Текст книги "Обманутая жена дракона (СИ)"

Автор книги: Властелина Богатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

5. Да, мой господин, как скажешь

Ройнхард

Холодные тени утренних деревьев словно когти впиваются в свет, проникающий сквозь приоткрытое окно. Тюль лениво колышется, подчиняясь порывам ветра, но меня больше занимают дела надвигающегося дня. Слишком много задач, чтобы позволить себе роскошь валяться в постели.

Резким движением отбрасываю в сторону стройную женскую ногу. Беттис как змея ворочается и просыпается, нарушая утреннюю тишину своим сонным дыханием. Я изначально был против её визита в штаб, но инстинкты, чертовы инстинкты взяли верх. Дракон внутри меня жаждал её плоти, желая запечатлеть свое семя в ее утробе. Меня она раздражает своей наивной похотью, но дракона дразнит, ему нужно потомство. И мне тоже. В этом мы с ним едины.

Тонкие женские руки обвиваются вокруг меня, ладони скользят по обнаженной груди, опускаются на торс и проникают в расстегнутые брюки.

– Останься еще немного, Ройн, – шепчут нежные, еще не тронутые ото сна губы.

– Достаточно, иллариэ , – произношу ее имя, имя любовницы, женщины второго плана. Так принято традициями, где иерархия важна даже в постели.

Беттис замирает, словно примеряет на себя новую роль, я чувствую сладкий вкус её волнения. Да, девочка, знай своё место.

– А твой друг с этим не согласен? – шепчет она горячо, снова принимаясь за ласки, играя пальцами в моих брюках.

И, надо признать, у нее это получается отменно. Слишком хорошо для девственницы, которой она пыталась казаться. Опыт у нее определенно есть, опыт в доставлении удовольствия мужчине. Маленькая грязная шлюшка.

Задержаться еще на пять минут пришлось лишь для того, чтобы преподать ей урок: не стоит удерживать меня, не используя свой рот для чего-то более полезного…

Раскрасневшаяся задыхающаяся маленькая шлюха рухнула обратно на постель, вытирая губы.

– Я напомню тебе, – беру её за подбородок и смотрю в глаза: – Мне нужен наследник, очень постарайся, чтобы он был, иначе ты окажешься в незавидном для себя положении.

Колышущиеся как облака груди с бледно-кремовыми вершинками вздымаются и опадают от судорожного дыхания. Глаза блестят, волосы шоколадным шёлком разбросаны по подушке, плоский живот дрожит. Красивая здоровая самка, дракон доволен – она может выносить здоровое потомство. И этого достаточно. Мне нравилось, что она быстро умела перестраиваться и соглашаться на всё, что я говорю. Тянет к ней, к этой животной страсти и вызову, с каким она смотрит на меня, и я наслаждаюсь властью над ней.

Когда-то Шери была такой же безумно горячей, а потом с этой проблемой стала холодной, заковала себя в непробиваемый панцирь льда.

Достаю из кармана мундира портмоне, открываю его и вынимаю несколько бумажек. Кидаю их на постель. Беттис смотрит на них, а затем переводит на меня взгляд, в котором бушуют жадность и восхищение. Похотливая сучка.

Она напряжённо смотрит на деньги. Но молчит. Умная девочка.

– Купи себе что-нибудь. Чтобы выглядела прилично, когда снова явишься ко мне, – добавляю хладнокровно, застёгивая ремень.

Она моргает, её губы дрожат – от злости или желания, неважно. Я вижу, как она сжимает кулаки под простыней, а потом резко выпрямляется, отбросив ткань. Гордая, голая, с выпяченной грудью и вызовом во взгляде.

– Я рожу тебе сына, Ройн. Не из-за денег. Потому что ты выбрал меня, а не её .

«Её» – и без имён понятно, кого она имеет в виду. Напрягаюсь, дыхание мгновенно становится свинцовым. Гнев хлынул лавой по венам, обжигая лёд. В мои планы не входило, чтобы Шерелин узнала о связи с Беттис. Последняя ночь была той самой каплей, когда после бурного секса она сразу закатила мне истерику. Нервы лопнули. Я долго терпел, ждал, а в итоге стал тем, кто должен её понять.

Беттис шевелится, встаёт, грациозно, как хищница. Волосы каскадом спадают по спине. Как же они похожи. И какая же она всё-таки другая.

– Не заставляй меня ждать, Беттис. У тебя несколько месяцев на это. Собирайся, – командую и шлёпаю её по упругой ягодице.

