355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Вячеслав Имшенецкий » Зашифрованные маршруты » Текст книги (страница 3)
Зашифрованные маршруты
  • Текст добавлен: 19 июля 2017, 09:00

Текст книги "Зашифрованные маршруты"


Автор книги: Вячеслав Имшенецкий



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Глава 8

На другое утро, проснувшись раньше всех, Петька, прежде всего, подошел к печурке и, запустив в нее руку, проверил сверток. Все в порядке, он заткнул печурку сухой тряпочкой, потянулся, сладко зевнул и вышел на крыльцо. Поселок еще спал. Где-то рядом в лесу куковала кукушка. Байкал был совершенно спокоен. От утренней зари вода его казалась слегка розоватой. К такой тишине Петька еще не привык. Ему все казалось, что вот-вот завоют сирены, задрожат стекла, тяжело застучат пулеметы. Но ничего такого не было. Мягко шуршал под ногами песок, когда Петька обходил вокруг бабушкин домик, спокойно и грустно куковала невидимая в лесу птица.

Первым делом Петька решил осмотреть чердак дома и разыскать там старинные карты прибайкальской тайги, о которых рассказывала бабушка. Очень давно в доме Веры Ивановны жил лесник Потапов. О нем в своем дневнике упоминает командир Быль-Былинский. Петька навсегда запомнил его строчки: «Координаты шифрую, боюсь, что перехватит предатель, который, я теперь точно знаю, есть в нашем отряде. Расшифровать поможет лесник Потапов. Я пользуюсь его методом, составляя маршрут».

Петька подошел к дровянику, осторожно, боясь скрипнуть дверью, вытащил оттуда две сосновые чурки и поставил их к стене дома одна на другую. Придерживаясь рукой за острые обросшие мхом бревна, стал подниматься. Легко подтянувшись на руках, он головой оттолкнул маленькую узкую дверку и проник на чердак. Встав на перекрытие, обернулся и с высоты дома посмотрел на Байкал. Бесконечно вдаль уходила блестевшая вода, и нескончаемо тянулись горы. На вершинах некоторых гор, высоко за облаками, лежал искристый снег. Налюбовавшись, Петька приступил к поискам потаповских карт. Старик Потапов еще до революции сочувствовал большевикам и помогал им совершать побеги с царской каторги. Когда колчаковцы пришли в Сибирь, лесник отказался вести карательный отряд через тайгу в поселок Тутура, и его тут же на берегу, расстреляли. А Быль-Былинский, ничего не зная об этих событиях, в дневнике просил обращаться за расшифровкой к Потапову.

Незадолго до войны бабушка, обмазывая на чердаке трубу глиной, случайно в старой козьей шкуре нашла потаповские карты. Разгадав их, можно было расшифровать и записи в дневнике. Вера Ивановна возила карты в Листвянку, в сельсовет, но там какие-то новые работники, не знавшие даже об отряде Быль-Былинского, взглянув на карты, сказали, что они слишком старые и выполнены технически безграмотно. Ни севера, ни юга не указано. Вместо названий речек стояли только цифры от единицы до двадцати двух и после каждой цифры (это бабушка запомнила) стояли странные буквы: сз, слщ, сл. Карты бабушке вернули обратно. Тогда Вера Ивановна, коротко рассказав суть дела, попросила карты свозить в Иркутск, но председатель сельсовета ответил: «Не такое сейчас время, чтобы легендами заниматься». Вернувшись в Большие Коты, бабушка снова завернула карты в шкуру и положила на чердак. И забыла. И только в санитарном поезде вспомнила о них и рассказала Петьке и Тане.

В дальнем углу чердака Петька заметил ветвистые рога и отшатнулся, потому что белый череп изюбра неприятно смотрел на него пустыми глазницами. Оттащив рога в сторону, Петька обшарил темный угол, но ничего не нашел. В одном месте он нащупал какую-то мягкую вещь, вытащил из опилок, которыми было засыпано перекрытие, подошел к двери и рассмотрел на свету. Это была старая папаха с пробитой в самом центре красной ленточкой. Петька положил папаху возле выхода. Он шарил в карнизах, шарил между досками перекрытия, шарил через щель за наличниками окон – ни шкуры, ни карт не было.

– Петька, что ты ни свет, ни заря туда залез, известка с потолка сыплется, – раздался снизу голос Веры Ивановны.

– Бабушка, – почему-то шепотом сказал Петька, – здесь ничего нет, я все обыскал.

– Плохо, значит, искал. В левом переднем углу, под дощечками, надо было искать. Эх ты, Петька, Петька! Слазь-ка. Сходим, приведем козу, подоим ее, а потом с Танюшкой найдете. Много лет лежали, два часа полежат, никуда не денутся.

Петька слез и подошел к Тане.

– Знаешь, мне показалось, что там кто-то уже шарился. Дощечки, про которые говорила бабушка, разбросаны. В опилках тоже ничего нет, я руками прощупал их по всему чердаку. Папаху старую нашел, а карт нету.

– Не переживай, Петька. Сейчас сходим за козой и вместе поищем. Может, бабушка забыла, куда их спрятала.

И они пошли к Подметкиным.

Коза Майка принадлежала Жмыхиным, но когда Вера Ивановна поехала в Краснокардонск, то попросила посмотреть за ней Агриппину Подметкину, заплатив ей деньги.

– Узнает Майка меня или нет? – рассуждала вслух бабушка. – Почти два года мы с ней не виделись.

Подметкины жили сразу в двух домах. Особняки стояли в лесу, у самых скал. В одном доме жили старики, а в другом Шурка Подметкин и его родители.

Вера Ивановна рассказывала, что раньше, до революции, Подметкины были богачами. У рыбаков скупали рыбу, у охотников – ценные шкурки соболей и горностаев. Пушнину продавали за границу. У них была даже своя фактория, но перед революцией старый Подметкин все продал, бумажные деньги обменял на золото и удрал за границу. Шуркины дедушка и бабушка, как говорил сам Шурка Подметкин, остались здесь, на Байкале, совсем нищими. Шурке не верили. В поселке знали, что «у Подметкиных зимой снега не всегда выпросишь».

Бабушку Шуркины родители встретили очень приветливо, пригласили в дом, но, заметив в руке веревочку, сразу стали другими.

– Сколь хлопот с косой было, не тай, коспоти, – запричитала Шуркина бабушка, – намучились мы с ней! Ат, сущий ат. – Она посмотрела в угол на икону: – Не тай, коспоти.

Вера Ивановна встала с табуретки.

– Молоко она вам давала. Козленочка вам принесла. За уход я вам заплатила, так на что же вы жалуетесь, Агриппина Федоровна?

Лицо Агриппины Федоровны совсем сморщилось.

– Ты пы, Вера, топавила еще руплей тватдать пять али хотя пы тесять.

– Сейчас у меня, Агриппина Федоровна, денег нет. Потом дам двадцать пять рублей, но козленочка заберу.

Шуркина бабка испугалась.

– Что ты, матушка? Ты итак много тала, не нато польше ничего, окромя косленочка, все-таки память будет о Майке. Молоко у ней, ну просто сливки, с нашими косами ни в какой счет не итет. Спасипо тепе, соступница!

Через калитку коза выбежала сама, но потом заупрямилась. Бабушка шла сзади, помахивая тонким прутиком, а Петька с Таней тянули козу за веревочку. Майка идти не хотела и упиралась копытцами в землю. Тогда на помощь приходил Шурка Подметкин и, бесконечно шмыгая носом, толкал козу сзади плечом. Когда Майку втолкнули, наконец, во дворик, Шурка, стоя у калитки, спросил:

– Петька, можно я с вами буду дружить.

– Можно.

– Я приду в таком разе сегодня, – Шурка галопом помчался к берегу Байкала.

Вера Ивановна вышла с небольшой кастрюлькой доить Майку. Она подвела ее к стенке дровяника, набросила на рога ременную петлю, которая много лет назад была прибита к столбику. Коза не сопротивлялась. Но стоило бабушке присесть возле нее, как она стала бить острыми копытцами в землю и мотать головой. Ласково называя ее Маечкой, бабушка попробовала доить, но только первые струйки ударили по дну кастрюли, как Майка подпрыгнула, словно угорелая, и ногой перевернула кастрюлю.

– Она боится вас, – сказала бабушка, – зайдите в избу.

Петька с Таней быстро спрятались за дверь. Коза повторяла свои дикие прыжки несколько раз, и кастрюля, звеня о камушки, катилась к крыльцу.

Бабушка позвала на помощь. Петька стал держать Майку за одну заднюю ногу, Таня – за другую. Передними ногами коза до кастрюли не доставала, и Вера Ивановна доила спокойно. Полную кастрюлю теплого молока бабушка отнесла в избу и сказала, что козу отвязывать пока не будем, пусть привыкнет к новому жилью.

Вскоре пришла тетя Нюша и еще две женщины. Одна из них принесла в кастрюльке несколько кусков жирной вареной рыбы. Рассмотрев Петьку и Таню, женщины стали разговаривать о войне.

Петька незаметно выскользнул за дверь, подождал Таню. Продвигаясь на цыпочках, чтобы не услышали гости, они снова обшарили весь чердак – старинных карт лесника Потапова не было. У Петьки ноги ослабели от волнения. Он уже хотел спускаться вниз, когда Таня вытащила из-под опилок у самой двери клубок спутанных бинтов, испачканных засохшей кровью. Таня испуганно отбросила бинты в сторону. Петька вполголоса произнес:

– Бинты Мулекова, карты унес он.

Ребята быстро спустились на землю.

– Эй, вы! – За калиткой стоял их новый знакомый Шурка Подметкин. С ним были двое мальчиков и смуглолицая девочка с узкими черными глазами: – Пойдемте с нами рыбу ловить.

Петька от расстройства ничего не ответил, а Таня подошла к самой калитке:

– У нас нет удочек.

Черноглазая девочка улыбнулась:

– У нас тоже нет удочек. Крючков и жилок нынче не продают. Мы ловим мордами.

– Чем, чем?

Шурка Подметкин пояснил:

– Мордами ловим, корзины такие из прутьев. Мой отец умеет делать, – добавил он, хвастаясь.

– Мой папа тоже умел плести, – сказала смуглая девочка, – только он нынче на фронте.

Худенький мальчик подошел к Петьке:

– Меня звать Тимка Булахов. Моя мамка у вас сидит, рыбу принесла.

Девочку с черными узкими глазами звали Люба Тороева. Тане и Петьке она понравилась. Таня пошла в избу, отпроситься у бабушки на речку. Мать Тимки Булахова сказала:

– Пущай сходят, Вера Ивановна. Мой их в обиду не даст, с ним не заблудятся.

Таня смутилась, потому что женщины внимательно на нее смотрели, а когда она в сенях брала Петькин компас и нож, то услышала, как тетя Нюша тихо сказала:

– Славная девочка.

А Тимкина мать добавила:

– В случае чего, Вера Ивановна, рассчитывай на нас, ребенку пропасть не дадим.

Таня быстро вышла на улицу. Компас и нож Петька положил в свои бездонные карманы и спросил Таню:

– Молоко пила?

– Нет.

Петька вошел в избу, налил полную кружку молока и вынес.

– Пей.

Место, где рыбачили ребята, оказалось далеко в тайге. Долго они шли по широкому распадку, потом таежная тропа вывела их к небольшому лесному озеру. Оно было мутное, потому что в него впадало сразу два ручья, вытекала широкая, но мелкая речушка. Вода в ней едва покрывала большие валуны. Речка так грохотала камнями, что ее, как сказал Тимка Булахов, прозвали Большая Шумиха. Сверху по воде плыла клочками пена.

Рыболовные морды были похожи на круглые, плетенные из тонких прутьев корзины. Отверстие в корзине закрывалось дверкой, похожей на воронку, с дырой посередине. В эту дыру, объяснил Шурка Подметкин, заходит рыба, а обратно выйти не может и попадается.

Тимка, Шурка и Люба Тороева, взяв длинные палки, полезли в воду искать морды, которые они поставили еще вчера, а Петька с Таней под самой скалой разводили костер, как велел Тимка. Раздирая на кусочки бересту, Таня тихо спросила:

– Петька, мы же все равно пойдем искать пещеру, да?

– Обязательно пойдем, Таня, и позовем с собой Тимку и Шурку Подметкина. Любу не возьмем, она еще маленькая.

– А если они не пойдут?

– Пойдем с тобой вдвоем.

– Эй, помогите нам!

Ребята подняли со дна огромную морду, но вытащить из воды не могли – скользкая, она вырывалась из рук. Петька на бегу засучил штаны и по камням бросился на помощь. Вчетвером они едва-едва вытащили тяжелую морду на камни. Из всех щелок текла вода, а внутри тяжело билась рыба. Вторая морда стояла почти у самого берега и оказалась пустой, если не считать двух маленьких налимчиков. Рыбу Тимка вывалил на берег, осмотрел ловушки, поправил их и, положив приманку, опустил снова в воду у самых коряг.

– Завтра, если ветра не будет, налимы попадутся, – улыбнувшись Тане, сказал он.

Больших рыбин Тимка раздал ребятам, каждому по две штуки.

– А мелких слопаем сейчас.

Маленьким складным ножичком Тимка с Любой стали чистить рыбу. Ножичек был совсем тупой, и Петька достал из кармана свой трофейный.

– Ого, какой ножище! – воскликнул Шурка. – Твой?

– Мой, в сбитом немецком самолете нашел. У меня еще одна штука есть, – и Петька показал им компас, снятый с фашистского бомбардировщика.

Рассматривая Петькины трофеи, ребята спрашивали о войне, о танках, о фашистах.

– Собраться бы всем мальчишкам да на фронт, – сказал Тимка, – да надавать им…

– Руками фашиста не сразу остановишь, – с горечью произнес Петька. – Нужны самолеты и танки.

Таня заметила, что у Шурки и Тимки глаза стали суровые, а маленькие кулаки крепко сжались.

Трещал костер. Искры летели высоко-высоко в голубое небо. Блики огня отражались в черных глазах ребятишек.

Люба Тороева обняла Таню и сказала Тимке:

– Рыбу надо жарить, а то я, однако, с голоду помру.

Тимка судорожно вздохнул и стал орудовать Петькиным ножом. Каждую рыбу он рассекал пополам, вдоль хребта, и подавал Шурке, а тот нанизывал половинки на острые палочки и втыкал палочки в землю, наклонив их над костром, чтобы рыба была в огне. Тимка, посыпая рыбу солью, поворачивал куски то одной стороной к огню, то другой, Когда рыба поджарилась и стала золотистой, первый кусок Люба подала Тане. Рыба вкусно пахла костром.

Домой вернулись под вечер, и Таня сразу легла отдохнуть. А Петька долго сидел с бабушкой на крыльце. Он смотрел на Байкал, на горы и не говорил ни слова.

– Петька, ты, почему сегодня неразговорчивый?

– На чердаке карт нету. Их, наверное, кто-то давно выбросил.

Чтобы не напугать бабушку, Петька не сказал про бинты и про свои подозрения на Мулекова.

Вера Ивановна молчала и следила, как над Байкалом в сумерках мечутся какие-то птицы. Вечерний ветерок приносил тонкий запах цветов. Тайга засыпала.

– По одному дневнику ты навряд ли составишь маршрут. Сколько экспедиций…

Петька вздрогнул:

– Значит, не искать?

– Не горячись. Ты весь в своего отца, никогда не выслушаешь. – Бабушка пододвинулась к внуку: – Была я сегодня у Торбеева. Рассказала ему о дневнике командира и о твоих планах.

– А если он кому-нибудь…

– Да ты что такой недоверчивый стал? Я Торбеева шестьдесят лет знаю. В гражданскую войну он с твоим дедом каппелевцев бил, белочехов бил, барона Унгерна бил… – Вера Ивановна перевела дыхание. – Так вот, Петька, он попросил причитать ему дневник. Может, говорит, удастся расшифровать маршрут Быль-Былинского. Я бы, мол, тогда сам с ребятами прошелся по тайге-матушке.

– Это же хорошо, бабушка!

– Я и сама знаю, что хорошо, но раны-то у него еще кровоточат. Подождать, Петька, надо.

– А мы подождем, когда он полностью поправится.

На крыльцо вышла Таня, ладошкой протерла глаза.

– Я лежала, лежала, да и заснула, а сейчас проснулась и не знаю, утро теперь или ночь? Мне без вас вдруг страшно сделалось.

Сумерки сгустились. В траве прямо у крыльца трещали кузнечики. В дровянике мирно спала коза Майка. Вдруг откуда-то вырвалась черная птица, обогнула домик, крыльями чуть не задев лица сидящих, и так же стремительно скрылась в темноте. Таня не успела испугаться и только прижала руки к груди.

– Танечка, что ты, – бабушка обняла девочку.

– Я только что сон про птицу видела. Как будто все мы птицы. Петька – птица, я птица и вы тоже птица. И как будто вы из гнезда улетели, а мы с Петькой остались одни и мне страшно-страшно стало. Я хотела проснуться и не могла, а черная птица такая же, которая только что пролетела, ходит вокруг нас и на дощечках следы от лапок оставляет.

– Глупые мои, – поднялась на ноги бабушка, – куда же я от вас улечу, да еще черной птицей. Пойдемте-ка лучше спать.

Глава 9

Едва только солнечные лучи заскользили по Байкалу, Петька вышел во двор и занялся домашним хозяйством. Мелко расколол десять тяжелых чурок, сложил дрова и два раза сходил к берегу за водой. Вспомнив бабушкин наказ, починил старую метелку и аккуратно подмел двор. Устав, сел на крыльцо и слушал, как в лесной тишине кукует кукушка. Стал считать вслух: «Один, два, три, четыре, пять…» Птица куковала не останавливаясь.

– Ого, – воскликнул Петька, – целых сорок лет проживу.

Услышав Петькин голос, коза Майка завозилась в дровянике и даже тихонько мекнула. Петька посмотрел на нее в щель сарая. Коза тоже посмотрела на Петьку. И Петька заметил, что глаза у Майки карие, а ресницы длинные и черные. Майка затрясла торчащим кверху коротеньким хвостиком и стала легонько бить рогами в дверь.

– Майка, может, ты есть хочешь?

Коза подошла к щели, через которую они смотрели друг на друга, и понюхала Петькин нос. Петька почувствовал ее теплое дыхание и засуетился:

– Сейчас, Майка, сейчас! Я нарву тебе травы, и водички холодной дам.

В ответ на Петькино обещание коза со всей силой ударила рогами по двери, просясь на волю.

– Сейчас, Маечка, сейчас!

Петька перескочил через ограду. Там, между изгородью и скалой, росла сочная кудрявая трава с какими-то крохотными белыми цветочками. Петька нарвал целую охапку и, прижав ее обеими руками к себе, перелез через изгородь обратно в ограду. То, что он увидел, очень удивило его. Дверь сарайчика была открыта настежь, а коза Майка стояла возле крыльца и аккуратно, стараясь не замочить черную бороду, пила из ведра воду, которую Петька только что принес с Байкала. Заметив Петьку, Майка тряхнула бородой, подошла к нему и стала есть траву прямо из рук. Убегать к Подметкиным она, видно, не собиралась. Петька положил траву на землю, еще раз восхищенно посмотрел на Майку и пошел в дом.

Коза Майка удивила еще больше, когда Петька, Таня и бабушка пришли ее доить. Увидев зеленую кастрюлю, коза сама подошла к сарайчику и встала, прижавшись боком к стенке. Стояла она спокойно, даже ремень на рога не пришлось надевать. И пока бабушка доила ее, жевала траву и мелко трясла хвостиком.

Напившись парного козьего молока, Петька с Таней пошли к деду Торбееву читать дневник командира. Избушка деда стояла на самом краю поселка прямо в лесу. Она была маленькая, но крепкая, сделанная из толстых почерневших бревен.

Чердака у избушки не было, крыша лежала прямо на домике и засыпана была толстым слоем земли. А сверху росла трава и даже маленькая березка.

По гладкому бревну, зеленому от водорослей и тины, они перешли через тихий ручеек. Он вытекал струйкой тут же, из трещины в скале. На крылечке домика лежала большая тощая собака. Она спала, но ее уши слегка шевелились. Когда Петька и Таня, остерегаясь, подошли почти вплотную, собака встала на длинные ноги и хрипло тявкнула. Потом, крутя головой, понюхала воздух и спокойно отошла к двери, чтобы не пугать ребятишек. Петька заметил, что губы у нее седые, как будто в пудре, зубы желтые, клыки почти стертые.

Деда в избушке не оказалось. На маленьком столе из толстых досок стояли две железные кружки с какой-то напаренной травой. Печка была сложена не из кирпича, а из камней-валунов. Над ней висели пучки цветов, похожих на ромашку. Вместо кровати у Торбеева стояла широкая полка из толстых досок. На ней лежала старая медвежья шкура и одеяло, сшитое из шкур какого-то белого зверя.

Шепотом Таня спросила:

– А где же дедушка Торбеев, может, он под своим меховым одеялом лежит?

Петька громко сказал:

– Дедушка, здравствуйте, мы пришли.

Под одеялом никто не шевелился.

Подождав немного, Петька подошел к нарам и осторожно поднял огромное меховое одеяло. Под ним никого не оказалось, а лежал только большой охотничий нож.

Таня заволновалась:

– Петька, а вдруг с ним опять что-нибудь случилось? Может, Мулеков сюда второй раз…

Она не договорила. На крыльце залаяла собака, забила хвостом о дверь.

– Небось, Гильза, рада, что я глухарика добыл. Вишь, какой красавец! Гостей нынче угощать будем. А то у нас с тобой житье-то без хлеба, да и без мяса.

Торбеев тяжело поднялся на крыльцо и с трудом отворил дверь. Увидев Таню и Петьку, улыбнулся:

– О, гостей проворонил! Запоздал я вернуться с охоты. Стар стал да от нападения бандита контузию получил. – Дедушка Торбеев положил добычу у порога – Сейчас глухарика поставим варить и делом займемся.

Петьку он попросил принести из ручейка воды и дров, которые лежали сразу за стеной.

– Собаку, не трусьте, – сказал он, – Гильза малышей не трогает.

Все трое взялись за дело. Вскоре весело потрескивали в печке дрова, а в огромном ведре закипала глухариная похлебка. Дедушка бросил в ведро пучочек травы, какой-то корешок и горсточку соли. Потом, опираясь о стол, дошел до порога, приоткрыл дверь.

– Гильза, никого не пущать.

Булькая пузырями, варилась похлебка. Блики огня через открытую дверку печки отражались на противоположной стенке избушки. Таня вслух читала дневник погибшего командира Михаила Быль-Былинского. Шелестели пожелтевшие, ветхие от времени страницы. Закутавшись в меховое одеяло, дед Торбеев сидел на скрипучих нарах и внимательно слушал.

«…На юго-восточной окраине города канонада усилилась. Белые стремятся окружить город со всех сторон, чтобы отрезать Красной Армии выход на железнодорожную магистраль. В городе появились какие-то типы. Среди мелкой буржуазии – оживление, по-видимому, готовятся поднять мятеж в тылу красных отрядов. Сегодня в 19 часов вечера, на последнем заседании большевиков, принято решение: не дать сомкнуться белогвардейцам и под покровом ночи отвести сражающиеся красные отряды к линии железной дороги. Мост, связывающий город со станцией, намечено после отхода взорвать.

Лично мне приказано организовать срочно отряд и вывезти из города золото и драгоценности, конфискованные у местного купечества и частных банков. Задача сложная. Нужно где-то разыскать много кожаных мешков и, самое главное, лошадей. Где искать, когда пушки бьют прямой наводкой по городу? Бьют наугад, но разрушения есть. Проводником мне рекомендовали сухонького молодого человека с бегающими глазками. Фамилия у него Мулеков. Глядя на него, я почему-то подумал о нем плохо. Проклятая настороженность, в каждом я уже вижу плохое! Спросил о нем в отделе. Сказали, что Мулеков человек большой храбрости, бежал от белых, убив охрану кинжалом. В ряды Красной Армии пришел добровольно. Я смутился, услышав похвальную характеристику человеку, которого я чуть не посчитал скверным…»

Последнюю строчку Таня прочитать не могла, слова были стертыми от времени. Читалась только одна фраза: «…выполняет с охотой». Это, наверное, говорилось о проводнике Мулекове. Таня перевернула страницу.

«Ночь. Три ноль-ноль. Через час последний заградительный отряд покинет город. У.нас все готово благодаря энергии Мулекова. Ему удалось раздобыть еще пятнадцать лошадей с большими переметными сумками. В ограде банка, где лошади загружаются золотом, собрался наш отряд. Каждому я выдал оружие: кинжал и наган. Мулеков от нагана отказался и взял только кинжал. Наконец последняя сумка засыпана золотом и увязана. Потихоньку, без разговоров, двинулись в путь. Успеем ли пройти в темноте три улицы и выйти к заросшему болоту? Отряд шел без звука, как в кинематографе. Молодец Мулеков – копыта всех лошадей обмотал тряпками. Тишина. Только где-то сзади ухали пушки и короткими очередями строчил пулемет. Лошади торопятся, как будто понимают опасность нашего положения. Наконец, мы в спасительном лесу. Стрельбы и взрывов давно не слышно, а Мулеков все еще торопит и торопит людей. Поднявшееся солнце неимоверно печет затылок. Бойцы-погонщики еле тащат ноги. Я дважды, оступившись, падал – сказались бессонные ночи последних суток. Мулеков неутомим: идет, идет, идет. Хочется пить. Наконец, проводник махнул рукой. Привал. Люди повалились на траву, как убитые. Мулеков, набрав в котелки холодной воды, напоил всех лежащих. Сегодня пройдено очень много. Я распорядился распрячь лошадей, дать им отдохнуть и потом напоить холодной водой.

Бойцы, немного утолив голод, засыпали тут же на месте. Вдвоем с Мулековым мы сносили мешки с золотом в кучу, закрыли ветками. Мулеков с готовностью согласился охранять наш бивак один всю ночь, без смены. В его бегающих глазах – ни капли усталости. Я согласился. Проводник с кинжалом в руках сел на корень и почти слился с деревом. Сейчас допишу эти строки и лягу спать…»

Таня подняла глаза на Торбеева.

– Ночью же он их мог убить, забрать золото и вернуться к своим белякам.

Торбеев потрогал раненое плечо.

– Наверное, у него, душегуба, другая задача была. Рассмотрел я его. Вот тут на чурке сидел. – Дед рукой показал на Петькино место. – Коварен…

В следующий день в дневнике у командира записи не было. Вместо нее шел список отряда: «…Командир Быль-Былинский – сорок шесть лет. Сопровождающие бойцы: Юрий Кондратьев – двадцать лот, уроженец Волочаевки, Тимофей Черепанов – двадцать один год, из города Хабаровска. Иван Тархаев – девятнадцать лет, уроженец Верхнеудинска. Владимир Воробьев – двадцать лет, из города Иркутска. Тарас Величко – двадцать шесть лет, уроженец города Якутска. Лаврентий Муле…Конец листка был кем-то оторван, и Таня стала читать на другой странице.

«День шестой. Нас окружают непроходимые дебри. Лошади выдыхаются. Преследования у нас не было, а проводник почему-то торопит отряд. Вечером подошли к бурной речке, скачущей с уступа на уступ. Странно, что проводник название речки не знает. Берег и место, где мы остановились, мне не понравились. Кругом нависли мрачные скалы, а впереди – бурная река. Брось с любой скалы камень – и в отряде будут жертвы. Мы оказались словно в ловушке. Не раздумывая, я приказал переходить речку и торопиться, чтобы дотемна перейти. Люди зароптали. Мулеков сначала тоже возражал, говорил, что бойцы устали и переправы могут не выдержать, а потом вдруг сам стал уговаривать товарищей переправляться.

Переправа была, действительно, трудной, лошади, борясь с сильным течением, скользили ногами по каменному дну. Моя лошадь попала в водоворот, не смогла справиться с течением, и ее понесло к водопаду. Она ржала, прося о помощи. Я побежал, но, опередив меня, в воду бросился бурят Иван Тархаев с длинной веревкой. Конец веревки он сунул мне в руки. Течение подхватило Тархаева и сразу бросило в водоворот. Я, испугавшись за него, хотел тянуть за веревку. Но он каким-то невероятным прыжком приблизился к конской голове, торчащей из воды. Веревка задрожала, и мы потянули лошадь к себе. Ваня рукой держался за переметные сумы. Вытянули обоих едва живых. Запылали костры, наскоро поужинав, люди крепко заснули. Мулеков, уже в который раз, добровольно вызывался охранять ночной лагерь, но я велел ему спать. Всю ночь я сам сидел у костра и вел эту запись. От ночного ветерка колышутся листья деревьев, а мне кажется, что это разговаривает кто-то на том берегу реки. Забавно спит Мулеков. Лежит на животе, подобрав под себя руки и ноги, и в темноте походит на зверька».

Тревожной была запись, сделанная на двух оборванных сверху страницах.

«Я подошел к Тархаеву, наклонился, и он сказал мне на ухо: «Командир, мы, однако, неправильно идем». «Почему ты так думаешь?» – тоже шепотом спросил я. Он подошел к старой сосне: «Тут север, – он указал на голую сторону сосны, – а мы, командир, идем совсем не туда. Мы, однако, кружим». Чтобы не поднимать среди бойцов панику, я попросил Тархаева молчать. Подозвали к себе Мулекова. Они заспорили. Решив уточнить маршрут, я полез в свою полевую сумку за компасом. В сумке не только компаса, но и планшета не оказалось! Бойцы обшарили траву, просмотрели кусты. Переправа, проклятая переправа! «Но ведь сумка была закрыта», – сказал мне Тархаев. Какая-то чертовщина! Из закрытой сумки на глазах у всех исчез компас и планшет, на котором я отмечал наш путь. Я с красноармейцем Юрием Кондратьевым переправился обратно на низкий берег. Поиск ничего не дал. Может, перед переправой я положил их не в сумку, а по привычке в широченный карман своего кожана и они выпали в мутную воду! Проклятая переправа! Теперь идти будем вслепую, доверяясь только проводнику. Мулеков, обходя шагавший караван, подошел к моей лошади и стал поправлять сбрую. Странно, что на этот раз лошадь от него шарахнулась. Иван Тархаев незаметно отвел меня, в сторону…»

Дальше все было залито, пятнами, похожими на кровь, и читалось только два слова: «Тархаев просил…»

Что просил Тархаев, было непонятно. Таня подошла к окошечку, стараясь рассмотреть запись. Дед Торбеев, склоняясь над берестой, наносил черным угольком предполагаемый маршрут отряда.

– Хорек специально водил отряд по таежным дебрям, старался измотать людей, запутать их, чтобы, в случае чего, ни один из них из тайги не вышел, – глядя на дедовскую карту, сказал Петька.

– Это понятно, варнак есть варнак.

Торбеев отодвинул в сторону кусочки белой коры, на которых что-то вычерчивал, и попросил Таню достать с полки большую бересту. Береста, варенная в кипятке, была мягкая, как кожа. Взяв уголек, Торбеев в левом нижнем углу бересты поставил черную точку и стал вслух рассуждать:

– Вышли они из города прямиком в болото. На юго-запад они не пойдут, там белые. Значится, – дед о чем-то подумал и нанес на бересту тоненькую черную линию, и быстро обозначил большим овалом болото. – После командир пишет: «Солнце печет в затылок», значится, был полдень, утром и вечером солнце не может из-за хребта «печь в затылок».

Торбеев нанес еще несколько линий и нарисовал извилистый ручей. Петька с радостью следил за его рукой.

Таня продолжала читать.

«Давно не вел дневник. Сегодня решил продолжить. По моим подсчетам, мы уже тридцать дней в тайге. На высоких скалах появился снег, а выхода все нет и нет. Вчера Тархаев снова попросился назначить его проводником отряда. Не видя другого выхода, я согласился. Но сегодня случилось несчастье. Рано утром, когда все еще спали, Тархаев теперь уже как проводник пошел обследовать ущелье, он уверял, что «из ущелья есть выход «по земле», и нечего нам лазить через хребет». Я был на ногах и проверял пули в пистолете, когда раздался ужасный крик. Пробежав метров двести по ущелью, я обнаружил Ваню Тархаева, лежащим лицом к земле. Затылок его был разбит. Кровь заливала траву. Все попытки привести его в сознание успеха не дали. Через несколько минут сердце остановилось. Ваню похоронили на первом широком уступе скалы. Со дна ущелья на плащ-палатках наносили и засыпали тело.

Мулеков утром шел вместе с Тархаевым и рассказал, как случилось несчастье: «Я хотел пройти до конца ущелья, а Тархаев, чтобы не терять зря времени, предложил забраться на верхний уступ и оттуда смотреть. «Если, говорит, есть выход, то мы его обязательно увидим с уступа». И Тархаев стал подниматься на уступ. Поднялся уже метров на десять, и вдруг нога его соскользнула, он полетел вниз и ударился затылком о камень».

Смерть Тархаева удручающе подействовала на людей; в глазах Мулекова я заметил страх, он, по-видимому, боялся, что из ущелья мы не выйдем».

Через две залитых страницы шла небрежная запись. Буквы стояли вкривь и вкось. Видно, командир очень торопился.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю