Текст книги "«Дар особенный»: Художественный перевод в истории русской культуры"

Автор книги: Всеволод Багно

 
                    Дон Хуан
                    Друг, как рад я встрече этой!
                    Светлый смех нам здесь к лицу.
 
 
                    Каталинон
                    Лишь себе не присоветуй
                    Вверить деву молодцу. (с. 85)
 

* * *

 
                    Музыканты (поют)
                    Кто восторга жаждет нежно,
                    В том надежда безнадежна. (с. 100)
 

Все мы, вольно или невольно, воспринимаем образ Дон Жуана сквозь призму пушкинской интерпретации. Бальмонт не был в этом смысле исключением. В «Каменном госте» Пушкина перед нами впервые за всю историю бытования образа севильского насмешника в мировой культуре не привычный искатель приключений, который проходит по жизни, «со всех цветов сбирая аромат», но человек, одаренный талантом поэзии и любви. Когда Бальмонт в эссе «Тип Дон-Жуана в мировой литературе» утверждает, что жажда любви, а в действительности влюбчивость, пусть даже и «высшая», выдает натуру Дон Жуана, он сам выдает желаемое за действительное. Магия пушкинской, а затем и собственной интерпретации заставляет Бальмонта даже заявить, что севильский насмешник Тирсо де Молины «влюбляется» в Исабелу[558]558
  См.: Бальмонт К. Тип Дон-Жуана в мировой литературе. С. 515.


[Закрыть]. Токами пушкинского «Каменного гостя» пронизан весь «Севильский обольститель» Бальмонта. В своих немногочисленных внутренних монологах Дон Хуан у Бальмонта несколько возвышеннее и глубже, чем у Тирсо («Ночь идет в молчаньи черном, / Расширяя тени в мире; / Между звездных гроздий Козы, – / Полюс высший служит им. / Я хочу свершить обман мой, / Страсть ведет меня и кличет, / И пред этим побужденьем / Не сдержался ни один» (с. 127–128)), в сценах обольщения Тисбеи и Аминты – вдохновеннее и красноречивее («Если ты мое желанье, / Если я тобой живу, / Все исполню, все мечтанья / Ты увидишь наяву. / Если жизнь мою утрачу, / Угождая тем тебе, / Сердца выполнить задачу, / Буду счастлив в той судьбе» (с. 70)).

В то же время по всему тексту дают о себе знать пушкинская лексика, стилистика, образность. Примеров можно было бы привести множество. Вот всего лишь один из них:

 
                       Дядя, юн я, вот признанье,
                       Молодым и сам ты был,
                       Знал любовь, и оправданье
                       Мне лишь в том, что полюбил.
                       Но чтоб ближе быть мне к делу,
                       Правду молвить – вот она:
                       Обманул я Исабелу,
                       Насладился ей сполна… (с. 35)
 

И все же прежде всего Бальмонт обязан Пушкину размером – четырехстопным хореем, рифмованным – в редондильях, и нерифмованным – в переводе романсов (составляющих в целом около 80 % текста оригинала), который и предопределил успех перевода. Однако сам Пушкин выбором этого размера обязан Катенину. В рецензии на «Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина» он особо выделил «собрание переводов романсов о Сиде, сию простонародную хронику, столь любопытную и поэтическую»[559]559
  Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1978. Т. 7. С. 184.


[Закрыть]. Одобрительно отозвавшись о переводах Катенина, Пушкин вскоре воспользовался его опытом («Дон Диег сидел печальный, / Ввек никто так не страдал. / Грустно думал днем и ночью, / Что его поруган дом»[560]560
  Цит. по: Испанская поэзия в русских переводах. 1789–1980. М., 1984. С. 65.


[Закрыть]) при работе над стихотворениями «Родрик» и «Жил на свете рыцарь бедный»[561]561
  Подробнее см.: Багно В.Е. «Родрик» и «Легенда» Пушкина в контексте испанского романсеро // Багно В.Е. Миф – образ – мотив. Русская литература в мировом контексте. СПб., 2014. С. 82–92.