– Ай! Ройнхард! – по спальне прокатывается её смех.

– Возвращайся к себе и приедешь тогда, когда я позову. Поняла?

Достаточно того, что она здесь уже неделю.

– Да, мой господин, как скажешь.

* * *

Вхожу в давящий тишиной, как толща воды, кабинет. На столе ворох канцелярии. Планы, схемы, списки – холодная логика, призванная удержать империю в моих руках.

Они должны были бы занимать мои мысли, но реальность оказывается куда более неудобной.

Личные чувства мешают добиваться высот.

Злюсь. На себя. За эту проклятую слабость, за то, что позволил эмоциям просочиться сквозь броню рассудка. Знал ведь, что цена бездействия непомерно высока. И все равно предавался иллюзиям, тратил годы на призрачную надежду получить от Шерелин наследника.

Ничего она не смыслит, думает, власть и статус это что-то должное? Это постоянная борьба.

Отодвигаю кресло, падаю в него с нарочитой небрежностью. Бросаю взгляд на портрет в овальной серебряной рамке. Шерелин. Идеальная Шерелин. Нежный лик красавицы, фиалковые глаза, утопающие в море золотых локонов. "Самая красивая женщина Глинфорста'. Задерживаю взгляд на длинной изящной шее, на тонких ключицах, на манящих холмиках грудей, вырывающихся из кружевного плена декольте. Моя оценка холодная, отстраненная. Как на аукционе.

Она перебесится. Подумает и успокоится. В конце концов, я – дракон. Я главный. Для меня статус, власть, долг перед кланом – превыше всего, как бы она ни хотела этого отрицать. Женщина – лишь инструмент, не более. Не должна занимать в моих мыслях столько места.

Резким движением переворачиваю портрет лицом вниз. Гашу эту ненужную болезненную искру.

Так лучше. Без этого взгляда. Взгляда, в котором ещё недавно бушевал целый ураган чувств.

Проще быть волей, а не человеком. «Человек» звучит как что-то слабое. Чертовски прописная истина, которую отец вбивал в меня с самого детства. Как же он был прав. Еще один шаг в сторону – и все рухнет. Никто не должен увидеть трещины, которые уже расползаются по моей броне.

Я командующий. Я дракон. Я – Ройнхард Крэйн. Для меня важен долг, а не бабьи капризы.

Прикрываю веки, но ее взгляд, полный огня и непокорности, все еще обжигает мои воспоминания.

Сжимаю кулаки, отгоняя эти лишние мысли.

Тянусь к планам. Вчитываюсь, заставляя себя сосредоточиться на линиях и цифрах, а не на пустяках. Громкий, почти панический стук в дверь вырывает меня из сосредоточенности.

– Входи, – разрешаю я, откидываясь на спинку кресла, отбрасывая бумаги на стол.

В кабинет шагает курсант. Молодой зелёный юнец. Чётко отсалютовав, он впускает доносчика. Тот вваливается, едва не спотыкаясь на пороге, словно загнанный конь, находит мечущимся взглядом меня.

– В чём дело? – сжимаю кулаки, предчувствуя западню.

– Господин, – выдавливает он, голос срывается, – жена ваша… сбежала.

Взрыв. Невидимая ударная волна проносится по кабинету. Чувствую, как воздух сгущается словно перед бурей. Каждая мышца в моем теле каменеет, превращаясь в стальные канаты. Разум отказывается принимать эту новость.

– Что значит «сбежала»? Ты перепутал что-то? – рычу, медленно поднимаясь из-за стола. Кресло с лязгом отодвигается назад. Мой голос – низкий, угрожающий – заставляет доносчика съежиться.

– Простите, ваша светлость, – заикаясь, мотает он головой, – сам не знаю, как так получилось. Госпожа вызвала лекаря, Орвеля Мериана. Якобы приступ слабости. Охрана допустила его. А спустя час из резиденции выехала карета лекаря. Никто не догадался, что госпожа уехала вместе с ним. После слуги доложили – так и есть, госпожи нет в замке. Они нашли записку. Вот она.

Доносчик достаёт из-под полы камзола конверт из пудрово-розовой бумаги и дрожащей рукой кладет на край стола.

Грохот сердца. Что-то тяжелое поднимается из недр моего тела. Как будто встаю на край пропасти, один неверный шаг – и кану вниз. Шерелин сбежала, посмела дерзнуть, наплевав на мои слова, на моё предупреждение, ни во что меня не ставя. Накажу.

