Текст книги "«Дар особенный»: Художественный перевод в истории русской культуры"

Автор книги: Всеволод Багно

Наиболее удачно переведены терцеты, в которых серьезное возражение вызывает лишь перестановка имени Геракла в последней строке. Это слово непременно должно заключать стихотворение. Даже если бы его положение было чисто формальным, исходя из отчетливого «формального акцента» Эредиа, следовало бы постараться это положение сохранить. Однако в данном случае это имеет особое значение. Нагнетание ужаса по всему сонету осуществляется как раз незримым присутствием Геракла, имя которого умышленно произносится только тогда, когда осталось лишь поставить точку. За этим словом возникает как бы новый огромный текст, отмеченный гораздо большей определенностью, реальностью и трагизмом. На это свойство Ж. – М. де Эредиа, умевшего, давая четкую пространственно-временную характеристику какому-то событию, в последней строке разбивать рамку сонета и выходить последним словом за пределы его координат, обращали внимание еще современники поэта. Таким образом, одной из непременных доминант для переводчика этого сонета должна служить его бóльшая, чем в сонете как таковом, «построенность» на последней строке и даже на последнем слове (не случайно Эредиа почти все свои сонеты писал, начиная с последней строки).

Ощущения полной адекватности перевода подлиннику не возникает и из-за некоторых других неточностей. Эредиа был чрезвычайно требовательным к себе поэтом (недаром его часто сравнивали с Флобером). Друзья вспоминали, что некоторые сонеты он писал в течение нескольких месяцев; приходя к ним, он часто читал только одно четверостишие или даже одну строку и просил их высказать свое мнение[322]322
  Брандес Г. Главные течения в литературе XIX в. Французская литература. Киев, 1903. С. 325.


[Закрыть]. Каждая строфа у него, как правило, – одно предложение. В переводе Олерона первый катрен неоправданно разбит на несколько небольших фраз, из-за чего возникает ощущение отрывистости. Кроме того, последняя строка переведена совсем неудачно («И запах льва струит полночный аквилон»): непонятно, где подлежащее, а где дополнение. О некоторых иных недостатках переводов Олерона из Эредиа (искажения смысла, неприемлемые синтаксические решения, стилистический сдвиг, в ряде случаев неубедительный лексический выбор) говорилось В.А. Дынник в рецензии на сборник[323]323
  Дынник В. [Рец. на кн.: Хозе Мария де Эредиа. Трофеи / Пер. Глушкова Д.И.] // Красная новь. 1925. Кн. 8. С. 281–283.


[Закрыть]. Конечно, на отдельные недочеты можно было бы не обращать внимания. Воссоздавая художественное целое, поэт должен был что-то потерять. Перевод Олерона ровный, профессиональный, выполненный поэтом, дорожащим творческой индивидуальностью переводимого автора и при этом прекрасно ориентирующимся в его творчестве, в его поэтике, стилистике, словаре. Все это дало ему богатый и разноплановый фонд правомерных замен. Нет одного: у читателя не возникает ощущения знакомства с крупнейшим поэтом, как это было в переводе Волошина.

Следующий перевод этого сонета (вместе с другими переводами из Эредиа) был подготовлен Л. Кацманом и появился в Киеве в 1918 году.

 
             Бегут они, пьяны убийством и позором,
             Туда, где крутизна побег их охранит.
             Им страх предшествует. За ними смерть летит:
             Их гонит запах льва, несущийся над бором.
 
 
             Потоки, рощи, рвы мелькают в беге скором;
             Все топчут по пути удары их копыт,
             И вот уже вдали, темнея, предстоит
             Массив высоких гор навстречу жадным взорам.
 
 
             Один из беглецов испуганного стада
             Вздыбясь глядит назад. Ему довольно взгляда;
             Спешит одним прыжком смешаться он с толпой:
 
 
             Он видел под луной, всплывающей из леса,
             Бегущую вперед с ужасной быстротой,
             Чудовищную тень и контур Геркулеса[324]324
  Эредиа Ж. – М., де. Трофеи. (Избранные сонеты). Киев, 1918. С. 14.


[Закрыть].
 

В этом переводе, как и во всех последующих, в отличие от перевода Волошина, формальная структура сонета сохранена. Очевидно в то же время, что в остальном этот перевод неудачен. Он описателен, рыхл. «Разбухание» лексического материала с неизбежностью привело к смысловым и образным потерям. Например, утрачены все имеющие в сонете парнасца Эредиа концептуальное значение фактические, в том числе географические, реалии (гидры, стеллионы, Осса, Олимп, Пелион). Возможно, это вызвано тем, что издание, где напечатаны переводы Кацмана, по замыслу было изданием общедоступным. Из-за неудачной передачи некоторых слов и словосочетаний перевод кое-где обессмысливается. Например: «Бегут… туда, где крутизна побег их охранит». На самом же деле они бегут не просто в горы (для Геракла крутизна – не преграда), а к тем горам, где находятся их убежища, домой. Или в другом месте: «Им страх предшествует» – лишено смысла, в то время как в тексте: «Их подгоняет страх» – и т. д.