[Закрыть]. Знаменательно при этом, что Пушкин в «Родрике» не только перенял форму, но и сохранил в целом то же соответствие стиховой формы и лексико-стилистической окраски, отличающей «сию простонародную хронику». При этом Пушкин один из своих опытов в жанре романса осуществил в полном соответствии с уже установившейся к тому времени традицией передавать их нерифмованным четырехстопным хореем, а в другом стихотворении – «Жил на свете рыцарь бедный», (которое, кстати говоря, с известными оговорками может восприниматься как вольный перевод испанского романса «Шел, стеная, кабальеро»), – как бы забегая вперед и прокладывая дорогу поэтам-переводчикам ХХ века, в том числе Бальмонту, тот же четырехстопный хорей зарифмовал.

В заключение я снова хотел бы вернуться к работам Е.Г. Эткинда, на этот раз к книге «Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина». Эткинд пишет об изобретенном Катениным некоем «ключе», «испанском штампе» для передачи испанской поэзии. Речь шла не только о создании русского метрического эквивалента строфы испанского романсеро, но, о создании стиля, связанного с этой строфой. Этой «форме» и этому «стилю», согласно Эткинду, в русской поэзии «было суждено долгое развитие»[562]562
  См.: Эткинд Е.Г. Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л., 1973. С. 164–165.


[Закрыть]. От них зависели не только Жуковский, литературный недруг Катенина, и Пушкин, воспользовавшийся открытием Катенина в стихотворениях «Родрик» и «Жил на свете рыцарь бедный», но, как мы видим, и Бальмонт, литературный антипод Катенина.

Кармелитская мистика (Святая Тереса и Сан Хуан де ла Крус)в восприятии русского религиозного Ренессанса

Благодаря стихотворению Ивана Козлова, известному как «Сонет Святой Терезы», русские писатели и мыслители начала XX столетия имели вполне определенное представление о своеобразии и даже о масштабе дарования Тересы де Хесус:

 
             Любовью дух кипит к Тебе, Спаситель мой,
             Не радостных небес желаньем увлеченный,
             Не ада мрачного огнями устрашенный
             И не за бездны благ, мне данные Тобой!
 
 
             В Тебе люблю Тебя; с любовию святой
             Гляжу, как на кресте Сын Божий, утомленный,
             Висит измученный, висит окровавленный,
             Как тяжко умирал пред буйною толпой!
 
 
             И жар таинственный мне в душу проникает;
             Без рая светлого пленил бы Ты меня;
             Ты б страхом был моим без вечного огня!
 
 
             Подобную любовь какая цель рождает?
             Душа в любви к Тебе надежд святых полна;
             Но так же и без них любила бы она![563]563
  Впервые сонет был напечатан в издании: Стихотворения Ивана Козлова. СПб., 1828. С. 73–74).


[Закрыть]
 

По предположению М.П. Алексеева, с оригиналом этого знаменитого сонета Козлова мог познакомить испанский посланник в Петербурге Мигель Паэс де ла Кадена, с которым был также знаком и Пушкин[564]564
  См.: Алексеев М.П. Русская культура и романский мир. Л., 1985. С. 150–151. О Паэсе де ла Кадена см.: Фернандес Санчес X. Испанский знакомый Пушкина // Временник Пушкинской Комиссии. Л., 1991. Вып. 24. С. 128–129.


[Закрыть]. Это подтверждается удивительной близостью перевода подлиннику. Знаменательно при этом, что, если бы Козлов, поэт с безукоризненным музыкальным слухом, в полном смысле работал с оригиналом, он не мог не заметить и не попытаться передать уникального фонетического оформления стиха, ощущения молитвенной завороженности, создаваемой аллитерациями и повторами. Достаточно точный в современном смысле этого слова перевод является одной из несомненных удач Козлова-переводчика. Это и не– удивительно, так как, по замечанию А.В. Дружинина, писатели, «по своему миросозерцанию подходящие к Козлову, достойным образом оживают в его страницах»[565]565
  См.: Дружинин А.В. Полн. собр. соч. Ивана Козлова //Дружинин А.В. Собр. соч.: [В 8 т.] СПб., 1867. Т. 7. С. 91.


