Текст книги "Царская карусель. Мундир и фрак Жуковского"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Суматошный год

И представил. Рождество отпраздновал в Мишенском, а Новый, 1805 год встретил в Москве. Получил от Бекетова деньги за добрый пуд исписанных листов – и с себя скинул гору. У свободы – крылья. Просил Антона Антоновича благословить на странствия за европейской мудростью.

Учитель согласился с Парижем, с Геттингеном, с посещением Италии, Англии и весьма, весьма советовал вкусить плодов Швейцарии. К советам своим прибавлял три тысячи рублей. В долг, но с отдачею, сроком неоговоренным: когда деньги будут.

Суматошно начинался год для Жуковского. На 13-ое января в Мишенском была назначена свадьба Василия Ивановича Киреевского с Авдотьей Петровной Юшковой.

Забежал попрощаться с Иваном Петровичем Тургеневым, а тот с радостью: 16-го возвращается из Геттингена Александр.

– Непременно буду! – пообещал Василий Андреевич, умчался домой, поздравил молодых, и снова в санки.

И вот они смотрели друг на друга, и губы у них никак не складывались в слова.

Обнялись, разрыдались. Тут в комнату вбежал Николенька, вернувшийся из пансиона, – тоже в слезы.

– Мы снова вместе! Мы – снова вместе!

Слезы были счастливые. Андрей, уйдя из жизни, соединил их всех узами сладчайшего товарищества. Слова Андрея: «Усовершенствование духа всем, что есть высокого и великого» – стали им и девизом и благословением из мира горнего.

С прожектом Жуковского о путешествии по Европе подступили они в тот же час к Ивану Петровичу. Старец разволновался, разрумянился: всю жизнь свою положил на просвещение. Решил просто:

– Поедете втроем! Николенька заканчивает пансион, незачем ему тратить лучшие годы на затхлые келии Бантыш-Каменского. Деньги, слава богу, есть, и вложить их в европейское образование – выгодней, чем прирастить на тысчонку-другую.

Отъезд назначили на май, а покуда – в Санкт-Петербург. Александру надобно было сделать визиты к нужным людям, напомнить о Тургеневых, заручиться поддержкою – сколько ни путешествуй, а служить придется. Жуковский искать места не собирался: идущему стезею книжника драгоценна свобода, однако ж в столице и книжнику побывать не худо.

Вернувшись от Тургеневых к Антону Антоновичу, Жуковский застал гостя – студента пансиона.

– Степан Петрович Жихарев, – назвал себя юноша. – А вас, Василий Андреевич, в пансионе помнят, любят. Вы наш кумир! – И прочитал:

 
– Скатившись с горной высоты,
Лежал во прахе дуб, перунами разбитый.
А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый…
О Дружба, это ты!
 

– Откуда вам сие ведомо?! – изумился Василий Андреевич, краснея. – Нигде же не печаталось! Разве что у Дмитриева читал.

– Вот каковы-та у нас студенты-та! – засмеялся Антон Антонович, очень довольный. – Всё-та на лету ловят. А кабы поменее-та по театрам шатались, так бы и в математике-та не отставали.

Тут и у Степана Петровича щечки зардели: с математикой у него беда.

– А я, Васенька, – сказал Антон Антонович, – имел нынче беседу с Михаилом Трофимовичем, с Каченовским. У него-та скоро магистрская защита, а надо бы-та сразу доктора давать. Речь-та, однако ж, про «Вестник Европы». Университет Каченовскому передает редактирование-та. Вот я и говорил о тебе. Лучшего-та сотрудника ему не сыскать.

– А путешествие?!

– Путешествуй-та во благо российской словесности, а стихи-та Каченовскому шли.

– О журнальной работе я думал, – признался Василий Андреевич. – Мы наметили с Тургеневым издавать журнал сразу по возвращении из Европы. На журнал отдаю четыре года. Я посчитал. Проценты со скопленных за четыре года денег, худо ли, бедно, но прокормят. Дорога свобода. Без свободы сочинительство немыслимо.