Хватаю записку. Рву бумагу. Сладкий запах ириса заполняет голову, насмешливо дразнит.

Раскрываю лист.

«Ты растоптал нашу любовь, унизил и предал, и если теперь я ухожу, то не потому что боюсь или слаба, а потому что больше не могу жить во лжи, где меня используют как вещь, обесценивают мою боль потери, стирают моё имя под ногами чужих прихотей, и пусть ты назовёшь это бегством, но для меня это – единственный путь сохранить то, что останется со мной».

Ниже подпись – «Шери».

«Бах! Бах! Бах!» – под градом ударов дубовая столешница хрустит пополам.

Кулак в кровь.

Ярость обжигает. Дыхание срывается. Перед глазами тьма. Накатывает ледяное осознание: она переиграла меня. Она посмела это сделать против моей воли, против закона, ослушалась.

Проклятье! Гадкое, щемящее, почти унизительное чувство накрывает, расползается мерзкими липкими щупальцами, душит.

– Догнать! – рявкаю я утробным рыком.

6. В вашем положении нужно беречь себя

Шерелин

Погода портилась, напуская на вечереющее небо насыщенно-синие облака. Листва деревьев шелестела колыбельную. Карета мерно покачивалась на ровной дороге. И мои веки тяжелели с каждой минутой.

Раньше я любила путешествия, особенным событием были поездки на светские вечера и долгие луговые прогулки, чтение в беседках или у пруда, долгие размышления, мечтания. Казалось, весь мир для меня, и в нём не было места боли и разочарованию.

Закрываю глаза и вдыхаю наполненный кислородом воздух в грудь. Как наивна я была.

Подкатывающая тоска и обида выжигают в сердце дыру. Задыхаюсь. Я не справилась. Не получилось. А ведь жизнь обещала победы. Но почему-то судьба решила, что я не достойна счастья, сколько ни старайся.

Тяжело. И несправедливо. Жестоко.

– Шерелин, вы можете остаться в моём доме сколько нужно, – мягко прерывает мои душевные муки Орвель Мериен.

Быстро моргаю, сбрасывая непрошеные слезы. Прихожу в себя.

– Спасибо, вы и так сделали для меня многое. Оставаться надолго рискованно, боюсь, что мой муж не даст мне так просто уйти, – вымучиваю из себя улыбку.

Хотя искренне не понимаю, зачем я нужна ему. У него теперь есть новая игрушка, более перспективная, чем я.

На смену тоске подходит тупая злость. Нет, Шерелин, так нельзя. Нужно твёрдо решить для себя не скатываться в жалкое ничтожество, неугодное и не нужное никому. Я должна сосредоточиться на своей безопасности. Расторгнуть брак. Для начала – попасть в резиденцию своего отца, попросить поддержки, в конце концов, я его законная дочь. Если не получится, тогда обратиться за помощью к императору. А если меня даже слушать не станут? Попросят вернуться? Сделают меня виноватой? Что тогда?

Кусаю губы.

Кто-то должен меня услышать и понять.

– И всё же вам нужно хорошо отдохнуть. В вашем положении нужно беречь себя, – назидательно, но мягко сообщает лекарь.

Смотрю на Кармен, которую я взяла с собой. Не могла этого не сделать, леди без прислуги – дурной тон. Женщина сделала вид, что не услышала слов лекаря.

– Хорошо, буду смотреть по обстоятельствам, – соглашаюсь я.

Всё же он прав. Я покинула свой дом, место, которое за три года стало мне родным. Впереди неизвестность и трудности. Мне необходимо ещё отстоять свои интересы. Ещё неизвестно, как будет вести себя Ройнхард. А он явно дал понять, что не отпускает меня.

Задерживаю дыхание.

Нужно набраться сил перед очередным боем. Ещё никогда я не была уязвима как сейчас. Справлюсь ли я? Смогу ли противостоять своему мужу-изменщику и не сломаться под его давлением?

Наконец карета въехала на территорию усадьбы господина Мериена, и как раз лениво заморосил мелкий дождь.

Собрав все вещи, мы спешно направились к парадной. Успела отметить, что усадьба лекаря, окружённая зеленью, напоминала укромное гнездо, выстроенное природой для тишины и исцеления, где сама земля, казалось, дышала настоем трав и старых секретов.