[Закрыть]. О популярности сонета во второй половине XIX столетия достаточно красноречиво говорит включение его в «Русскую хрестоматию с примечаниями. Для высших классов средних учебных заведений»[566]566
  Русская хрестоматия с примечаниями. Для высших классов средних учебных заведений. СПб., 1863. Т. 2: Лирическая поэзия. С. 370.


[Закрыть].

То обстоятельство, что на самом деле этот сонет, жемчужина испанской поэзии, не принадлежит перу Святой Тересы, не имеет особого значения. В разное время и без особых оснований его авторство приписывалось как Тересе де Хесус, так и Игнасио Лойоле и другим видным деятелям ордена иезуитов, и о нем до сих пор идут споры. Сонет вряд ли принадлежит перу Тересы уже хотя бы потому, что с художественной точки зрения явно превосходит те стихотворения, которые бесспорно написаны ею. Как известно, далеко не всегда стоит доверять людям пишущим, когда они пытаются размышлять и рассуждать о своем творчестве. По-видимому, в равной степени заблуждались Луис де Леон, первый издатель Святой Тересы и в то же время великий поэт золотого века испанской литературы, считавший себя мистиком, и сама Тереса, оставившая столь глубокий след в истории европейской мистики, считавшая себя поэтом. Однако для нас существенно, что для современников Пушкина, Достоевского и Мережковского автором этого стихотворения была Тереса де Хесус.

«Сонет Святой Терезы», переведенный Козловым, знаменателен еще и потому, что, насколько известно, первая волна интереса к испанской монахине и ее сочинениям относится именно к пушкинской эпохе. В 1812 году император Александр I составил для великой княгини Екатерины Павловны записку под названием «О мистической литературе». На первом месте было имя Святой Тересы[567]567
  См.: Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 130–131.


[Закрыть]. В Отделе рукописей Российской национальной библиотеки хранится черновая рукопись незавершенного перевода самой знаменитой книги испанской монахини «Жизнь Святой Тересы, описанная ею самой», датируемая 1819 годом[568]568
  РНБ. Собр. ОЛДП. С. 287.


[Закрыть]. Известно также, что Тересу Авильскую переводил архимандрит Макарий[569]569
  См.: Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 188.


[Закрыть].

Интерес к Тересе де Хесус (хотя и носящий несколько формальный, «ритуальный» характер, не идущий ни в какое сравнение с интересом, например, к Якобу Беме) возрождается в начале XX века, с одной стороны, в кругу символистов, а с другой – среди представителей религиозно-философского возрождения. Сами русские декаденты нередко воспринимали себя как «самозародившихся» – вне всякого церковного предания – мистиков. При этом, как и во многих иных случаях, внимание к испанской мистике мотивировалось прежде всего потребностью найти ей место в кругу русского культурного сознания. Об этом интересе, равно как и о границах интереса, достаточно красноречиво свидетельствуют следующие два, казалось бы, частных факта. По воспоминаниям Андрея Белого, Наташа Тургенева читала Святую Тересу, что, бесспорно, говорит о своего рода моде на испанскую святую[570]570
  См.: Белый Андрей. Между двух революций. М., 1990. С. 53, 425.


[Закрыть]. В то же время косвенное свидетельство отсутствия истинного интереса в России начала XX столетия к испанским мистикам находим у Волошина, который вспоминал, что, создавая в 1909 году с Елизаветой Ивановной Дмитриевой образ вымышленной поэтессы Черубины де Габриак, они сделали ее «страстной католичкой, так как эта тема еще не была использована в тогдашнем Петербурге»[571]571
  См.: Волошин М. Лики творчества. М., 1988. С. 756.


