трех сторон вылетели кыргызские вершники. На скалах показались пешие, они разом натянули длинные луки, и свистящая волна стрел накрыла казаков: повалились стрелки, так и не успев зарядить длинные пищали, упал сотник, схватившись за пробитое бедро.

Кыргызы, разогнав коней, врезались в сумятицу, сразу на две стороны полосуя саблями. Меж серебристо-стальной водой и серыми ребрами скал закрутилась бешеная схватка: боевые кони тяжелыми копытами месили гальку, втаптывая в нее упавшие тела, с лязгом сталкивались сабли, матерный казацкий рев перекрывался кыргызским волчьим воем.

Казаки дрались яростно, но внезапность нападения и численный перевес противника сделали свое дело – схватка постепенно затихла, кыргызы дорезали раненых, вбивали стрелы в тех, кто бросился вплавь, потом принялись собирать оружие, ловить казачьих коней.

Из лесу показались новые всадники, впереди ехал чазоол – командир передового отряда, накануне спалившего Караульный острог. Он осмотрел побоище, затем глянул наверх.

Кыргызин, стоящий на одной из скал, замахал руками, по этому знаку чазоол дал команду уходить. Кыргызы, захватив трофеи, снова скрылись в тайге, лучники исчезли со скал.

Из-за ближней скалы показались лодки и плоты с людьми, окружающие массивную барку из топорного леса, тяжело нагруженную домашним скарбом. На носу передней лодки сидел седобородый коренастый мужик – раскольничий староста, рядом с ним молодая рыжеволосая женщина. Подойдя ближе, староста с сомнением оглядел берег, на котором густо валялись казачьи тела, но тут из-за кустов выскочил какой-то кыргызин – он широко улыбался, показывая жестами, что причаливать нужно именно здесь.

– Тавай, тавай, суды тавай!

– А хан где? Аль старший какой? – крикнул староста.

– Хан скоро хотить, тавай, тавай!

– Тять, а тять, – тихо сказала женщина, – а мо-жа не надо, к им-то… На Красный Яр не то поплыли…

– Ждут тя на Красном Яру, как же… перекладин-ка дубовая, а на ей петелька шелковая, – так же тихо ответил он дочери. – Чалься! – наконец решившись, громко скомандовал он остальным.

Заскрипев галькой, лодки ткнулись носами в берег. Спрыгнув на берег, мужики дружно подтянули барку, закрепив веревку за ствол ближайшей сосны. Все вышли на берег, сгрудились у лодок.

– Ну, здорово, што ль? – обернулся староста к встречавшему их кыргызину, но тот исчез куда-то, – А где ж… – начал было седобородый, но договорить не успел – несколько стрел, свистнув, насквозь прошили кряжистое тело.

– Тя-а-атя-я-я! А-а-а-аШ – отчаянно завизжала Рыжая и тут же рухнула на каменный берег, сбитая длинной стрелой с острым трехгранным жалом. Упав, она тихонько заплакала, глядя вверх, – в прозрачных серых глазах угасали высокие сосны, небо, покрытое перистыми облаками, кыргызские лучники на скалах, непрерывно посылающие свистящие стрелы, которые добивали ее родичей, мечущихся у лодок. Вскоре и с ними все было кончено – из лесу снова вышли кыргы-зы, выбросили из лодок староверческие вещи, сели сами и отплыли вниз по течению, в сторону Кзыл-Яр-Ту-ры.

Среди воинов десанта, которые заняли лодки, выделялся все тот же крепкий китаец с узкой косицей. Сильный боец, он был явно нездоров, время от времени поднося руку к глазам.

Чазоол дал последнюю команду, по которой пешие кыргызы отошли от берега. Вторую полусотню, подходящую с Бирюсы, он ждать не стал – по словам китайца, на Шумихинском створе должны были встретиться ДВА казачьих отряда. То, что на ночном привале сотник разделил казаков на ТРИ группы, чазоол знать не мог. Кыргызский отряд вышел на тропу и обходной таежной петлей двинулся в сторону Красного Яра.

Это был не единственный кыргызский отряд. По летним таежным горам, в густых распадках, по просторным сосновым борам, глухо топоча копытами, позвякивая боевой сталью, зорко вглядываясь в повороты троп узкими степными глазами, шли многие и многие отряды, стягиваясь к обреченному городу безжалостным степным арканом.

Андрей выехал на Шумиху примерно через час после побоища.