Сразу сделалось так тепло. Пожалуй, я бы осталась здесь жить, не то что переночевать!

Окончательно в этом убедилась, когда мы вошли в дом.

Внутри пахло сушёными апельсинами, корицей и чуть терпкой грушей. Тепло от камина окутывало, проникало в кости, в самые трещинки души, туда, где затаилась усталость. Свет был мягким, словно вечернее солнце переливалось в янтарных стёклах подвесных ламп и рассыпалось бликами по деревянным полированным поверхностям. Всё здесь дышало достатком – но без показной роскоши. Словно хозяин знал цену каждой вещи и выбирал не для показухи, а для уюта.

Плетёные кресла с высокими спинками, мягкие подушки с вышивкой ручной работы, грубые деревянные балки, тёплые ковры с замысловатым орнаментом. Дом словно был соткан заботливыми руками женщины. В нём хотелось остаться, ещё никогда у меня не было такого чувства. Даже в собственной колыбели.

Тишина здесь не давила, а ласкала. И хотелось дышать.

На круглом столике у окна в чайнике остывал настой, и рядом лежала раскрытая книга, словно хозяин просто вышел на минуту и вот-вот вернётся.

– Эвелен, родная, ты где? Встречай гостью, – зовёт строго и как-то заботливо Мериен кого-то из глубины дома.

Я почувствовала робость, стыд и желание покинуть дом. Не потому, что мне что-то здесь не нравилось, напротив! Я чувствовала себя в безопасности, как в лоне тёплого озера. Просто мне было стыдно за себя перед незнакомой женщиной.

Стыдно за то, что я не смогла устроить свою личную жизнь, запрещая себе быть женщиной.

Но ведь причина не во мне, как утверждает Ройнхард. Не во мне! Это он не понял меня, не оценил! Он!

Но стоило Эвелен появиться в комнате, как всё это уродливое ощущение неполноценности схлынуло, когда я услышала мелодичный голос:

– Иду-иду, милый! – выходит в холл невысокого роста женщина с подносом в руках.

Эвелен была не просто приятна – она вся излучала тепло. В этих её добрых янтарных глазах, в мягкой улыбке, в том, как двигалась, легко, по-домашнему. Простое кремовое платье, передник цвета шоколада, толстые косы уложены без вычурности, но так, что глаз не оторвать. И запах… Господи, от пирога на подносе тянуло такой сладостью – корица с грушей, как в детстве на праздники.

– Ой, да вы как раз вовремя! – радостно говорит она. – Заходите, милая, не стесняйтесь. Дом – не музей, у нас здесь всё по-простому. Устали ведь? Сейчас я вас накормлю, потом отдохнёте, а уж потом всё остальное.

Она не дала времени на неловкость. Как будто я не гостья, а родная племянница. Меня сразу посадили в одно из плетёных кресел с мягкими расшитыми подушками, поставили блюдце с горячим золотистым чаем, загрузили на расписную тарелку сочного пирога и окружили заботой – тёплой, ненавязчивой, почти невидимой, но такой, от которой сразу внутри что-то размягчается.

– Ешьте, не стесняйтесь, – Эвелен садится рядом со своим пирогом. – У нас тут всё своё: груши с дерева, корицу сам Мериен готовил, уж больно любит возиться на кухне. А пироги – это моё всё. Обожаю их печь.

Я кивнула, и хотя ничего не лезло в горло, пирог я откусила из вежливости. Некрасиво ведь отказываться.

И прикрыла глаза от удовольствия.

Он был горячий, сладко-пряный, с тающей мякотью во рту. Господи, какая вкуснотища! Я не заметила, как за первым кусочком последовал второй, и, кажется, никто не отставал от меня.

– Бесподобно, дорогая, – хвалит Мериен, смакуя каждый кусочек, приобняв жену.

А у меня горло защемило. Нет, я не готовила никогда Ройнхарду сама – в доме были повара, но я всегда следила за меню, выясняла, что нравится мужу, добавляла новые блюда, экспериментировала. Ройнхарду нравилось, но он воспринимал мои старания как должное. Будто ничего особенного в этом не было. Я задумалась, а ценил ли он когда-то меня вообще?

Не заметила, как разговор за столом стих. Но никто не задавал мне лишних вопросов, а я не хотела делиться тем, что творилось внутри.

– Спасибо, Эвелен. Очень вкусный пирог, давно не ела чего-то подобного, – говорю я, ставя чашку с недопитым чаем на кружевную салфетку, наверняка смастерённую этой доброй мудрой женщиной.