[Закрыть]. В статье «Гороскоп Черубины де Габриак» Волошин, упоминая Святую Тересу в связи с теми именами и мотивами, которые являются якобы ключевыми для вымышленной поэтессы, пишет о том, что эта поэзия «переносит нас в Испанию XVII (sic!) века, где аскетизм и чувственность слиты в одном мистическом нимбе»[572]572
  Там же. С. 517.


[Закрыть]. «Чувственный» характер мистического опыта Тересы де Хесус станет одним из камертонов восприятия испанской мистики русскими писателями и мыслителями начала XX века, образа испанской мистики в России.

На принципиальном различии католической и православной мистики настаивал, в частности, Бердяев в книге «Смысл творчества» (1916): «Католическая душа готична. В ней холод соединяется со страстностью, с распаленностью <…>. Католическая мистика насквозь чувственна, в ней есть томление и мление, для нее чувственное воображение есть путь <…>. Католическая мистика – голодна, в ней нет насыщенности, она знает не брак, а влюбленность <…>. Православная не чувственна, чувственность считает прелестью, отвергает воображение как ложный путь <…>. Православие сыто, духовно насыщенно. Мистический православный опыт – брак, а не влюбленность»[573]573
  Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства: В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 286–287.


[Закрыть]. При этом рассуждения о «расколе» между православием и католичеством в статье «Утонченная Фиваида» (1907) приводят Бердяева к мысли о неполноте, недостаточности, ущербности обоих путей и в итоге к экуменическому выводу: «Без православной насыщенности, обожествляющей изнутри человеческую природу, и без католической устремленности, творящей религиозную культуру, одинаково неосуществимы вселенские цели Церкви»[574]574
  Там же. Т. 2. С. 360.


[Закрыть]. То, что в рассуждениях о католическом мистицизме Бердяев имел в виду прежде всего Тересу Авильскую, подтверждает эта же статья 1907 года, в которой Бердяев предлагает сравнить мужественную и волевую мистику св. Серафима Саровского с женственной и чувственной мистикой Святой Тересы[575]575
  Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. Т. 2. С. 359–360.


[Закрыть]. В этой связи знаменательно, что, согласно Флоровскому, в творчестве Владимира Соловьева поражает невосприимчивость или по крайней мере невнимание к мистическим Святыням Церкви, равно восточной и западной. «Мистика света Фаворского, – утверждает он, – так же остается вне его кругозора, как и Тереза Испанская или Poverello из Ассизи»[576]576
  Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 317.


[Закрыть].

Думается, имеет смысл дать некоторое представление о тех откровениях Святой Тересы, описывающей как свои видения, так и состояние экстаза, которыми полнятся ее книги:

«Справа от себя увидела я маленького Ангела… и узнала по пламенеющему лицу его Херувима… Длинное, золотое копье с железным наконечником и небольшим на нем пламенем было в руке его, и он вонзал его иногда в сердце мое и во внутренности, а когда вынимал из них, то мне казалось, что с копьем он вырывает и внутренности мои. Боль от этой раны была так сильна, что я стонала, но и наслаждение было так сильно, что я не могла желать, чтобы кончилась боль»[577]577
  Мережковский Д.С. Испанские мистики. Брюссель, 1988. С. 74–75. Здесь и ниже цитаты из книг Святой Тересы приводятся в переводе Д.С. Мережковского.


[Закрыть];

«Чем глубже входило копье во внутренности мои, тем больше росла эта мука, тем была она сладостнее»[578]578
  Там же. С. 75.


[Закрыть];

«О какое блаженство – смерть в объятиях Возлюбленного, в упоении любви»[579]579
  Там же. С. 72.


[Закрыть];

«Часто он (Христос. – В. Б.) мне говорит: “Отныне Я – Твой, а ты – Моя!” <…> Эти ласки Бога моего погружают меня в несказанное смущение. В ласках этих – “боль и наслаждение вместе”»[580]580
  Там же.


[Закрыть];

«Это рана сладчайшая»[581]581
  Там же.


[Закрыть].

Именно эта особенность мистического опыта Тересы де Хесус вызывала наиболее острые споры уже среди современников монахини, в том числе среди инквизиторов, колебавшихся между страстным желанием осудить ее ради спасения ее души и признать ее святой ради спасения Церкви. Неудивительно, что для русской православной традиции, даже в контексте обостренного интереса к вопросам пола в начале XX столетия, признания испанской монахини казались чересчур откровенными. Они давали возможность в соответствии с проблематикой, интересами и терминологией fin de siècle рассуждать об «умертвляемом, но неумертвимом поле», «зове пола», «половом безумии», «истерической эротомании». Соблазну трактовать экстазы Тересы Авильской в духе «нечестивых, но опытных в любви женщин», от которого предостерегал Мережковский[582]582
  Там же. С. 73.


[Закрыть], поддался, в частности, Максимилиан Волошин, писавший в статье «Пути Эроса» (1907): «Пламя мистики так же сжигает и очищает тело, как и пламя земной страсти. Поэтому в мистический аскетизм вливается так неожиданно и соблазнительно волна чувственности и сладострастия, как это было в Испании в XVII (sic!) веке во времена Св. Терезы»[583]583
  Волошин М. Из литературного наследия. СПб., 1999. Вып. 2. С. 30.


[Закрыть].

С другой стороны, даже такой знаток западноевропейского Средневековья и вообще католичества, как Лев Платонович Карсавин, отвергая чувственный характер католической мистики, и прежде всего мистического опыта Тересы де Хесус, пожалуй, еще более остро ставит вопрос, вводя яркий образ «мистического блуда». По Карсавину, мистик на самом деле жаждет земной любви, но отвергает ее. И тем самым изменяет своей несостоявшейся земной возлюбленной с Христом. Между тем истинная любовь к Иисусу возможна лишь в двуединстве любящего с его земной возлюбленной. В то же время «эротика мистической любви», которой пропитаны все переживания Тересы, согласно Карсавину, претит и религиозности, и здоровому чувству жизни[584]584
  См.: Карсавин Л.П. Малые сочинения. СПб., 1994. С. 188–191.


[Закрыть]. Опровержению подобной точки зрения немало страниц своей книги об испанской мистике посвятит Мережковский. Как бы возражая Карсавину, он пишет: «Так решила бы мудрость мира сего – безумие перед Богом, потому что можно отвергнуть всякую религию, как безумие, но, приняв, надо принять и мудрость ее – Экстаз»[585]585
  Мережковский Д.С. Испанские мистики. С. 61.


[Закрыть]. При этом знаменательно, что он как бы подхватывает тезис Карсавина, утверждая, что именно Святая Тереса и Сан Хуан де ла Крус показали, что «полная личность заключается не в одном только духе, и не в одной только плоти, а в соединении духа с плотью, в духовном и плотском вместе соединении брачной любви»[586]586
  Там же. С. 79.


[Закрыть]. Подобного брачного соединения человека с Богом, какое мы видим у Святой Тересы и Сан Хуана де ла Крус, утверждает Мережковский, не было за всю историю христианства[587]587
  Там же. С. 260.


[Закрыть].

Несмотря на то что Лев Шестов не посвятил личности, учению и творчеству Тересы де Хесус отдельной работы, многочисленные упоминания ее имени в работах русского мыслителя носили неформальный характер. Не случайно, размышляя на самые сокровенные темы, Шестов нередко ссылался на авторитет испанской монахини, как, например, в центральных для Шестова на протяжении всей его жизни рассуждениях о благотворности сомнений, страданий и самоуничижения для человека, о боли и страданиях как признаке истинной жизни[588]588
  См.: Шестов Л. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 73–74; Т. 2. С. 163–165.


[Закрыть]. Ссылки на жизненный и мистический опыт Тересы есть как в книге «Власть ключей», так и в работе «На весах Иова». Любопытно, что он восхищается Тересой Авильской и Хуаном де ла Крус именно как святыми, но святыми, которым доступно недоступное большинству смертных и которые при этом считали себя самыми ничтожными из людей[589]589
  См.: Там же. Т. 1. С. 127–128, 303; Т. 2. С. 38.


[Закрыть].

Вполне естественно, что на фоне общего интереса к испанской мистике в России начала XX века свое слово должна была сказать и русская, она же петербургская, испанистика. Написанной незадолго до революции молодым испанистом Сергеем Михайловичем Боткиным, племянником Василия Петровича Боткина, книге «Св. Тереса и ее литературное творчество» не суждено было выйти в свет. Трудно себе представить подобную книгу, подготовленную к печати более некстати, чем в 1918 году[590]590
  Книга С.М. Боткина, по сей день не утратившая своего значения, хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (Ф. 99. № 4). В 1915 году в «Журнале Министерства народного просвещения» была опубликована статья «Святая Тереса» (Август. С. 102–134), представляющая собой сжатое изложение концепции.


[Закрыть].

Куда менее повезло в России Сан Хуану де ла Крус. Лирика Сан Хуана де ла Крус – одна из вершин мировой религиозной поэзии. При этом, как показывает опыт, религиозная сторона может ценителями его поэзии и не приниматься в расчет; поэтический дар Хуана де ла Крус и в этом случае окажется одним из самых истинных, чистых и глубоких лирических дарований, какие когда-либо были. Если не считать поздней книги Мережковского и отдельных скупых упоминаний – нередко в одном ряду с именем Тересы, – придется назвать лишь Вячеслава Иванова[591]591
  См.: Багно В.Е.,Седано Сьерра М.Х. Вяч. Иванов и Сан Хуан де ла Крус // Вячеслав Иванов – Петербург – мировая культура. Томск; М., 2003. С. 52–60.


[Закрыть] и Николая Сергеевича Арсеньева, знавшего поэзию великого испанского мистика не понаслышке. В переводах Арсеньева шедевр мистической поэзии Запада, «Духовная песнь» Хуана де ла Крус, был известен русскому читателю с 1917 года[592]592
  Отдельные строфы были включены в большую статью Арсеньева «Мистицизм и лирика», опубликованную в 1917 году в «Журнале Министерства народного просвещения» (Июнь. С. 251–298).


[Закрыть]. Кстати говоря, несколько позже опубликован сонет («Из Св. Терезы Испанской»), на этот раз действительно написанный по мотивам стихотворения, принадлежащего перу Святой Тересы («La Hermosura de Dios»):

 
                 О Красота безмерной глубины!
                 О Чистота безбрежного сиянья!
                 О в час ночной, в глубокий час молчанья
                 Таинственные, трепетные сны!
                 Все тайники моей души полны
                 Безмолвных снов, и грез, и воздыханья,
                 И слышу я: как будто трепетанья
                 Проносятся на крыльях тишины.
                 И раскрывается простор нежданный,
                 Простор бездонный радостных лучей,
                 Сияющий, безмерный и желанный!
                 И смолкнет звон затверженных речей,
                 И мир померкнет, бледный и туманный,
                 Перед сиянием Твоих лучей![593]593
  Русская мысль (Прага). 1922. № 3. С. 37.


[Закрыть]
 