Ехал он берегом, а кыргызы ушли по тайге, так что пути их не пересеклись. В разморенной полуденной жаре копыта мерина громко скрипели по береговому камешнику. Серо-черные скалы, подпаленные рыжими пятнами недавних обвалов, уходили высоко, к самым вершинам гор, где в теплой сини рисовались крохотные черные сосны. Все также накатывали на берег гладкие волночки, бликуя небесной синевой, покачивая отражения белых перистых облаков. Потряхивая ушами, гнедой мерин безучастно опустил морду, обнюхивая собственные копыта.

Спрыгнув с седла, Андрей встал на берегу. Его била дрожь. А внутри словно какой-то бес истерически похихикивал: Куда ты собрался бежать? Кого давить, кого зубами грызть? Словно мягкая серая лапа холодно и просто вдавливала его сознание во мрак безумия. Он видел мертвых казаков, видел седобородого старосту, видел Рыжую – лежа лицом к небу, со стрелой в груди, она словно задумалась, широко распахнув помутневшие серые глаза… «Похоронить бы надо…»

Выдернув стрелу, Андрей закрыл ей глаза, отнес похолодевшее тело в лес, вырыл саблей неглубокую могилу. Земля в лесу была мягкая, но полная камней, густо переплетенная корнями сосен. И почти сразу сабля заскребла по твердому серому известняку.

Андрей перешел на другое место, снова рыл – и снова наткнулся на камень. В глазах у него поплыло, дыхание сбилось, мир выгнулся мерцающим боком мутно-серого пузыря. Наконец, ему удалось выкопать яму и, уложив в нее убитую, забросать тело землей. В головах он поставил крест, связанный из трех сосновых веток, затем снова вышел на берег. Поверхность пузыря перед глазами рассыпалась на множество мелких шаров-пузыриков – грязно-серых, словно наполненных вонючим нарывным гноем.

Прорываясь сквозь эти гнойные пузыри, Андрей кружил, кружил по берегу, в этом круженье его незаметно оттянуло к лесу. Очутившись у могилы рыжеволосой женщины и теряя остатки сознания, он со стоном вцепился зубами в ствол тонкой березы, забивая рот сухой берестяной пылью и терпким древесным соком.

Отвалившись от ствола, Андрей стоял, покачиваясь, не замечая при этом человека, неслышно приблизившегося сзади. Размашистый удар плетью, как огнем, ожег его плечи, гнойно-серые пузыри взорвались жгучим багровым пламенем, глаза густо налились кровью, волосы дыбом встали на голове.

– «Огонь»! Войди в «Огонь»! – выкрикнул Мастер, увернувшись от страшно просвистевшей сабли Андрея. Второй удар снес толстую ветку над самой головой почтенного господина Ли Ван Вэя. Тот, бросив плеть, снова крикнул: «» Огонь «! Войди в» Огонь «!» Затем вскочил на своего коня и с дробным топотом скрылся за поворотом тропы. Андрей бросился было за ним, но, не сумев догнать, исполосовал саблей какой-то куст, затем с рычаньем выскочил на берег, набычив голову, оглядывая Енисей кровавыми глазами. Смутные контуры скал проступали за чадно-багровыми языками, береговые камни казались черными, игравшими рубиновым огнем под обугленной коркой. Низко нависшее небо охватили дымные крылья – гигантская птица спускалась все ниже и ниже, нацелив тяжелый клюв на его мерина, вытесанного из старого темного дерева.

– Я сам! – Андрей бросил саблю, схватил крупный камень, грохнул его по другому булыжнику и несколькими сильными ударами вырубил топорную, рвано-острую кромку. Руки его сами знали, что делать, управляемые телом, наполненным клокочущей первобытной злобой. Андрей подскочил к лошади, намереваясь перебить ей глотку заостренным камнем, но тут же свалился, схваченный тугой петлей аркана.

– Эй, чаво удумал-то? – послышался сзади человеческий голос.

Казак, сидя в седле, сворачивал аркан, другие гуськом выезжали из-за прибрежной скалы. Это была вторая полусотня, прибывшая на место встречи от бирю-синского скита.

– Нда… побили казачков, стало-ть… – поскреб в затылке пятидесятник Корнила Иваныч. – По всему видать, кыргызы побили. Плохо, ой как плохо… Ну, а ты кто будешь? – спросил он Андрея. – По виду казак, но вродь не нашенский. С Красноярску, што ль?

– Да-а… – прохрипел Андрей, готовясь нанести удар.