Примерно так же может быть охарактеризован перевод известного впоследствии советского поэта-переводчика и стиховеда Г.А. Шенгели:

 
          Летят в безумии, в мятежном опьяненье
          К скалистому хребту, что примет дикий лет.
          Их настигает смерть, их ужас мчит вперед:
          Там, сзади, львиный дух повис в ночном смятенье.
 
 
          Давя гадюк и гидр, минуя в исступленье
          Овраги и поля, и тернии высот,
          Стремятся вдаль, а там, хребтом взмыв в небо, ждет
          Олимп и Пелион, в крутом оцепененье.
 
 
          Порою на дыбы взметнувшийся беглец
          Стоит, глядит назад и, слыша бой сердец,
          Одним прыжком опять гремит в родное стадо:
 
 
          Он видит, как в луне, сверкающей сквозь лес,
          Вытягивается безмерная громада:
          Гигантским ужасом тень бросил Геркулес[325]325
  Эредиа. Избранные сонеты. Одесса, 1920. С. 9.


[Закрыть].
 

За исключением нескольких строчек и отдельных образов, этот перевод тоже неудачен. Сонет Эредиа, в отличие, например, от сонета Шекспира, характерной чертой которого является разнообразие стилистических оттенков, стилистически довольно однороден. Следовательно, если от переводчика Шекспира требуется активное владение большим арсеналом выразительных средств, то трудности, стоящие перед переводчиком Эредиа, иного плана – оперирование ограниченным кругом элементов одной сжатой стилистической системы. Оригинальное произведение при стихотворном переводе, естественно, претерпевает значительную перестройку; взамен многих утраченных элементов появляются новые. В самом лучшем переводе, по словам А. Тарковского, «от автора 70–80 процентов, от переводчика 20–30». «Если эти 20–30 процентов, – продолжает он, – не грешат против стиля и замысла автора оригинала, если переводчик как бы подчиняется творческому диктату извне и пытается утвердить не свою художественную личность, а творческую личность создателя подлинника, стушевывается в его тени, то перевод хорош»[326]326
  Тарковский А. Возможности перевода // Художественный перевод. Взаимодействие и взаимообогащение литератур. Ереван, 1973. С. 266.


[Закрыть]. В переводе Шенгели высокая традиционность Парнаса в значительной степени заменена безликой эпигонской традиционностью, устойчивыми «поэтизмами»: «в мятежном опьяненье», «в ночном смятенье». В то же время отдельные словосочетания («к скалистому хребту, что примет дикий лет», «гремит в родное стадо») слишком «маркированы» русской постсимволистской поэзией (известно, в частности, что Г. Шенгели в 1940-е годы был близок к эгофутуризму).

Отдельные места перевода оставляют желать лучшего с фонетической точки зрения. Эредиа уделял звуковой стороне стиха огромное внимание, поэтому неприемлемой, например, является словосочетание «хребтом взмыв в небо, ждет». Очень тяжел синтаксис второго терцета (при логической невнятице последней, важнейшей строки).

Последний из анализируемых переводов был выполнен Н.С. Гумилевым в так называемой Студии М. Лозинского. В начале 1920-х годов в Петербурге М.Л. Лозинским была организована Студия переводчиков. В виде эксперимента был осуществлен коллективный перевод сонетной части «Трофеев». Этот труд тогда остался неопубликованным. Все переводы Студии М. Лозинского (им, кстати, редактировавшиеся) были изданы в 1983 году в издании «Трофеев» в серии «Литературные памятники» либо в основном тексте, либо в составе примечаний. Там же, в составе примечаний, был напечатан перевод «Бегства кентавров» Н. Гумилева:

 
           Бегут – и бешенством исполнен каждый стон —
           К обрывистой горе, где скрыты их берлоги;
           Их увлекает страх, и смерть на их пороге,
           И львиным запахом мрак ночи напоен!
 
 
           Летят – а под ногой змея и стеллион,
           Через пороги, рвы, кустарник, без дороги,
           А на небе уже возносятся отроги:
           То Осса, и Олимп, и черный Пелион.
 
 
           В потоке табуна один беглец порою
           Вдруг встанет на дыбы, посмотрит за собою,
           Потом одним прыжком нагонит остальных;
 
 
           Он видел, как луна, горя над чащей леса,
           Вытягивает страх неотвратимый их —
           Чудовищную тень убийцы – Геркулеса[327]327
  Эредиа Ж. – М., де. Трофеи. М., 1973 (сер. «Литературные паямтники»). С. 225.


[Закрыть].
 

Гумилев исходил из следующих переводческих принципов: «Повторим вкратце, что обязательно соблюдать: 1) число строк, 2) метр и размер, 3) чередование рифм, 4) характер enjambement, 5) характер рифм, 6) характер словаря, 7) тип сравнений, 8) особые приемы, 9) переходы тона»[328]328
  Гумилев Н. Переводы стихотворные // Принципы художественного перевода. Пг., 1919. С. 30.