– Вот и пригодится-та работа с Каченовским! – решил Антон Антонович.

А через неделю все московские дела вылетели у Жуковского из головы. Петербург!

Остановились у Мити Блудова. Митя чиновничал в Иностранной коллегии, квартиру снимал в самом чиновничьем месте, на Владимирской площади, неподалеку от казарм Семеновского полка. Приехали вечером. Обнялись, положили вещи и – в Большой театр. Шла «Лиза, или Следствие гордости и обольщения», драма Василия Михайловича Федорова, переделка «Бедной Лизы». Главную роль исполняла любимица Петербурга Александра Дмитриевна Каратыгина. Играли муж и жена Сахаровы, Алексей Яковлев, знаменитый Шушерин.

С Блудовым в театре здоровался каждый второй, и Митя, как заядлый театрал – пустился рассказывать об артистах. Знал, сколько платят Якову Шушерину – две тысячи пятьсот годовых плюс пятьсот рублей на экипаж, и сколько Сашеньке Каратыгиной и Машеньке Сахаровой: те же две с половиной тысячи, но на экипажи по триста рублей. А вот их мужья, оказалось, ценились много дешевле: Николай Сахаров имел тысячу двести, Андрей же Коротыгин – только семьсот.

– Ах, как здесь было на торжестве в честь столетия Петербурга! – восторгался Митя. – Сцена и ложи в цветах. Праздновали 16-го мая. Давали тоже Федорова, его драму «Любовь и добродетель». А потом балет «Роланд и Моргана» с Огюстом. Ставил, разумеется, Дидло. Кстати, завтра «Ацис и Галатея». Что слова?! Вы сами увидите, какой огонь пылает в крови Огюста. А за всем очарованием балета, – верю, сердца ваши будут похищены с первого же танца-полета, – рябой, лысый, костлявый, как обглоданная рыба, и все-таки несравненный Дидло! Дидло – Петр Великий балета. Это он заказал чулочному мастеру Трико обтягивающие чулки-штаны, то, что мы теперь называем «трико». Это он ввел газовый тюник и создал балетную мимику. Дидло был славен в Париже, в Лондоне, но князь Юсупов не пожалел денег – и Петербург отныне имеет лучший балет Европы!

– Митя! Митя! – нарочито посокрушался Василий Андреевич. – Ты, кажется, готов забыть не токмо Иностранную коллегию, но саму Музу литературы!

– Стихи я почитаю вам на сон грядущий! – успокоил друзей Блудов. – А мое увлечение театром вы тоже прочувствуете сполна.

Загадочную фразу объяснил их поздний ужин.

Митин слуга Гаврила, поставив перед гостями блюдо с половиной булки, объявил:

– Вашего кушанья господского, Дмитрий Николаевич, от обеда вашего не осталось.

– А от твоего?

– От моего – щи да ячменная каша.

– Так подавай! – радостно воскликнул Митя и глянул на приятелей.

– Театр стоит поста! – согласился Жуковский.

Саша Тургенев хохотал:

– А я по щам так даже соскучился!

Уже на другой день, выхлопотав разрешение, Василий Андреевич стоял перед Эрмитажем, за дверьми которого – мир великих – живописцев, собранных со всей Европы для царских глаз. Ему показалось, Атланты, напрягшись, поднимают перед ним своды выше, выше, словно обрадовались его приходу.

У картин он оробел. Вот оно, стремление человечества к божественой красоте! У всякого народа красота своя, и, однако ж, невозможно сказать: это прекраснее того.

Вернулся в Москву в апреле. Привез стихи:

 
Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?
Презрев минутные успехи —
Ничтожный глас похвал,
кимвальный звон пустой, —
Презревши роскоши утехи,
Пойдем великих по следам! —
Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!
 

В Москве Василий Андреевич застал Марию Григорьевну, которая передала ему письмо от матушки, от Елизаветы Дементьевны.

Дом был построен, на «людской избе» за крышу принялись. Матушка просила купить крючки и задвижки для растворчатых окон и благодарила за письмо из Петербурга.

«Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули! – радовалась Елизавета Дементьевна. – Конечно, мой друг, я с тобою надеюсь быть щастлива и спокойна. Любовь твоя и почтение право одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сомневаешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то право, это от лишних хлопот. А когда даст Бог мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уверен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».

Праздники по-русски

Они смотрели на Оку, Василий Андреевич и его чудесный дом. На втором этаже Итальянское окно в половину центрального сруба, овалом, под ним такое же большое, прямоугольником, по два строгих окна стражами по сторонам. Дом света.

Окна смотрели в необъятные просторы земли и неба. Ока в оправе кудрявых ветел, будто серебряная речь – сказание о богатырских временах.

– Господи! Куда же это я от такой красоты!

Дом был пока что пуст, без печей – без домового, стало быть. Василий Андреевич огорчился. Все затеяно ради материнского тепла, коим его обделили в младые годы. И что же! Дом заполнится жизнью, когда он будет в далеких, нерусских краях, а матушке – пусть хозяйкою, коротать здесь дни, как и в Мишенском, без сыновьего попечения.

Поспешил к Екатерине Афанасьевне. Они теперь соседи, но разлука грядет – боже мой! – на добрых семь лет. Три года на путешествия, четыре на журнал, в Москве ли, в Петербурге…

Машенька и Сашенька кинулись к нему ласточками. Подняли счастливый визг, закружили. Глазки сияют, любят! Душа затосковала, защемила: он вернется сюда, когда милые синицы обернутся барышнями, а Машеньку-то и замуж могут выдать.

И тут вышла из своих комнат Екатерина Афанасьевна.

– Угомонитесь! Да угомонитесь бога ради! – в расстроенных чувствах, под глазами теня. – Ах, Василий Андреевич! Замучилась, считая так и этак. Даже в Белёве жить накладно. Мои деревеньки далеко, приказчик жульничает. Самой приняться за хозяйство невозможно. В Муратове не то что усадьбы, избы приличной нет. Но горшая-то печаль – сии стрекозы. Учить же надобно! А денег моих – разве что дьячка пригласить. Я каждое утро пробуждаюсь с ужасом: еще день ушел! Дикарки мои одикарели более вчерашнего!

– Я буду учить Машу и Сашу, – сказал Василий Андреевич, чувствуя, как радостно дрожит сердце.

– Но ты же едешь в Париж?!

– Потом. Потом съезжу. Ты согласна, чтобы я был учителем Маши и Саши?

– Васенька! Господи! Господи! Я – к себе. Не могу, не могу! Васенька, ты святой! Святой!

Она убежала.

– Ну, вот! – Василий Андреевич развел руками и увидел – плачут. – Ну, вот!

Рассердился, а Сашенька ему платочек подает:

– У тебя тоже слезка!

Так-то с заботами расправляются. И возле мамы, и строительство дома под присмотром. Книги не сироты, Васькова гора сутулилась, сутулилась, да и повеселела.

Василий Андреевич каждое утро шел из Мишенского в Белёв, сначала к своему дому – посмотреть, как идут работы, и – к ученицам.

Екатерина Афанасьевна изволила присутствовать на уроках. На всякую ошибку дочерей – окрик, на испуганную бестолковость – злая насмешка.

И Василий Андреевич однажды объявил:

– Сегодня у нас история. Урок мы проведем, гуляя по нашим горам, под коими кладези древности Белёва.

Лица девочек озаряла счастливая заговорщицкая радость.

– Посмотрите, какое величие в природе от громады сих белых облаков!

Они стояли на самой круче: простор – под ногой.

– Смиренна тихая жизнь Белёва. Но сколько видывала эта прикрытая веселой травкою земля! Когда-то из синевы бесконечного простора, что перед нами, пришли на белёвские кручи – арии. Дивное племя! Прародители множества народов. И мы, русские, от корня их.

– Значит, куда я ни шагну – древность? – спросила Машенька.

– Так оно и есть. Где Спасо-Преображенский монастырь – праотцы наши поклонялись Дажьбогу. Дажьбог – солнце и огонь, дающий жизнь. А на месте храма Иоанна Предтечи тысячу лет тому назад стоял идол Ярилы. Ярило тоже солнце, но молодое, весеннее.

У девочек глаза во все лицо.

– В Ипатьевской летописи, – я у Карамзина в Остафьеве нашел сие место, – Белёв помянут в лето 1147-е. Город был уделом Черниговских князей. Великий князь Великой Литвы Витовт в самом начале XV века присоединил Белёв к своим владениям. У Литвы город отнял золотоордынский хан Улу-Махмет. Его изгнали из Орды, вот он и сыскал себе княжество. Его друг князь Московский Василий Темный, – а хан помог Василию занять Московский стол, – убоясь такого соседства, послал войско на татар. Да Улу-Махмет был великий воин. Побил во много раз превосходящую дружину москвичей и ушел на Волгу. Сначала сел в Нижнем Новгороде, но близкое соседство с Москвой было опасным. Тогда он отступил в пределы древней Булгарии. Построил вблизи сожженной Казани новую Казань и, таким образом, основал Казанское царство.

– Выходят, он белёвский?! – обрадовалась Сашенька.

– В Белёве жил еще один столь же знаменитый человек – князь Дмитрий Вишневецкий. Сей муж – основатель Запорожской Сечи. Рассорившись с Поляками, князь перешел на службу к Ивану Грозному и за многие свои ратные доблести получил от царя в вотчину наш Белёв.

– Жуковский! – Сашенька сложила ладошки. – Жуковский! Давайте всегда заниматься на улице.

Машенька вздохнула, да так глубоко, что плечики до ушей поднялись:

– Скоро осень! Все станет мокрым…

– Так будем радоваться лету, пока оно с нами! – воскликнул Василий Андреевич.

Сашенька даже запрыгала: она умела радоваться.

Если дни счастливые, они такие скорые.

Осень явилась, с дождями, с холодами, с теменью.

Василий Андреевич каждый день приходил в Белёв на занятия, а по утрам составлял антологию российской поэзии. Он назвал ее «Собрание русских стихотворений».

В конце ноября пришло письмо от Ивана Ивановича Дмитриева. Знаменитый поэт сообщал, что получил из Франции десятитомник «Малой поэтической энциклопедии», где собраны лучшие произведения европейского стихотворчества, от поэмы до дистиха. Советовал: «При каждом роде наставление, которое не худо бы вам перевести для вашей хрестоматии». Насмешничал: «Если б я умел рисовать, то представил бы юношу, точь-в-точь Василья Андреевича, лежащим на недоконченном фундаменте дома; он одною рукою оперся на лиру, а другою протирает глаза, смотрит на почтовую карету и, зевая, говорит: “Успею!”… В ногах несколько проектов для будущих сочинений, план цветнику и песочные часы, перевитые розовою гирляндою…» И немножко сплетничал. Саша Тургенев ждет не дождется возвращения друга в Москву. «Лирик наш или протодьякон Хвостов беспрестанно кадит Гомеру и Пиндару и печет оду за одою… Князь Шаликов возлагает на надежный свой нос зеленые очки и объявляет себя “Московским зрителем”.. а любимый наш Карамзин терпеливо сносит жужжание вкруг себя шершней и продолжает свою “Историю”. Он уже дошел до Владимира».

Москва она и есть Москва, а в Белёве – Машенька и Сашенька.

По скрипучим снегам декабря из Мишенского в Белёв доставил обоз пожитки Елизаветы Дементьевны да сундуки с книгами Василия Андреевича.

А вместо радости – горе. Умер Петр Николаевич Юшков. Семейство покойного, ища родного тепла, перебралось к Жуковскому в Белёв, а сам он помчался в Москву устраивать дела по наследству, платить и собирать долги.

Застал Москву в тревоге, в растерянности.

Пришли вести из Моравии о битве с Наполеоном. Разбиты! Разбиты в пух и прах! Старые вояки головами качали:

– Из-за немцев – позор. Да, слава богу, немцев-то и побили. Сие звание – Аустерлиц – на долгую нам память. Живьем слопал француз силушку нашу.