Но пятидесятник был человек опытный, он чуть оттянулся назад:

– Заберите у ево каменюгу-то. Да придержите покуль, кто там поближе. Видать, умом тронулся малый, как кыргызы набежали. Ну ниче, бывает в первый раз, скоро оклемается. Давай, ребятушки, мужичков похороним да на Красный Яр поворачиваем.

– А с имя што делать? – показал казак на староверов.

– Тож похороним, чай не собаки. Всех в одну ями-ну клади, нету времени кажному могилку-то рыть.

Похоронив убитых и сварив себе горячего, полусотня двинулась в сторону Красноярска, захватив с собой Андрея. Брошенную саблю казаки сунули ему в ножны, руки скрутили от греха. Сидя на лошади, он часто и сильно дергал головой, как будто отстраняясь от невидимого пламени, а потом смотрел вверх, словно уворачиваясь от приближающегося клюва.

Ближе к ночи киргизские отряды остановились в лесу под Николасвской сопкой, готовясь к решающему броску на город. Не зажигая костров, они хоронились в тайге, разослав лазутчиков – местных качин-цев, хорошо знающих местность.

В походной ханской юрте, поставленной на берегу мелкой Собакиной речки, вытекающей к Енисею из узкого лесистого ущелья, хан Ишинэ провел совещание с мурзами и военачальниками. Решено было ночью на штурм не ходить. В тесном городе степным всадникам и лучникам трудно будет. В темноте многих убьют. К тому же саму крепость – Малый город – урусы на ночь запирали, выставив крепкие караулы, а взять надо было именно крепость. Это главное.

Лодки, пригнанные из Хоорая и захваченные у раскольников, тем временем плыли вниз по Енисею. К утру они должны были скрытно зайти за остров, проплыть по протоке и, вновь выйдя в основное русло Енисея, с началом штурма высадить десант на городскую пристань. Задача десанта – захват ворот Малого города и удержание их до подхода основных сил. Воинам, сидящим в лодках, отдали все имеющиеся пищали, все зелье и заряды к ним. Хоть и не купил китайский посол пищали у русских, да не подвел, вывел из города казаков. От них кыргызам досталось кое-что. А для надежности с десантом послан один из спутников посла – Чен.

.

В наступивших сумерках уцелевшая в карательном походе полусотня шла по тропе, петляющей между сопками. Андрей так и ехал со скрученными назад руками, привязанный к лошади. Голова у него кружилась – все словно исчезало в смутной тайге, потом снова возникало из ниоткуда. Черное дымное небо сгущалось над головой, от земли тянуло душным жаром. Иногда жар наливался тусклым багровым огнем, охватывающим тело, тогда Андрей мычал и дергался в седле. Ближний казак пихал его в бок:

– Сиди, не ворохайся! Эк тя корежит-то… – покачал он головой, глядя на Андрея. Постепенно Шинка-реву полегчало, что-то помогало ему, успокаивало. Когда он малость оклемался, то понял: браслет. От него в голову шла прохладная струя, умеряющая сухой жар безумия. Еще через некоторое время Андрей начал слышать стук копыт, шорохи тайги и, наконец, негромкий разговор всадников, едущих впереди.

– Да тут каргызня кругом – не иначе, на острог набегли, – говорил пятидесятник, выслушав донесение вернувшегося пластуна.

– Мимо их на Красный Яр нипочем не пройтить. Што делать-то?

– Переодеться надо, в кыргызское, – не думая, механически ответил Андрей.

– Ишь ты, заговорил! – обернулся к нему пятидесятник. – Да где ж ево возьмешь, кыргызское?

– У них, – ответил Андрей тем же безжизненным голосом, – у кыргызов.

– А што, дело говорит… Слышь, Семен, – пятидесятник снова повернулся к лазутчику, – ты где их углядел?

– Да вон оне, в распадочке стоят. Костров не жгут, а так не больно-то хоронятся.

– А ну стой, казачки! Двое с коньми остаются, остальные пеши, да тихо штоб! Вякнет кто, враз башку сверну! Пойдешь с нами? – спросил Андрея пятидесятник.

– Нет.

Пластун из него сейчас – как из свиньи канатоходец. Странно, совсем не так он представлял себе «Огонь».

– Ну, тоды коней покарауль, – распорядился пятидесятник, – Ванька ишшо с тобой останется.

Шинкареву развязали руки, казаки тихо сошли с седел, привязали лошадей и бесшумно исчезли в сумерках. Опытные таежники, в темном лесу они чувствовали себя гораздо увереннее пришлых степняков.