[Закрыть]. Что же касается Эредиа, то Гумилев считал необходимым при переводе его сонетов исходить из следующих особенностей творческой индивидуальности французского поэта: а) словесной «точности», б) «стремления сравнивать конкретный образ с конкретным»[329]329
  Гумилев Н. Переводы стихотворные. С. 27.


[Закрыть]. Одним из несомненных достоинств перевода является сохранение в нем специфической парнасской тональности (хотя он слегка и «засушен»). Это тем более важно, что во многих других известных переводах сонетов Эредиа на русский язык имеется сдвиг в сторону либо повышения тона, либо понижения.

Характерная черта этого перевода – полное отсутствие в нем (как и в подлиннике) книжно-поэтических штампов. Пожалуй, удачнее всех Гумилев справился с задачей передать не только смысл, но и образность самого сложного и в то же время самого важного в этом сонете второго терцета.

Один из переводческих принципов Гумилева (которому он крайне редко следовал на практике) состоял в том, «чтобы хоть одно из пары срифмованных слов совпадало со словом, стоящим в конце строки оригинала» и чтобы переводчик стремился «выдерживать рифму в звуковом соответствии с рифмами подлинника»[330]330
  Там же. С. 28–30.


[Закрыть]. В данном случае специфическая лексика сонета (slellion, Pelion, Herculeenne) позволила ему выдержать этот принцип и впервые в какой-то мере сохранить глубокую, на три звука, почти из середины слова звучащую рифму Эредиа.

И все же главное достоинство этого перевода в том, что, воссоздавая на русском языке «описательный» сонет поэта-парнасца, Гумилев ощутил в нем обобщающий смысл темы возмездия, ее «подводное течение» и уделил ему не меньшее внимание, чем внешне фабульному бегству кентавров.

Тем не менее, хотя этот перевод наиболее информативен и точен, в художественном отношении он уступает переводу Волошина, в котором покоряет подлинно «свободное дыхание». Если вообще в сонетах, и в сонетах Эредиа в особенности, Гумилев ценил «вдохновенность расчета»[331]331
  Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 89.


[Закрыть], то при собственной его работе над воссозданием на русской почве «Бегства кентавров», несмотря па «вдохновение», «расчета» оказалось чуть больше, чем следовало. Переводческий максимализм (граничащий с буквалистичностью), стремление сохранить почти все уровни, элементы и особенности подлинника несколько «засушили» перевод. Можно также отметить отдельные смысловые неточности (например, «и смерть на их пороге» придумано неудачно, так как речь идет, во-первых, о живых существах, а во-вторых, о бегущих живых существах) и неубедительную трансформацию синтаксического строения первого катрена.

Белинский писал в 1844 году по поводу «Гамлета» в переводе А.И. Кронеберга: «Во Франции и особенно в Германии сделано по нескольку переводов всех сочинений Шекспира, – и новый перевод там не убивал старого, но все они читались для сравнения, чтоб лучше изучить Шекспира»[332]332
  Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 191.


[Закрыть]. Сравнительный анализ пяти русских версий «Бегства кентавров» показывает, что русский читатель может лучше понять Ж. – М. де Эредиа, сопоставив переводы Волошина, Олерона и Гумилева, так как каждый из них отражает то или иное качество оригинала, прибавляет нечто новое к представлению о поэте, его поэтике, стилистике, об этом конкретном стихотворении.

Уроки французского
(неизвестные переводы Федора Сологуба и становление русского декадентства)

История формирования писательской индивидуальности Федора Сологуба, а также источники, повлиявшие на становление поэтики художественных произведений, несомненно, один из наиболее изучаемых аспектов его творческой биографии. Сложность выявления генезиса художественной манеры «зрелого» Сологуба была отмечена еще современниками писателя. В частности, Владислав Ходасевич отметил: «…как и когда слагался Сологуб, – мы не знаем. Застаем его сразу сложившимся и таким пребывшим до конца»[333]333
  Ходасевич В. Сологуб // Ходасевич В.Собр. соч.: В 4 т. М., 1997. Т. 4. С. 112.


[Закрыть]. Одной из важнейших констант – «родовых» черт писателя, не связанных напрямую с какими-либо внешними влияниями, – критика единодушно признала «декадентство», начиная с момента появления поэтических и прозаических произведений Сологуба в печати и вплоть до расцвета его писательской славы. Наиболее выразительно высказался по этому поводу А.Г. Горнфельд: «В противоположность Мережковскому и Минскому, декадентам по идеям, усвоившим своей старомодной поэзии темы и настроения новой школы, все в Сологубе было первично и своеобразно. <…> Декадентство было прежде всего школой; она имела канон и искала его воплощения, “искала натуры”. В Сологубе именно школы не чувствовалось, – не только декадентской, но и никакой <…>. Декадентом он упал с неба, и кажется иногда, что он был бы декадентом, если бы не было не только декадентства, но и литературы, если бы мир не знал ни Эдгара По, ни Рихарда Вагнера, ни Верлэна, ни Маллармэ, если бы не было на свете никого, кроме Федора Сологуба»[334]334
  Горнфельд А. Федор Сологуб // Русская литература XX века (1890–1910) / Под ред. проф. С.А. Венгерова. М., 1915. Т. 2. Ч. 1. С. 14–15.


[Закрыть].

Однако уже в откликах на первые авторские сборники стихов и прозы Сологуба было обозначено влияние европейской литературы последней трети XIX века на формирование «декадентских» черт в его творчестве. Например, критик Пл. Краснов выделил именно Сологуба, наряду с К. Бальмонтом, не как «подражателя», обратившегося в декадента «из шалости», а как «искреннего последователя новой западной школы»[335]335
  Краснов Пл. Неоромантическая и мистическая поэзия: К. Бальмонт. Под северным небом. 1893. В безбрежности. 1895. Федор Сологуб. Стихи. Книга первая. 1896. Книга вторая. 1896 // Книжки Недели. 1897. № 11. С. 140.


[Закрыть].

При всей органичности декадентских черт в творчестве Сологуба, их появление и развитие, несомненно, вызвано глубоким и чутким интересом писателя к новинкам европейской литературы[336]336
  О влиянии французского модернизма, в частности Ж. – К. Гюисманса, на раннее творчество Сологуба см.: Селегень Г. «Прехитрая вязь» (Символизм в русской прозе: «Мелкий бес» Федора Сологуба). Вашингтон, 1968; Павлова М. М. 1) Преодолевающий золаизм, или Русское отражение французского символизма // Русская литература. 2002. № 1. С. 211–220; 2) Федор Сологуб и его декадентство (по поводу статьи «Не постыдно ли быть декадентом») // Toronto Slavic Quarterly. 2004 (www.utoronto.ca/slavic/tsq/05/index05.html); 3) Писатель-Инспектор. Федор Сологуб и Ф.К. Тетерников. М., 2007. С. 47 – 109.


[Закрыть]. Изучение материалов архива писателя позволяет выявить круг конкретных источников, давших ему возможность уже в самом начале 1890-х годов составить определенное представление о европейском модернизме последней трети XIX века.

Среди материалов рабочей тетради Сологуба 1890–1891 годов[337]337
  ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 10.


[Закрыть] сохранились сделанные поэтом выписки стихотворных текстов на французском языке. Согласно библиографическим пометам Сологуба, источником выписок является французский журнал «La Lecture: Magazine littéraire bi-mensuel: Romans, contes, nouvelles, poésie, voyages, sciences, art militaire, vie champêtre, beaux-arts, critique, etc. etс.» («Чтение: литературный двухнедельный журнал: романы, сказки, новеллы, поэзия, путешествия, науки, военное искусство, сельская жизнь, искусство, критика и т. п.», Париж, 1887–1901) – периодическое издание, в котором печатались литераторы самых различных эстетических взглядов и идейных воззрений, представляющие как натурализм, так и модернистские и декадентские тенденции. Так, в номерах за 1891 год, которые Сологуб, по-видимому, проштудировал самым внимательным образом, были опубликованы романы, рассказы, заметки, путевые очерки и стихотворения Эмиля Золя, Альфонса Доде, Ги де Мопассана, Поля Бурже, Мориса Барреса, Жюля Леметра, Пьера Лоти, Анатоля Франса, Надара, Октава Мирбо, Эдуарда Рода, Марселя Прево, Александра Дюма-сына, Жюля Симона, Эдуарда Дрюмона, Франсуа Фабье, Эмиля Гудо, Жоржа Роденбаха, Франсуа Коппе, Сюлли-Прюдома, Жана Ришпена, Поля Верлена, Мориса Роллина, Жана Мореаса и др. Любопытно, что в журнале «La Lecture» в 1891 году были опубликованы во французском переводе «Севастопольские рассказы» Л.Н. Толстого и его статья «Вино и табак» (в русском варианте – «Для чего люди одурманиваются», 1891).

Очевидно, журнал был известен в России и достаточно распространен среди русской образованной читающей публики. В частности, в библиотеке ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН хранится подборка журнала со штампом, фиксирующим ее принадлежность О.М. Обломиевской, жене астронома и геодезиста, профессора Академии Генерального штаба Д.Д. Обломиевского (1833–1897). Возможно, он был и в обширной личной библиотеке А.В. Дурново (помощника начальника Вытегорского округа путей сообщения), которой Сологуб пользовался во время своей службы учителем в Вытегре[338]338
  О знакомстве Сологуба и Дурново подробнее см.: Письма Ф. Сологуба к О.К. Тетерниковой / Публ. Т.В. Мисникевич // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 годы. СПб., 2003. С. 233; Мисникевич Т.В. Дата как ключ к истории текста (по материалам к описанию рабочих тетрадей Федора Сологуба) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2013 год. СПб., 2014. С. 693–706.


[Закрыть].

Большинство выписок Сологуб сделал из мемуарного очерка «Десять богемных лет» («Dix ans de bohème»)[339]339
  См.: La Lecture. 1891. T. V. № 89. P. 449–465; № 90. P. 567–585; T. VXI. № 91. P. 62–74; № 92. P. 178–203; № 93. P. 278–309; № 94. P. 429–448; № 95. P. 533–554. Ранее очерк был опубликован отдельной книгой: Goudeau É. Dix ans de bohème. Paris, 1888.


[Закрыть]. Подробный, написанный живым и увлекательным языком очерк, несомненно, содержал новые и интересные сведения о малоизвестных, а большею частью неизвестных в России европейских литераторах и вполне мог послужить для Сологуба своего рода путеводителем по поэзии французского декаданса и существенно повлиять на выработку его собственной поэтической программы.

Автор очерка – Эмиль Гудо (Émile Goudeau; 1849–1906) – поэт, критик, чиновник Министерства финансов; 11 октября 1878 года Гудо основал литературный клуб – «Общество гидропатов» («Les Hydropathes»). Клуб просуществовал до 1881 года; «гидропаты» собирались в одной из кофеен Латинского квартала, расположенной на набережной Сен-Мишель. Членами клуба были поэты, писатели, драматурги, художники, актеры; на собраниях читали стихи, скетчи, между участниками происходили словесные поединки; под «гидропатией» – «водолечением» – подразумевалось употребление горячительных напитков, прежде всего абсента. В книге Макса Нордау «Вырождение» завсегдатаям клуба дается следующая ироническая характеристика: «Засиживаясь здесь до поздней ночи или до утра, они курили, пили, острили насчет признанных и зашибавших деньги писателей и хвастались собственным изумительным, хотя и никому неведомым талантом. <…> Называли они себя “гидропатами”, – совершенно бессмысленным названием, составленным, очевидно, из двух слов: “гидротерапия” и “невропаты”. При своей туманности, характеризующей обыкновенно вымыслы слабоумных, оно могло только означать людей не совсем здоровых и нуждающихся в лечении. Во всяком случае избранное ими самими название указывает на смутное признание нервного расстройства»[340]340
  Нордау М. Вырождение (Еntartung: Психопатические явления в области современной литературы и искусства) / Пер. с нем. под ред. и с предисловием Р.И. Сементковского. СПб., 1896. С. 100.


[Закрыть].

Из очерка Гудо Сологуб мог почерпнуть некоторые сведения о творчестве заинтересовавших его поэтов, однако прежде всего в нем речь идет о жизни и быте литературной и окололитературной парижской богемы конца 1870-х – начала 1880-х годов, упоминаются различные литературные объединения, кружки и собрания, подчас еще менее долговечные и примечательные, чем гидропаты; Гудо и не подозревал, что навсегда в историю мировой литературы войдут лишь мельком упомянутые им символисты (Жан Мореас, Поль Верлен, Артур Рембо, Стефан Малларме)[341]341
  См., например: Goudeau É. Dix ans de bohème // La Lecture. 1891. Т. 16. № 95. P. 546–549.


[Закрыть]. Кроме того, в очерке упомянуты и процитированы Эмиль Блемон, Виктор Гюго, Рауль Поншон, Рене Гиль, Леон Валаде, Жан Ришпен, Поль Бурже, Франсуа Коппе, Сюлли-Прюдом, Леон Клодель, Жорж Роденбах, Жан Лоррен, Жан Мореас, Морис Роллина и мн. др.

Вполне закономерно, что внимание Сологуба, находившегося в стадии роста и искавшего свой путь в литературе, привлекли воспроизведенные в очерке Гудо стихотворения молодых новаторов французской поэзии: Шарля Кро, Андре Жилля, Фелисьена Шансора, Поля Марро и Фернана Икра. Переводческий интерес Сологуба в данном случае, по-видимому, был связан со стремлением постичь изнутри особенности и нюансы «механизма» поэтической системы близких ему по духу и творческим установкам европейских старших современников.

Однако первый сологубовский перевод стихотворений, опубликованных на страницах журнала «La Lecture», имеет другой источник: заинтересовавшее поэта стихотворение является частью рассказа «Фиктивный брак» («Mariage blanc»)[342]342
  Lemaitre J. Mariage blanc // La Lecture. 1891. T. 16. № 91. P. 29–34.


[Закрыть]. Его автор – Франсуа Эли Жюль Леметр (François-Élie-Jules Lemaitre; 1853–1914), критик, драматург, поэт и беллетрист, член Французской академии, глава «импрессионистской школы». Возможно, Сологуб не случайно в первую очередь обратился к тексту Леметра. Имя французского литератора к 1891 году уже было знакомо русскому читателю: в 1888 году с приложением статьи Леметра в русском переводе были опубликованы «Очерки современной психологии» Поля Бурже (в книгу вошли очерки о Ш. Бодлере, Э. Ренане, Г. Флобере, И. Тэне, Стендале, А. Дюма-сыне, Леконте де Лиле, Э. и Ж. де Гонкурах, И.С. Тургеневе, А. – Ф. Амиеле)[343]343
  См.: Бурже П. Очерки современной психологии. Этюды о выдающихся писателях нашего времени, с приложением статьи о П. Бурже Жюля Леметра / Пер. Э.К. Ватсона. СПб., 1888. С. 9 – 27.


[Закрыть]; в 1891 году в качестве приложения к журналу «Пантеон литературы» начиная с июньского номера в русском переводе печатались критические этюды Леметра «Современные писатели» («Contemporains», 1886–1889)[344]344
  См.: Леметр Ж. Современные писатели / Пер. Д-ой. СПб., 1891. В книгу вошли очерки о Жане Ришпене, Поле Бурже, Сюлли-Прюдоме, Франсуа Коппе, Эмиле Золя, Мопассане, Ж. – К. Гюисмансе; см. также рецензию: Андреева А. Лемэтр и его современники // Северный вестник. 1892. № 5. С. 223–238.


[Закрыть].

Стихотворение «юного поэта» René Vinci (по-видимому, вымышленного Леметром) представляет собой эстетическую кульминацию рассказа с типичным романтически-декадентским сюжетом: его герой, Жак де Тьевр, пожалев болезненную умирающую девушку, предлагает ей руку и сердце, чтобы, уходя из жизни, она унесла с собой воспоминание о недолгих мгновениях счастья. Столь же хрестоматийной, как и весь рассказ, является последняя его фраза: “Jacques a beacoup vieilli depuis cette aventure. C’est qu’il a connu, pour la première fois, dans leur plénitude, l’amour et la douleur”[345]345
  Lemaitre J. Mariage blanc. P. 34. «Жак очень постарел после этого происшествия. И все потому, что он впервые в зрелые годы познал любовь и страдание» (фр.). Не исключено, что прототипом поэта René Vinci послужил герой романа Поля Бурже «Ложь» («Mensonges», 1887; в рус. пер.: Буржэ Поль. 1) В сетях лжи // Наблюдатель. 1888. № 1–3; 2) Ложь / Пер. А.Н. Плещеева // Северный вестник. 1888. № 1–5) молодой литератор René Vincy (указано А.О. Дёминым и Д.В. Токаревым).


[Закрыть]. Стихотворение кратко воспроизводит сюжет рассказа и придает ему дополнительное лирическое звучание.

Текст перевода, датированный 28 июля 1891 года, представлен беловым автографом с незначительной правкой и авторизованной машинописной копией[346]346
  См.: ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 64–64 об. (автограф); Ед. хр. 36. Л. 77–78 (машинопись).


[Закрыть]. Текст, зафиксированный в машинописи, соответствует верхнему слою автографа. Автограф и машинопись имеют заглавие – «Сонет (Из René Vinci)». На отдельном листе в рабочей тетради представлена выписка текста оригинала под заглавием «Un sonnet», с указанием его источника – «La lecture. 91. XVI. 91. 10 avril»[347]347
  См.: Там же. Ед. хр. 10. Л. 63–63 об.


[Закрыть].

¹ Печ. по машинописи: ИРЛИ. Ф. 289. Ед. хр. 36. Л. 77–78.

Рассмотрим переводческий опыт Сологуба с точки зрения степени его «точности» и «вольности» – по методу М.Л. Гаспарова[348]348
  См.: Гаспаров М.Л. Брюсов и подстрочник. Попытка измерения // Гаспаров М.Л. Избр. труды. М., 1997. Т. 2: О стихах. С. 130–140.


[Закрыть], с подсчетом числа знаменательных слов, относящихся к различным типам пословного соответствия между подстрочником и переводом. Общее число знаменательных слов в подстрочнике – 56. Сохранено в переводе 26 слов: ребенок, призрак, тонкими, говори, тихо, дыхание, драмы, смерть, тайно, истачивает, тело, плакать, улетишь, о человеке, чистое, лучшее, святое, сострадание, исчезнешь, розы, безвестными, сожалением, легкое, воспоминание, прозрачной, тени. Однокоренными синонимами заменено 3 слова: оканчивается (на «окончанье»), узнав (на «неся знанье»), непорочное (на «непорочности»), разнокоренными синонимами – 11 слов: прибереги (на «не расточай»), незамеченная (на «незримой»), изможденное (на «больной»), ангел (на «гость»), бесчестья мрачных лет (на «хмурой жизни стыд») невежественным (на «мрачной»), незапятнанная (на «не оскорбим»), встретил (на «знал») оставишь (на «сохранит»). Опущено 16 слов: хрупкий, нежный, медленно, стоит, зачем, милый, сбившийся, с пути, скоро, сочувствие, душа, материнство, иссушит, в сердцах, на этом свете, смутное; добавлено 15 слов: кажешься, близко, давно, обители, земной, домой, свойств, нежности, запах, угрозы, семейных горьких бед, навеки, легкой. Общее число знаменательных слов в переводе – 58. Показатель точности перевода Сологуба – 46,4 %, показатель вольности – 25,9 %.

Для становления писательской индивидуальности Сологуба, для выработки его собственного почерка перевод декадентски-трепетного стихотворения вымышленного Леметром поэта принес существенную пользу. В этой русской версии французского стихотворения особенности поэтики зрелого Сологуба достаточно ощутимы. Несомненно, стихотворение по своему содержанию и образной структуре оказалось близким Сологубу, он услышал в нем знакомые ноты. Образ спутницы сологубовского лирического героя (соответствующей его облику и настроениям) – «больной», «кроткой», пребывающей на грани жизни и смерти – начал формироваться уже в его самых ранних поэтических опытах, поэтому и перевод с художественной точки зрения получился достаточно цельным и выразительным.

Довольно высокая степень точности перевода не случайна: не исключено, что поэт едва ли не впервые работал с оригинальным иноязычным стихотворным текстом и стремился по возможности сохранить его лексико-стилистические особенности и образный строй. Более ранние стихотворные произведения Сологуба, зафиксированные им в авторских библиографических указателях, автографах и авторизованных машинописных копиях как переводы, скорее всего, являются свободными переложениями ранее опубликованных переводов. В данном же случае Сологуб самостоятельно составил своего рода подстрочник к будущему переводу: сделанная им каллиграфическим почерком выписка оригинала испещрена подобранными поэтом вариантами перевода отдельных слов: frêle – «хрупкий, ломкий, слабый», doux – «мягкий, кроткий, нежный, приятный, сладкий», fantôme – «фантóм, тень, мечта, призрак», contour – «очерк, обвод, áбрис», délié – «тонкий», inaperçu – «неприметный», consommе – «оканчивается, совершается», ronge – «съедает, точит, грызет, гложет, сокрушает», сher – «любезный, милый, дорогой», fourvoyé – «заблудившийся, сбившийся с дороги», partiras – «улетишь, отправишься», ayant – «узнавши, испытав», en somme – «в сумме, в итоге, наконец, словом», pitie – «сожаление, жалость», t’evanouiras – «пропадешь, исчезнешь», l’âme – «дух, душа», n’auras – «не узнаешь», l’affront – «стыд, порицание, обида», moroses – «угрюмый», flétrira – «помрачить, ослабить, иссушить, сделать вялой, блеклой», laisseras – «завещаешь, оставишь», pur – «чистый», regret – «сетование, печаль, скорбь», profane – «осквернитель, нечестивый», léger – «приятный, легкий», diaphane – «прозрачный»[349]349
  ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 65–65 об.


[Закрыть]. Очевидно, поэту (еще не освоившему французский язык достаточно глубоко) был важен максимально полный спектр оттенков значения того или иного слова для выбора наиболее точно выражающего его восприятие и понимание оригинала. Авторские колебания в выборе варианта перевода отдельных слов и строк нашли отражения и в первоначальных вариантах, зафиксированных в автографе (ст. 1: «Дитя, ты так хрупка, что кажешься мечтой», ст. 4: «Давно уж точит смерть в тиши твой стан больной», ст. 5: «Не плачьте! Милый гость обители земной», ст. 8: «И непорочности, и жалости святой», ст. 11: «Скорбей семейственных и хмурой жизни стыд»).

Отступления от текста оригинала, неизбежно возникающие при переводе, в целом отражают особенности образно-стилевого строя стихотворных произведений Сологуба. Так, поэт сокращает число эпитетов: в стихе 1 описательная конструкция с тремя эпитетами – «хрупкий», «нежный», «тонкими» – заменяется на безглагольную («ты так тонка»), устранены эпитеты «милый», «целомудренное», «смутное». Бросается в глаза утрата конкретного и самого выразительного, но в целом чуждого Сологубу образа – «иссушающего материнства», которое «не грозит» умирающей больной девушке.

Осуществив перевод стихотворного фрагмента рассказа Леметра, Сологуб предвосхитил интерес к этому произведению (а также его драматической версии) других русских переводчиков, следящих за новинками европейской литературы[350]350
  См.: Леметр Ж. 1) Фиктивный брак // Новый русский базар. 1892. № 5; 2) Странный брак / Пер. В. Горленко // Русское обозрение. 1894. № 11. С. 372–378; 3) Призрачный брак (Мертвая невеста). Драма в 3-х действиях / Пер. М.В. Карнеева. М., 1894.


[Закрыть]. Важно, что рассказ Леметра был воспринят именно как явление новой, «декадентской» культуры. В этом смысле показательно примечание одного из переводчиков, В.П. Горленко: «Настоящий этюд известного французского критика и беллетриста напоминает по теме рассказ Тургенева “Уездный лекарь”, с обратным отношением лиц. Но переход странного каприза в чувство, который прослеживает Леметр, далек от той предсмертной вспышки чувства, какую великий русский писатель рисует в чертах столь простых и задушевных. Французский автор выводит детей “конца века” и является верным живописцем своего времени и расы»[351]351
  Русское обозрение. 1894. № 11. С. 372.


[Закрыть].

Подобный комментарий подтверждает, что Сологуб, интуитивно искавший точку опоры в своих творческих исканиях, выбрал нужный источник, безусловно давший начинающему автору очередной толчок к развитию в русле новейших тенденций в литературе. Текст Леметра, помимо опыта перевода, послужил для Сологуба основой оригинального произведения. Стихотворение «Больная жена» (6 декабря 1896 года), имеющее очевидные переклички с переводом, повторяет сюжетную коллизию рассказа и воспроизводит его образный строй:

 
              Ты больна, но вся прекрасна, как мечта.
              Ты святою тишиною повита.
 
 
              Нет огня в твоих потупленных очах,
              Нет лобзаний и улыбок на устах.
 
 
              Мне не снять с тебя венчальный твой убор,
              Не зажечь стыдом мне твой невинный взор.
 
 
              Нет, мой друг, ты будешь мирно почивать, —
              Стану я твой чуткий сон оберегать.
 
 
              Люди злы, и нас с тобою осмеют.
              Мы не пустим их в наш радостный приют[352]352
  Сологуб Ф. Полн. собр. стихотворений и поэм: В 3 т. СПб., 2014. Т. 2. Кн. 1: Стихотворения и поэмы 1893–1899 / Изд. подгот. Т.В. Мисникевич. С. 374. Ср.: «Он <Жак> занялся отделкой будущего жилья. Стены спальни он велел обтянуть розоватою шелковою материей, покрытой сверху мягким индийским муслином. <…> Туда, после брачного обряда, привез он Люс, более бледную, чем ее подвенечное платье и венчальные цветы, и уже почти умирающую, – так велика была ее радость. <…> И, чувствуя близ себя это маленькое тело, столь легкое, гибкое, в котором было так мало материи, тело, которое не имело уже времени грешить и которого столь чистая оболочка должна скоро исчезнуть как видение, он отдался чувству бесконечной жалости. <…> Он провел ночь, сидя возле нее и держа ее за руку» (Леметр Ж. Странный брак // Русское обозрение. 1894. № 11. С. 377–378).


[Закрыть].
 

Впоследствии, уже находясь в стадии творческой зрелости, Сологуб подтвердил, что перевод стихотворного фрагмента рассказа Леметра был для него важным творческим опытом, а не просто «упражнением», опубликовав его почти десять лет спустя, в 1900 году, в «Новом журнале иностранной литературы, искусства и науки»[353]353
  См.: Новый журнал иностранной литературы, искусства и науки. 1900. № 7. С. 74, с вариантом ст. 1: «Дитя, ты так тонка, – ты кажешься мечтой».


[Закрыть].

Среди отобранных Сологубом для перевода стихотворений французских поэтов к переводу из Леметра тематически примыкают еще два текста. Один из них был выписан из мемуарного очерка Гудо[354]354
  La Lecture. 1891. Т. 16. № 93. Р. 298.


[Закрыть]. Это сонет французского поэта, прозаика, журналиста и критика Фелисьена Шансора (Félicien Champsaur; 1858–1934). Героиня стихотворения Шансора – кроткая возлюбленная героя-поэта, принимающая смерть как избавление от страданий земной жизни; ее смерть становится источником творческого вдохновения:

Данная выписка, как и выписка из рассказа Леметра, содержит отобранные Сологубом варианты перевода отдельных слов: souffert – «перенеся, вытянув, прострадав», avec douceur – «с кротостью», bien – «крепко», implacables – «неумолимый», pare – «наряженный, приготовленный, украшенный», l’emporte – «унесли», fixes – «неподвижный», parfois – «иногда», céla – «скрыл», douloureux – «болезненный, печальный», poignant – «колючий, пронзительный», cercueil – «гроб», béant – «разверстый», lui – «он»[355]355
  ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 67 об.


[Закрыть]. Намеченный Сологубом перевод из Шансора, по-видимому, не был осуществлен; в авторских библиографических картотеках (картотеке переводов и хронологической картотеке) он не зафиксирован.

Внимание поэта также привлекло отдельно опубликованное в журнале «La Lecture» стихотворение парнасца Франсуа Коппе (François Coppée; 1842–1908) – «Hiver» («Зима»). Текст перевода не сохранился; он зафиксирован в авторских библиографических картотеках: картотеке переводов и хронологической картотеке – с датой: «Не позднее 24 октября 1891» – и пометой об отсылке для публикации: «Север. 24 октября 1891»[356]356
  См.: Там же. Ед. хр. 543, 545.


[Закрыть].