Иные бодрились, особливо купечество:

– Ну и потрепали. Бог глядел-глядел на нашу дружбу с немчурой да и наставил на ум.

Багратиона славили. Если бы не Багратион, не его стойкость – французики всю бы армию пустили под нож. Разговоры о геройстве звучали всё громче. Славили гренадера Фанагорийского полка. На него напали четверо французов. «Пардон!» – кричат – стало быть, руки вверх. А он бах из ружья – один готов, второго прикладом по башке, третьего на штык, и четвертый – давай бог ноги.

Василий Андреевич приехал к Дмитриеву. Иван Иванович за щеку держался.

– Зубы у меня – орехи грызть, а болят. Нервы, братец. Ужасное поражение! Двадцать семь тысяч убитыми с нашей стороны против восьми сотен французов. Это не война – бойня.

– Но, слышал я, потери понесли главным образом союзники.

– Австрияков полегло шесть тысяч, отними от двадцати семи. Да сто восемьдесят пушек! Да весь обоз! Суворовское наследие – до последнего гроша промотано. Геройски умирать умеем, а вот геройски побеждать разучились.

Диво дивное! Через неделю Москва уже ликовала. Говоруны соглашались: потеря аховая, тут уж молчи! Но тотчас грудь колесом – слава богу, велика Россия. Побили нас, побьем и мы. Народу у белого царя на дюжину Бонапартов хватит. Нарожаем!

Хвастали престранно: в Английском-де клубе за один вечер патриоты осушили сотню бутылок шампанского! С гаком! И это при том, что все французские вина вздорожали, а шампанское так на полтинник. Три рубля пятьдесят копеек – бутылка.

У Тургеневых Василий Андреевич услышал: городок Аустерлиц некогда звался Славковым. Горькая слава досталась русскому воинству. В такой-то час хотелось послужить Отечеству, но чем? Как?

Воротившись домой, записал в дневнике: «Итак, цель моей жизни должна быть деятельность, но такая деятельность, которая мне возможна: деятельность в литературе».

Смысл жизни определен, а что до служения, до высокого служения, до счастья?

«Надобно сделаться человеком, – написал он Саше Тургеневу, – надобно прожить недаром, с пользою, как можно лучше. Эта мысль меня оживляет, брат! Я нынче гораздо сильнее чувствую, что я не должен пресмыкаться в этой жизни, что должен возвысить, образовать свою душу и сделать все, что могу, для других. Мы можем быть полезны пером своим, – не для всех, но для некоторых, кто захочет нас понять… Наше счастье в нас самих».

Больше, чем через полгода, стремясь быть полезным и думая о поражении русских под Аустерлицем, сочинил «Песнь барда над гробом славян-победителей»:

 
– Ударь во звонкий щит! Стекитесь, ополчены!
Умолкла брань – враги утихли расточены!..
 

И пришла слава. Почти триста строк тяжеловесных, но пламенных, поручики и ротмистры, прошедшие Аустерлиц, и нежные девы, охочие до чтения журналов, заучивали наизусть.

К одинокому имени Карамзин прибавилось еще одно: Жуковский.

У государства своя жизнь

Двадцать одна тысяча русских солдат, убитых под Аустерлицем, не омрачили царствия Александра, не убыло любви у дворян к своему белокурому синеглазому гению самодержавия.

Петербург встретил императора как героя. Кавалерская дума поднеся виновнику жесточайшего поражения – отстранил перед битвою генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова от командованья войсками – высший боевой орден государства. Георгия Первой степени.

Александр награды не принял: орден полководческий, но, признавши за собой разделенную с войском неустрашимость и многие опасности, согласился на Георгия самой низкой, четвертой степени.

В рескрипте же к Петербургу объявил: «Любовь любезного мне народа есть моя лучшая награда и единый предмет всех моих желаний».

Юношество ликовало, почитая себя счастливейшим поколением. Жить под державою Александра, быть сотворцами России – великой, просвещенной, благодатной.

Часть вторая
Сын суки

Граф Разумовский

– Книга судеб шелестит страницами. От сего шелеста громы, стенания, молитвы. Да слышишь ли ты, любезный мой, вселенский оный шелест? – Алексей Кириллович ловил набалдашником трости солнце и пускал длинные синие лучи – граф поместил свой самый великолепный бриллиант на трость, чтоб был всегда в руке. – Книга мира, голубчик, едина на всех, но каждому своя страница. А то и строка! Книга-то одна, да писана розно. Коли золотом, ангелы паче меры в трубы трубят, а коли звездами небесными – тому величание в веках!.. Но есть и такие страницы, кои оглашены будут разве что на Страшном Суде. Самые дивные хоралы Вселенной – бездонная немота. Ах, свет мой! Табель о рангах человеческой значимости можно расписать не на четырнадцать классов, а на все четыреста, но, кроме избранных, – все пыль. Миллионы миллионов, сонмы поколений – пыль. Из допотопных раковин – мелкие горы, а что от человека? Души? Но души у Бога.

Граф Алексей Кириллович угощал беседою старшего сына, графа Петра Алексеевича. В ослепительно-белом парике, в обжигающе-черном платье – выглядел нездешним, неземным.

Вася распластался, будто рысь, на стволе дуба. Что за несчастье! Невольно, но подслушивает, подглядывает.

Уединенный дуб давно уже стал лекарем его обид. Почему этот, внимающий отцу, – сын, а ему, тоже сыну, до скончания века носить клеймо «воспитанника», словно с паперти взяли? А их ведь семеро, сестер и братьев, клейменных фамилией Перовские.

Этот – граф, а вот они – не всякий день допускаемые в дом воспитателя, благодетеля, все семеро, рожденные невенчанной матерью, – никто. Вася слышал истинное свое звание, в спину вонзали, как нож, – сын суки. И ведь это не ругательство. Се – глас Закона Российской империи.

Вот и батюшка – благодетель – сравнил его, Васю, и всех добрых братцев и сестриц – с пылью. Для Разумовских книга судеб вострублена ангелами, а Перовские, кровь и плоть Алексея Кирилловича, – пыль.

Слиться бы с корой дерева, одубеть, омертветь, но коли Бог душу дал – живи, терпи.

Воспитатель изумительно белолиц, брови писаны нежнейшей кистью. Глаза темные, но в них огня не меньше, чем в бриллианте. Хранитель великих тайн, Алексей Кириллович в каждом жесте – вельможа.

А этот – граф с первого своего крика – точнейшее повторение отца, да копия не знает вдохновенья. Белизна графа Петра мертвенная, глаза такие же карие, но смотреть в них нехорошо. Даже высокий рост – в укоризну. Нет стати, нет полета. Этакая водоросль, выброшенная на берег. Но ведь – Разумовский! Петру Алексеевичу, должно быть, лет тридцать – тридцать пять. Его мать Варвара Петровна Шереметева – графиня, наследница богатств и Шереметевых, и бабушки своей княгини Черкасской. Только что из того – графиня, княгиня, а родила такую вот глисту.

Графы наконец удалились, и отрок, обдирая колени о жесткую кору, сполз на землю.

Кинулся бежать, не ведая куда! И – Судость. Река сияла, лилась, дразнила берега: берегам стоять на месте. Вася потрогал воду босою ногой. Холодновата. Но это с первого раза. Решительно подвернул штаны, вошел в воду до колен. Ничего, терпимо. Выскочил на берег и тотчас зашел в третий раз – парное молоко!

– Эй, барчонок! – тезка из дворовых. – Айда за девками подглядывать!

– Зачем?! – испугался Вася.

– Затем, что бабы. Они за ивы пошли, там место тихое и вода теплее. Ты небось и под мостки не заныривал?

– Зачем?!

– Бабы с мостков белье полощут, а в мостках щели – видать, чего под юбками-то у них! – Тезка ухмыльнулся. Убежал.

Нехорошо вскрутнулось в животе. Вася быстро скинул порты, рубашку, нырнул. Ему уже десятое лето, а плавать он умел с четырех годочков. Воспитатель приказал научить, еще в Москве, в Горенках. Сам смотрел, как воспитанник воду под себя гребет по-щенячьи. В ладоши похлопал. Единственная лично выказанная милость.

Вася подплыл к корягам. Здесь было мелко, но он все-таки нырнул с открытыми глазами, высмотрел нору под корнем, отдышался и теперь, уже не погружаясь с головой, полез рукою в нору. Рак цапнул за палец. Вася вытащил добычу, положил на ладонь.

– Попался? – Рак двигал клешнями, ногами, усами: все бы ему в норе сидеть. Вася рассердился: – Больно ты мне нужен!

Бросил на глубину.

Выйдя из реки, попрыгал, освобождая ухо от воды. Оделся. Но сам-то все это время думал о ветлах. Было жарко, стыдно и хотелось заплакать. И тогда он опять побежал. От себя, от стыдного искушения, как от собак.

Заскочил в церковную ограду – затаиться где-нибудь в тенечке. Но его позвали:

– Ваше сиятельство!

На скамье, на самом солнцепеке сидел садовник Диафант. Имя Диафанту дал батюшка графа-воспитателя, великий Кирилл Григорьевич. Диафант брянских корней, но не из местных. Кирилл Григорьевич купил его в Голяжьем у помещиков Алымовых, изумился способности отрока складывать и вычитать в уме любые цифры. Будучи Президентом Академии наук, граф отправил Диафанта в Германию учиться математике, но через год передумал и приставил своего раба к иному мастерству – парки строить.

– Ваше сиятельство, посиди со стариком. – Диафант поклонился босоногому обитателю флигелька на задворках графских палат.

Вася сел, про сиятельство смолчал – старика не переспоришь.

– Сколько бы ни был духом унижен, научись гнать зависть из сердца. – Уж такой он, Диафант, мысли, как книгу, читает. – Зависть радости не терпит. Слава богу – не раб, о куске хлеба заботы нет. А в года будешь входить – граф того не допустит, чтоб семя его пало в мертвую землю. Найдется доброе дело и тебе, и братьям твоим, сестер за хороших мужей выдадут. Покуда же терпи – казак.

– А ведь мы истинно казачьего рода?! – благодарно вспыхнул Вася.

– Из реестровых. Из самых пригодных к службе. – Диафант начертил палочкою солнце. – Никому не светило так ласково, как Розумам. Бывают люди великого ума, великих доблестей воинских, царями родятся, но такие счастливцы, как Розумы, – у Бога на счет. Светлейший князь Меншиков в рубашке родился, но кончил плохо. Орловы да Потемкин? – баловни постыдной страсти. Счастье Алексея Григорьевича никакою подлостью не затмевалось – в законном браке состоял с императрицей Елизавет Петровной. В наитайнейшем, но устроенном ради страха Божьего и любви… Господь всему потомству Розума даровал гений счастья. Терпи, казак! Твой час придет. А уж любить тебя будут бабы-то себя не помня.

– Как Нюшка своего Прошку?

Дворовая девка Нюшка топиться в Судость бегала от любви, три раза кидалась, и все мелко. Диафант смеялся до слез:

– Уморил старика!

Отер белоснежным платком глаза, лоб, достал табакерку с вензелями Кирилла Григорьевича, заправил ноздри.

Оба затаились. Ждали.

Оглушительный чих смел с куста стайку воробьев. Вася глядел на Диафанта с восторгом.

– Изрядно! – согласился Диафант. – Воистину Розумы у Бога, как Адам и Ева до грехопадения.

У Васи сердце перестало биться:

– Диафант, голубчик, расскажи о счастье рода Розумов.

Диафант глянул на отрока – как тетива, все жилочки натянуты. С такой открытою душой – пощады в свете не будет.

– В парк пошли, под сень дерев, – согласился Диафант. – В тот храм, где щастие живет, тебя достоинство ведет.