– Шерелин, так вы решили? Останетесь? – спрашивает лекарь осторожно и без нажима.

Эвелен смотрит на меня. Конечно, муж ей обо всём рассказал, ведь в записке я передала всю суть своего положения, пусть и без излишних подробностей.

– Мы будем рады принять вас столько, сколько нужно. Понимаю, как это тяжело, возможно, невыносимо, – заговаривает Эвелен, – но, поверьте, время всё лечит. Я ведь, знаете, тоже пережила развод, а потом встретила своего горячо любимого мужа. А тогда мне казалось, что это крах. Уверена, вы также встретите достойного мужчину.

Я замираю, сердце болезненно сжимается. Всё внутри меня протестует, отвергает. Я не хочу встречать кого-то! Не нужно мне это. Это последнее, о чём бы я хотела думать. Не хочу и не буду! Не эти слова я хочу слышать. Мне не нужен никто!

Я горю от собственного осознания – не готова я отпустить Ройнхарда. Эта мысль бьёт ещё больнее, желание сохранить отношения с изменником во мне вызывает ярость.

– Спасибо за поддержку, – улыбаюсь, сдерживая горячий вулкан внутри, а в самой всё переворачивается. – И за приём тёплый спасибо, – моргаю я, сбрасывая наваждение. – Я уеду завтра утром, мне нельзя задерживаться. Не хочу подставлять вас. Мой муж… – господи, почему я до сих пор называю его своим мужем? – Он влиятельный человек и… не потерпит, если его попытаются остановить, сам факт того, что я нарушила его запрет, разозлит его, не хочу подводить вас, – наконец выдаю я.

Чем быстрее окажусь подальше от него, тем лучше.

– Извините, а сейчас мне хотелось бы отдохнуть, – поднимаюсь из-за стола.

– Конечно, – поднимается следом Эвелен, – я провожу. Комната уже приготовлена, свежая, чистая, окна выходят в сад, там тишина, только листья шепчутся, и слышно вечернее пение птиц. Вашу служанку я размещу в комнате прислуги.

Киваю.

Уже через минуту мы поднимаемся по лестнице на второй этаж.

Эвелен идёт медленно, хочет сказать многое, но мудро молчит. Я иду за ней, уставшая до ломоты в плечах, и всё же ощущаю рядом со мной человека, который, как фонарик в тумане, выводит меня из тени собственных терзаний.

– Если что, вы никого не подставляете, – говорит она вдруг. – Уйти – это не слабость. Поверьте. Это огромная сила, вы умница. Остаться и сломаться – вот что страшно.

Я молчу. Проглатываю комок.

– Иногда лучшее, что мы можем сделать, это просто выйти за порог и посмотреть на мир, – продолжает она, останавливаясь у двери. – А что будет потом… потом будет видно.

Я киваю, не в силах что-то ответить. Она открывает дверь и, не спрашивая ничего, просто говорит:

– Если не уснёте – там в комоде сборник с философскими выжимками. И лаванда под подушкой. Мне помогает.

Я улыбнулась.

– Доброй ночи, – тихо закрывает за собой дверь.

А я остаюсь в тишине.

Разворачиваюсь, осматривая уютную теплую комнату.

На полу тёмный потёртый ковёр с нежным орнаментом. У стены простая, но добротная кровать, застеленная пышным одеялом цвета сливок и с вышитыми вручную подушками. Рядом – резной шкаф, невысокий комод с плетёной корзиной и кувшином воды. Подсвечник на комоде. У окна – кресло с пледом, сложенным в аккуратный прямоугольник.

Всё здесь дышало заботой. И всё было чужим – настолько чужим, что захотелось заплакать.

К окну иду, раскрываю рамы. Солнце село уже, но за плотными тучами не видно этого, зато слышно пение птиц в тишине и тихий, как шум волн, дождь по листьям. Влажный, напоенный травами воздух дохнул на меня, разливаясь по комнате свежестью и прохладой.

Вдыхаю полной грудью, смотрю в сторону сада. Ройнхард наверняка уже узнал о моём побеге. Лишь бы не нашёл меня, прежде чем доберусь до отца.

Закрываю раму и прохожу к шкафу. Красивый такой, хотела бы такой же в свою комнату. Вот только своего дома у меня теперь нет.

Глажу пальцами резное, покрытое лаком дерево, раскрываю стеклянную дверцу и нахожу тот самый томик, который Эвелен предлагала. Беру его и возвращаюсь в кресло.

Спать сейчас не хотелось, хотя устала очень. Хорошо, что за весь день не тошнило. Ладно, надо как-нибудь занять себя, чтобы о плохом не думать.

Но сборник я так и не открываю, смотрю сквозь комнату.

И вижу свою жизнь в резиденции Дер Крэйна.

Вспоминаю, как мы с Ройнхардом познакомились. Это была любовь с первого взгляда. Сильный, статный, безумно красивый. Тогда я почувствовала, что словно за горой. Серьёзный, сдержанный, настоящий аристократ. А я… Я просто очаровалась им. Думала, вот он – мой дракон.

Ройнхард таким и оставался, если я думала, что смогу смягчить его сердце, то напрасно – он был непреклонным, местами требовательным, властным, часто отстранённым. За каждым моим шагом следили, каждый мой поступок держался в рамках. Но я закрывала глаза на это, потому что… любила.

Но были и хорошие моменты, конечно. Помню, как мы гуляли в саду, держась за руки. Он рассказывал о своей службе. В такие моменты я слушала его, затаив дыхание, ведь он не часто открывался.

Как-то раз зимой, когда выпало много снега, мы дурачились. Бегали друг за другом, смеялись как дети. А потом сидели у камина, пили горячий шоколад и смотрели на огонь. Мне запомнилось это хорошо.

Но все эти светлые моменты были лишь редкими вспышками среди серых будней. А после моей первой беременности всё чаще мы ссорились, всё больше он отдалялся.

И причина была в том, что он считал меня лгуньей.

И вот теперь я здесь, в этой комнате, вдали от резиденции Дер Крэйна. Я сбежала от неверного мужа, чтобы спастись и не потерять второго ребёнка от бессердечного изменщика.

И как теперь понять, делаю ли я правильно. Не загоняю ли себя в ловушку. Так страшно, не хочу потерять своего малыша, который дал мне второй шанс. Спасу от отца-предателя.

Раскрываю книгу, и первое, что мне попадается, это выведенные красивым контуром строки:

«Иногда, чтобы остаться собой, приходится отпустить всё – и дом, и любовь, и даже то, во что верил. Потому что по-настоящему свободным становишься только тогда, когда перестаёшь жить в чужой лжи».

Я задерживаю дыхание, и меня словно молнией пронзает. А любил ли меня Ройнхард? Кем я была для него? Если бы родила детей, он бы считал меня любимой женщиной? Или просто вещью, средством достижения своих целей, исходным материалом?

Именно так и было, всегда. А я… Я поддерживала эту роль, обманываясь, что любима. Не любима, никогда, ни разу.

Горечь комом подкатила к горлу. Как? Как же так? Вот где моя ошибка. Я не дала понять Ройнхарду, что я ценность, что я личность и важна, что я не просто красивая статуя в его доме. Так ведь он меня воспринимал? Да? А я разрешала. А теперь он думает, что я потерплю его любовницу. Буду молчать, смирюсь, проглочу обиду, наблюдая, как он развлекается с Беттис в нашем доме.

Гнев обжёг горло, запылал углями перед глазами. В груди запекло от боли. Стискиваю книгу в пальцах, сдерживая себя от порыва разорвать её, сжечь.

Но донёсшийся до слуха быстрый топот за дверью заставил меня мгновенно очнуться, а короткий стук – подскочить на ноги. Поднимаю упавший на пол сборник и иду к двери.

В комнату вбегает Кармен.

– Госпожа, госпожа, ваш муж, господин Крэйн, он здесь, нашёл вас, с господином Мериеном спорят, – приглушённо испуганно тараторит Кармен.

Я и в самом деле слышу с улицы какие-то звуки.

– О чём спорят? – возвращаюсь к служанке.

– Не знаю, госпожа, не расслышала толком, на улице они, – мотает головой, продолжив бубнить Кармен, – но господин Крэйн выглядит очень злым, очень. Вам нужно спрятаться, идёмте, Эвелен велела спуститься вниз через тайный ход.

Меня покрывает всю липким потом, сердце колотится так, что, кажется, проломит грудную клетку. Стискиваю жёсткий переплёт книги в дрожащих пальцах.

Так, спокойнее, Шерелин, без паники.

– Живо, идём, – подталкиваю Кармен к двери.

– Ох, ваши вещи, госпожа! – бросается она к саквояжу.