Глубокий след личность Святой Тересы оставила в творчестве (письмах, стихах, эссеистике, дневниках, записных книжках) Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. В своих чаяниях будущего Третьего Царства, Царства Духа Святого и единой Вселенской Церкви они предсказывали исключительную миссию испанских мистиков. Одной из ключевых тем дневника Гиппиус «Выбор», который был начат в 1929 году, а завершен в 1942 году, уже после смерти Мережковского, является мысль о непреложности страдания, непосредственно связанная с концепцией двух миров, «этого» и «того». Святая Тереса сопутствовала этим размышлениям и занимала не последнее место в этой концепции: «Победа над миром страданья действительно совершилась во Христе. Побеждающее оружие найдено и всякий может, если захочет (полюбить – поверить), взять его в руки и, “обратившись” (лицом к страданью) – спастись. Оружие найдено не в этом мире, не здесь: здесь его нет. Оно принесено из второго мира. Однако сейчас же вспомним, что говорим мы “здесь”, “там”, “первый” мир, “второй”, – только потому, что говорить и мыслить можем лишь в представлениях пространства и времени; если же соединение обоих миров лежит вне этих категорий, то все “здесь” и “там”, “теперь” и “потом” – отпадают; и понятным делается, что миллионы последователей Христа, наиболее близких, как св. Тереза, Серафим Саровский, Jean de la Crois, и др., все разные и все схожие, воистину находились уже “там”, будучи еще “здесь”. Они вкусили райское вечное блаженство <…>. Избравшие путь, святые христианства, та же св. Тереза, – уже были там, будучи здесь. Здесь дается им все, на здесь пролегающем пути: победа над всяким страданием, – новое, несравнимое счастие любви и света»[594]594
  Цит. по: Мережковский Д.С. Испанские мистики. С. 25.


[Закрыть].

Перу Мережковского принадлежит книга – последняя из им написанных и изданная лишь после смерти, совсем недавно, в 1988 году – «Испанские мистики: Св. Тереса Авильская. Св. Иоанн Креста». Основной пафос этой книги – особая миссия испанских мистиков в великом деле создания единой Вселенской Церкви, в лоне которой благодать единения с Богом достигнет наконец Богосупружества. Великая заслуга Святой Тересы, равно как и Сан Хуана де ла Крус, согласно идее Мережковского и Гиппиус, вынашиваемой ими на протяжении многих лет, – в том, что испанские мистики напомнили человечеству о Богосупружестве, и в том, что они не только предвосхитили, но и создали предпосылки к появлению Третьего Царства, Царства Духа Святого.

Вполне естественно, что, как и в работе Сергея Боткина, в книге Мережковского много внимания уделено осуществленной Святой Тересой и ее учеником Сан Хуаном де ла Крус реформе ордена кармелитов и тем мытарствам, которые они претерпели, отстаивая устав «босоногих» и преодолевая яростное сопротивление «обутых», не желавших поступаться своими удобствами.

В книге Мережковского впервые в русской культуре глубокому и сочувственному анализу была подвергнута личность Сан Хуана де ла Крус. Что же касается религиозного опыта испанского мистика, то, согласно Мережковскому, именно для нашего современника он имеет огромное значение[595]595
  Там же. С 219.


[Закрыть], прежде всего потому, что его мистика носит «вселенский» (а не исключительно католический или даже христианский) характер и вобрала в себя богатейший опыт мистики как христианского Востока (Дионисий Ареопагит), так и мусульманского (Ал-Газали).

В книге Мережковского спорным является тезис о близости осуществленной Тересой Авильской и Хуаном де ла Крус реформы кармелитского ордена с лютеранством, реформы для католичества внутренней с Реформой внешней[596]596
  Мережковский Д.С. Испанские мистики. С. 223–227.


[Закрыть]. Думается, скорее прав был Сергей Боткин, согласно которому «католицизм не справился бы с угрожавшим ему протестантизмом, если он сам внутренне не переродился бы»[597]597
  РНБ. Ф. 99. № 4. Л. 273.


[Закрыть]. Если воспользоваться идеей Тойнби о вызове-и-ответе[598]598
  Тойнби А.Дж. Постижение истории М., 1996. С. 89 – 117.


[Закрыть], то можно сказать, что испанская мистика и реформированный Святой Тересой орден кармелитов оказались как бы ответом католичества на брошенный ему лютеранством вызов.

«Подобную любовь какая цель рождает?» – вопрошал вслед за испанским мистиком, автором «Сонета распятому Христу», Иван Козлов. Столь же трудно сказать, какая цель рождала обостренный интерес русского религиозного ренессанса к испанской мистике, главным образом к Тересе Авильской. При этом очевидно, что максимализм и проповеднический пафос Святой Тересы явно импонировали русскому сознанию, максималистскому по преимуществу.