Разместившись на противоположных концах та-бунка, караульщики вслушивались в звуки подступающей ночи. Казалось, что в тайге тихо, но даже неопытное ухо чувствовало, что это какая-то недобрая тишина – тревожно замершая, настороженная от множества вооруженных людей, наполнивших лес. Ни один ночной зверь не подавал ни голоса, ни звука. Для опытного уха это говорило о многом. Через некоторое время на тропе слегка зашевелились кусты, чуть слышно треснула веточка под сапогом. В наступившей ночи к лошадям возвращались хозяева – с добычей: добротными кыргызскими куяками, халатами, пиками, небольшими кожаными щитами. Иные вещицы были запачканы свежей кровью.

– Одевай поверху, как проскочим – враз сбрасывай, свои чтоб не побили, – распорядился пятидесятник.

Андрею достался старый стеганый «бумажник»и теплый лисий малахай. Переодевшись, полусотня села в седла и малой обходной тропой продолжила движение в сторону города. Выйдя в березняк, спускающийся по склону Афонтовой горы, снова остановились. Город был уже близко, но туда было не проскочить – передовые кыргызские отряды хоронились повсюду. Пятидесятник дал команду сойти с седел, покемарить до рассвета.

Привалившись спиной к старой бугристой березе, Андрей закрыл глаза. Сначала не было ничего – лишь черная, накаленная пустота. Потом в глубине сознания словно послышались едва уловимые звуки. Андрей слушал их, словно со стороны. «Наверное, убьют завтра», – вдруг подумал он совершенно равнодушно. Звуки меж тем становились отчетливей, ясней, образуя мелодию. Патриция играла Баха – кажется, хоральную прелюдию. Андрей не старался запомнить названия. Двигались гибкие женские кисти, длинные пальцы осторожно касались клавиш. Мелодия медленно изгибалась, переходя с октавы на октаву, поднималась с неторопливой и вместе с тем упругой легкостью, потом мягко опускалась обратно.

Над задумчивым диалогом звуков дугами-ожерельями проносились короткие трели, составленные из ясных высоких нот. Душа тянулась вступить в разговор и отступала в смущении, испуганная неведомым смыслом, мелькнувшим сквозь оплетающую сеть звуков.

У них тогда были сложные времена – a bonne nuits et mauvais jours , как выражалась Крыса. Одна из местных команд получила приказ пристрелить их при первой возможности, потому Андрей с Патрицией отсиживались в этой комфортабельной, но тайной квартире, не имея возможности выйти на улицу, ни даже сделать телефонный звонок. Но Андрей не жалел ни о чем, поскольку ночи были хорошие.

Огоньки свечей блестели в глазах Патриции, мелькая сквозь мягкие ресницы. Свечи отражались в черном лаке рояля. Их огни то расширялись до крупных шаров, давящих на закрытые веки, – оранжевых снаружи, синевато-черных внутри; то сужались до сверкающих точек, иголками покалывающих в виски. Андрей задул свечи. Музыка смолкла. В комнате стало темно, в окнах появился ночной азиатский город, снизу подсвеченный неоновыми вспышками реклам. В черное небо уходили прямоугольники небоскребов, составленные из одинаково-светлых квадратиков-окон – шире и уже, выше и ниже, ближе и дальше, они выступали один из-за другого. Некоторые окна темнели, словно щели от выбитых зубов. На фоне светлых клеток появился, силуэт Патриции: мягкие завитки волос, изгиб тонкого плеча, пересеченный лямочкой бюстгальтера, зубчики кружев, обтягивающих груди. Подойдя к окну, Андрей обнял женщину (рука привычно ощутила ее мягкий теплый бок) и поглядел вниз, на крохотные блестящие автомобили, которые сплошным потоком двигались к Даунтауну. Патриция прижалась к нему, лица сблизились: неоновый рекламный свет заиграл в опытных, изящно-подведенных глазах, блеснул на зубах, когда рот приоткрылся в готовности к поцелую. «Oui, mon chere», – прошептали губы.

Женская ладонь легла на плечо Андрея и вдруг жестко тряхнула его. Свет реклам стал багроветь и горячей волной пошел снизу вверх, затопляя сознание. Чья-то рука еще раз тряхнула за плечо.

– Что такое? – спросил Шинкарев, проснувшись.

– Подымайсь, – прошептал казак, разбудивший его, – пора.

В лесу посветлело, за темными массами березовых верхушек разгорался багровый рассвет. Вокруг него казаки садились в седла. «А может, и не убьют», – подумал Андрей, надевая кыргызский халат, шуршащий пятнами засохшей крови.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю