Текст книги "«Дар особенный»: Художественный перевод в истории русской культуры"

Автор книги: Всеволод Багно

Ремесло – переводовед

По-видимому, не только о любом компаративисте и переводчике, но и вообще о любом ученом, писателе или художнике можно сказать: перечисли мне темы, которые ты выбираешь, и я скажу, кто ты есть. Без труда определимы главные ориентиры, те точки притяжения – имена, произведения, проблемы, – которые заставляли Ю.Д. Левина снова и снова к ним возвращаться и посвящать тем или иным аспектам неисчерпаемой проблематики все новые работы. Это Шекспир, Пушкин, Тургенев, Лермонтов, Россия и Англия, XVIII век, русский гамлетизм, Оссиан. В сфере творческих интересов Ю.Д. Левина очень рано наметились и две основополагающие темы, в которых он заслуженно является авторитетом: теория и история русского художественного перевода и восприятие творчества Шекспира в России (знаменательно, что основное внимание уделяется именно переводчикам).

Ю.Д. Левина неизменно волновали вопросы художественного перевода – проблематика, которой он касался даже тогда, когда, казалось бы, тема этого и не требовала. Его открытия в этой области имели настолько важное значение для отечественной теории художественного перевода, что воспринимаются уже давно как аксиомы, заложенные как бы в самом объекте, а не имеющие конкретного автора – самого Ю.Д. Левина или такого его единомышленника и старшего коллеги, как А.В. Федоров. И эта ложная «фольклорность» – лучшая награда ученому. К таким идеям, высказанным впервые Ю.Д. Левиным, принадлежит, например, теория переводной множественности, обоснованию которой посвящено несколько его работ и которая лежит в основе многих его исследований. Что же касается монографии «Русские переводчики XIX века» и капитального труда, созданного под руководством Левина, – «История русской переводной художественной литературы», – то они являются первым опытом описания и осмысления огромного пласта словесности, обычно игнорируемого не только русистами, но и авторами любых историй национальных литератур. Ю.Д. Левин убедительно доказывает, что без учета творческих достижений переводчиков, их вклада в национальную культуру любые историко-литературные построения оказываются не только односторонними, но и неверными.

Когда из культуры в культуру переносится вера, переносятся обычаи, переносятся идеи и чувства, перевод-перенос может изменить ход истории, изменить представление о народе и стране. В Средние века переводы древнегреческих авторов – философов, писателей, врачей – через посредство арабских переводов на западноевропейские языки позволили Европе не только преодолеть отставание от арабской цивилизации, но и превзойти ее. Когда Древняя Русь выбрала веру, этот выбор необратимо изменил лицо страны и сопровождался «переносом» из Византии письменности, многочисленных письменных памятников, и не только богослужебных. Грандиозный переводческий проект, приобщив Россию к благам европейской цивилизации, осуществил Петр Великий. Спустя два столетия опыт России повторила Япония, которая, «перенеся» на свою почву все достижения западной цивилизации, в том числе посредством переводов, стала одной из ведущих стран мира.

Отношение к России вскоре после появления в последние десятилетия XIX столетия первых переводов романов Толстого на европейские языки в корне изменилось. К восхищению страной, которая в одночасье из полуварварской деспотии превратилась в европейскую державу, сменившемуся затем ужасом перед полуазиатским, агрессивным народом, представляющим опасность для цивилизованных соседей, добавились новые обертоны, если не меняющие, то, несомненно, чрезвычайно обогащающие картину. Теперь Россию стали воспринимать и как одну из немногих современных стран мира, не только берущую у других народов, но и одаривающую, предлагающую новые духовные, идейные, эстетические ориентиры. С другой стороны, на смену сугубо публицистическому отношению к России пришло многомерное, в котором как «художественная», так и «духовная» составляющая стали играть отныне огромную роль. Но главное – произошла смена вех в отношении к России: народ, у которого есть такая литература, – великий народ.

Главная заслуга Ю.Д. Левина перед отечественной гуманитарной наукой заключалась в том, что он, посвятив свою жизнь изучению художественного перевода и международных связей русской литературы, убедительно доказал, что в русской культуре XVIII–XX веков (а не только в петровскую эпоху) огромную роль сыграл художественный перевод.

Ю.Д. Левин был убежден, что переводная литература всегда, а не только в период роста и становления играет в культурной жизни любого народа центральную роль, не уступая в значении литературе оригинальной.

В своих работах Ю.Д. Левин показал, что не только творчество Шекспира, но и вся мировая литература, перенесенная на русскую почву Тредиаковским, Сумароковым, Жуковским, Батюшковым, Пушкиным, Тютчевым, Фетом, Бальмонтом, Сологубом, Вяч. Ивановым, Волошиным, Мандельштамом, Кузминым, Пастернаком, вошла в плоть и кровь русского общества[625]625
  Выразительными, подтверждающими этот тезис цитатами из Тургенева и Достоевского Ю.Д. Левин начинает свою монографию «Шекспир и русская литература XIX века» (Л., 1988. С. 3).


[Закрыть].

Разработанная Ю.Д. Левиным теория переводной множественности – выдающийся, недостаточно оцененный вклад ученого в теорию литературы и в изучение закономерностей межкультурных связей. Инобытие художественной литературы в чуждых странах и на всевозможных наречиях, «фламанские ковры с изнанки», по определению Сервантеса, представляет огромный интерес еще и потому, что делает зримым важнейшую особенность «бытия» любого художественного произведения – тот факт, что реально каждое из них существует лишь в процессе сотворчества читателя с автором. Художественный перевод, как рентгеновский снимок, фиксирует эту единственно возможную форму нашего погружения в текст – интерпретацию. А поскольку на инонациональной почве то или иное переводное произведение иностранного автора сосуществует с другими, многие из которых взаимодополняемы[626]626
  См. подробнее мои статьи: 1) К проблеме переводческой адекватности (на материале русских версий сонета Ж. – М. де Эредиа «Бегство кентавров» // Наст. изд. С. 157–175; 2) Об особых случаях переводческой адекватности (на материале русских переводов испанской поэзии) // Наст. изд. С. 45–81.


[Закрыть], то все эти интерпретации живут независимой и вместе с тем обогащающей не только друг друга, но и сам оригинал жизнью. «Это преобразование инонационального писателя в переводе, – писал Ю.Д. Левин, – имеет двоякий смысл. С одной стороны, оно вводит этого писателя в новую литературу, тем самым обогащая его. Но, с другой стороны, “обогащается” и сам переводимый писатель. Инонациональные интерпретации нередко помогают глубже понять и оценить его творчество, открыть в этом творчестве такие черты и особенности, которые остались бы скрытыми, если рассматривать одно лишь внутринациональное его усвоение»[627]627
  Левин Ю.Д. Русские переводчики XIX века и развитие художественного перевода. Л., 1985. С. 6.


[Закрыть].

В Ю.Д. Левине удивительным образом сочеталось несовместимое: теоретик, историк и практик перевода. Философ, историк и художник – три совершенно различных типа творческой личности, и мы выдаем желаемое за действительное, когда полагаем, что и в реальности дополняет друг друга то, что «прекрасно дополняет друг друга». Ю.Д. Левин действительно способен был видеть то, чего не видели другие. Писать историю художественного перевода, прослеживать эволюцию переводческих принципов ему помогала способность к обобщениям и интерес к поиску общих закономерностей, но также и присущий ему взгляд изнутри – переводческий дар и готовность оценить достижения предшественников.

Ю.Д. Левин был представителем петербургской плеяды гуманитариев-подвижников, эрудитов, источниковедов, многие из которых были не чужды художественному переводу. Те из них, кто составили славу петербургской школы художественного перевода, если и не были профессиональными филологами, тоже в известном отношении были эрудитами и источниковедами. В этом смысле учителями Ю.Д. Левина были В.М. Жирмунский, М.П. Алексеев, Б.Н. Томашевский, Э.Л. Линецкая, Ю.Б. Корнеев, друзьями и соратниками – А.В. Федоров, Н.Я. Дьяконова, Л.М. Лотман, Е.Г. Эткинд. Художественный перевод, академический комментарий, библиографическая справка были для них не работой, а «святым ремеслом», которым можно было гордиться и которое не допускало ни единой фальшивой ноты, ни одной непроверенной цитаты. Если речь шла о переводе, то задача ставилась одновременно скромная, но максималистская: переводчик должен умереть в переводимом произведении, но в результате в русской литературе должно появиться оригинальное произведение, наделенное всеми особенностями оригинала. Для Ю.Д. Левина, как для любого представителя этой замечательной плеяды, сфальшивить в ремесле, коль скоро оно «святое», было равносильно той грязи, к которой, по известной притче о горностае, никак не мог прикоснуться этот чистоплотный зверек. Горностаев, если верить этой притче, ловят, устраивая большие грязные лужи, к которым их методично гонят. Поколение Юрия Давидовича уходит, оставляя нам представление о том, что ремесло, при нашей к тому готовности, может быть и «святым».

Анатолий Гелескул

Давно, в конце 1970-х годов, одна моя студентка попросила меня узнать у Толи Гелескула, пишет ли он стихи. В ближайший свой приезд в Загорянку я задал этот вопрос, который и мне был интересен. Толя ответил, что стихов не пишет, а вот свои переводы (образы, метафоры) в современной русской поэзии с удовольствием, иронией или негодованием постоянно обнаруживает. О чем же тогда идет разговор? Анатолий Гелескул – изумительной глубины, оригинальности и силы русский поэт ХХ века, стихов не писавший, но стихи нам оставивший. Мое поколение выросло на поэзии Гелескула, т. е. русских стихах, без которых немыслима современная Россия, которые мы знали и знаем наизусть и которые мы запомнили как переводы из Лорки, Верлена, Мицкевича, Хименеса, Нерваля. Поэзия, в отличие от почти всего остального на земле, бессмертна:

 
                      Есть песня, за которую отдам
                      Всего Россини, Вебера и Гайдна,
                      Так дороги мне скорбь ее и тайна,
                      И чары, неподвластные годам.
 

Александра Марковна Косс, ученик и учитель

Мне и сейчас трудно себе представить что-либо более противоестественное, чем сочетание военной кафедры и Александры Марковны Косс. Вот уж поистине единство и борьба противоположностей. Тем не менее познакомился я с ней в 1970 году именно на занятиях военного перевода, которые она блистательно вела, которые ничем «военным» меня не обогатили и которые мне запомнились самой Александрой Марковной, ее несравненным благородным, ироничным, эрудированным, педантичным изяществом.

Со студенческой скамьи отправившись в Пушкинский Дом, а не на переводческую стезю, я пытался заниматься литературой так, как меня тому учила Эльга Львовна Линецкая в переводческом семинаре при ленинградском Доме писателя, в который меня привела Александра Марковна Косс. С тех давних времен я убежден в том, что именно она определила мою судьбу, поскольку до сих пор главным событием в своей жизни считаю семинар Линецкой.

Однако и сама Александра Марковна учила меня многому: жарить картошку исключительно на сливочном масле, причем не жалея его, находясь в военных лагерях, ничего (т. е. любимые мои коленца) не выкидывать, обращаться к словарю именно в тех случаях, когда ты уверен, что он тебе не нужен, но главное, учила быть уверенным в себе, невзирая на слабость и разного рода слабости.

Представление о ленинградской и московской школах художественного перевода (на самом деле весьма условное) существует для того, чтобы мы понимали, что «не всё так одинако» (строки: «А тот, кому всё одинако, / любовного не знает смаку» из перевода одного маститого московского поэта и переводчика очень «любила» Александра Марковна). По-видимому, многие со мной согласятся, что по переводам А.М. Косс можно получить максимально точное представление о переводческих принципах ленинградской школы: гордой (а не раболепной) верности, точности, честности по отношению к оригиналу, о переводе как искусстве, а не как сердечном порыве.

Не секрет, что, когда мы говорим о дорогих для нас людях, мы невольно проговариваемся, восхищаясь нашими учителями, мы невольно выдаем наши нравственные и профессиональные «мечты» и «надежды». Вспоминая об Эльге Львовне Линецкой, Александра Марковна писала о присущих ее «школе» безусловности профессиональной правды, корпоративном великодушии и личном мужестве, культе знания, породненном с культом вдохновения. Мне повезло вдвойне: я был учеником и Эльги Львовны, и Александры Марковны и имел счастье наблюдать, как передавались этические принципы и профессиональные навыки.

Изумительны переводы А.М. Косс с испанского, португальского, французского, каталанского, переводы поэзии, прозы, драматургии, эссеистики, текстов средневековых, ренессансных, барочных, XVIII, XIX, XX веков, Са ди Миранды, Камоэнса, Пессоа, Сервантеса, Кеведо, Гонгоры, Унамуно, Карпентьера, Кортасара, Льюля, Аузиаса Марка, Фромантена.

Переводы Александры Марковны блистательны. Для нас, знавших ее как учителя, педагога и эрудита, самым удивительным в них было то, что этот блеск и эта глубина рождались – по-ахматовски – из такого великого «сора», как безупречная филологическая подготовка.

Таинственное и могущественное ремесло переводчика позволило Александре Марковне заполнить великими русскими стихами, прежде всего восходящими к испанским и португальским стихам эпохи Возрождения и барокко, ту область, которой в русской культуре, в сущности, не существовало.

И последнее. Великий переводчик не может быть равен великому поэту как поэт. Но он может быть ему равен как творец национальной поэзии, которой не было бы, не будь переводчика, а благодаря ему она, слава Богу, есть:

 
                      Вокруг меня стихией жизни
                      Бурлят, рокочут, как прибой,
                      День, время и труды чужие,
                      Мир яви, сущий сам собой.
 
 
                      Но, пленник слов и наважденья,
                      Я силюсь лишь воссоздавать —
                      Невольно, тщетно – те виденья,
                      Которым явью не бывать.
 
 
                      Я – вымысел, живой до боли,
                      Сон, хоть мне чувствовать дано,
                      Останки отгоревшей воли,
                      Созвучье, что обречено
 
 
                      Прервать полет в тоске бессилья,
                      Страшась найти удел чужой
                      Иль опустить навеки крылья
                      В пути меж сердцем и душой.
 
 
                      Да не пробьет он, час прозренья:
                      Быть может, видеть – тяжелей…
                      О солнце, свет, как прежде, лей
                      На сонное мое забвенье!
 

Боря Дубин

20 августа 2014 года в возрасте 67 лет скончался Борис Владимирович Дубин.

У Хуана Рамона Хименеса есть книга «Испанцы трех миров» об испанцах Испании, Латинской Америки и тех, кто ушел в мир иной. Давно, в студенческие годы, когда я впервые прочитал эту книгу, я понял, что у меня будут друзья трех миров: как правило, недооцениваемые нами друзья-приятели, но также великие единомышленники и собеседники, которые меня не знают, ибо жили давно, а я их узнал по их книгам и которые станут мне дороже первых, и, наконец, те друзья, которых я буду терять. Одно исключение скоро появилось – Боря Дубин, с которым я благодаря Наташе Малиновской и Толе Гелескулу познакомился в середине 1970-х и который стал и другом-приятелем, и кумиром, книги и строчки которого лепили меня, ломали и обтесывали. Теперь появилось и еще одно исключение: он же стал и тем, кого я потерял.

Он во всем был (так мне казалось) абсолютно успешен – красив, мудр, добр, прекрасен в кругу семьи. Авторитетнейший социолог, и был он им еще тогда, когда у нас и социологии, казалось бы, не было и быть не могло, гениальный переводчик поэзии испаноязычной, французской, польской, португальской, замечательный эссеист и поэт, которого знали и любили друзья его юности и которого узнали и полюбили уже сейчас те из молодых, которым он наконец открыл и эту грань своего таланта.

Боря был старше, и я, подслушивая, подсматривая и, наконец, читая, шел следом, иногда буквально след в след, делая благодаря ему те же открытия, которые делала и вся страна, – Мачадо, Вальехо, Милош, Аполлинер, Жакоте, Пессоа, но главное, Борхес. Борхеса он знал и чувствовал так хорошо, что, казалось, Борхес стал таким, каким мы его знаем, благодаря ему, что Дубин и был учителем и наставником самого Борхеса и дома, и в школе и в литературном деле.

Боря был одним из тех переводчиков, которые ни за что не стали бы переводить то, чего не могли бы написать сами. Ни за «Руслана и Людмилу», ни за «Бородино», ни за «Облако в штанах», ни за «Крысолова» Боря не взялся бы. Если на минуту согласиться с тем, что перевод невозможен, то это ведь наивысшая награда и высшая похвала – то, что все эти великие стихи написаны Борисом Дубиным:

 
                  И трость, и ключ, и язычок замка,
                  И веер карт, и шахматы, и ворох
                  Бессвязных комментариев, которых
                  При жизни не прочтут наверняка,
                  И том, и бледный ирис на странице,
                  И незабвенный вечер за окном,
                  Что обречен, как прочие, забыться,
                  И зеркало, дразнящее огнем
                  Миражного рассвета… Сколько разных
                  Предметов, караулящих вокруг, —
                  Незрячих, молчаливых, безотказных
                  И словно что-то затаивших слуг!
                  Им нашу память пережить дано,
                  Не ведая, что нас уж нет давно.
 

То, что Боря Дубин перевел, могло быть в оригинале и не написано. Но написано было, поэтому есть на земле великая профессия переводчик и есть великие стихи, принадлежащие перу Бори Дубина.

Библиографическая справка

Некоторые работы, включенные в настоящее издание, печатаются с дополнениями и уточнениями по сравнению с указываемыми здесь первоначальными публикациями.

С русского языка на всемирный // Багно В.Е. Миф – образ – мотив. Русская литература в мировом контексте. СПб.: Вита Нова, 2014. С. 229–247.

Переводческая «ниша» в советскую эпоху и феномен стихотворного перевода в ХХ веке // Res Traductorica. Сборник к 80-летию со дня рождения Ю.Д. Левина. СПб.: Наука, 2000. С. 50–64. (Совместно с Н.Н. Казанским.)

Об особых случаях переводческой адекватности (на материале русских переводов испанской поэзии) // Мастерство перевода. 1985. Вып. 13. М.: Советский писатель, 1990. С. 207–236.

Непереводимые слова и формирование образа России в мире // Русский язык и литература во времени и пространстве. XII конгресс Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы. Shanghai, 2011. Т. 1. С. 145–148.

Рыцарь Горестной Фигуры и шевальеры эрранты // Багно В.Е. «Дон Кихот» в России и русское донкихотство. СПб.: Наука, 2009. С. 14–24.

Жуковский – переводчик «Дон Кихота» // Жуковский и русская культура. Л.: Наука, 1987. С. 293–311.

«Мы, русские, не имеем хорошего перевода “Дон Кихота”…» // Багно В.Е. «Дон Кихот» в России и русское донкихотство. СПб.: Наука, 2009. С. 45–51.

Ранние переводы Гоголя на испанский язык // Гоголь и мировая литература. М.: Наука, 1988. С. 188–224.

Поэты «Искры»: Шарль Бодлер, Николай Курочкин и другие // Багно В.Е. Русская поэзия Серебряного века и романский мир. СПб.: Гиперион, 2015. С. 48–58.

К проблеме адекватности перевода [К проблеме переводческой адекватности] (на материале русских версий сонета Ж. – М. де Эредиа «Бегство кентавров») // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. 1986. № 3. С. 235–245.

Уроки французского (неизвестные переводы Федора Сологуба и становление русского декадентства) // Русская литература. 2016. № 1. С. 23–41. (Совместно с Т.В. Мисникевич.)

Федор Сологуб – переводчик французских символистов // На рубеже XIX и XX веков. Из истории международных связей русской литературы. Л.: Наука, 1991. С. 129–172; Приложение. С. 172–214.

Пьеса Поля Клоделя «Отдых седьмого дня» в переводе М.А. Волошина // Волошин М. Из литературного наследия. СПб.: Алетейя, 1999. Вып. II. С. 224–227.

Пьеса Тирсо де Молины «Севильский обольститель, или Каменный гость» в переводе К. Бальмонта // I Эткиндовские чтения. СПб.: Изд-во ЕУ, 2003. С. 125–134.

Кармелитская мистика (Святая Тереса и Сан Хуан де ла Крус) в восприятии русского религиозного ренессанса // Монастырская культура: Восток и Запад. СПб.: Канун, 1999. С. 262–270.

«Покроют плечи нежные камлотом…» [(Михаил Кузмин – переводчик «Дон Кихота»)] // Багно В.Е. Дон Кихот в России и русское донкихотство. СПб.: Наука, 2009. С. 154–165.

Мастер перевода [Э.Л. Линецкая] // Нева. 1984. № 11. С. 161–163. (Совместно с Ю.Д. Левиным.)

Неполинявшие линьки // Эльга Львовна Линецкая. СПб.: Симпозиум, 1999. С. 156–157.

Введение [Юрий Давидович Левин] // Юрий Давидович Левин. Библиографический указатель. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 3–9.

Ремесло – переводовед // Художественный перевод и сравнительное изучение культур (Памяти Ю.Д. Левина). СПб.: Наука, 2010. С. 3–7.