Текст книги "Искатель, 2012 № 09"

Автор книги: Владимир Лебедев

Соавторы: Александр Юдин,Сергей Саканский,Журнал «Искатель»,Василий Щепетнёв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Но сегодня как раз понедельник, и потому Сергей с Ларисой и Антоном сидели за столиком в писательском углу, подальше от угла поэтического. Писателей, кроме Сергея, сегодня не было – в смысле писателей настоящих, с изданными рассказами, повестями и романами. Парочка любителей из тех, кто публикуется в сетевом самиздате не в счет, скидки им не полагались. Любители сидели поодаль и с уважением смотрели на Сергея: что ни говори, а Огаревск – городок провинциальный, люди творческие были наперечет, и хотя Сергей был негром, кому надо знали: этот негр – наш негр.

За ужином – а угощал с нежданного гонорара Сергей – они говорили о разном. О том и о сем. Времени хватало, пили они немного, бутылку «Шабли» на троих. Антон алкоголем не увлекался, боялся спиться, Сергей же с Ларисой не увлекались и подавно: кормила голова ясная, а не туманная, да и трудно после пьяного вечера возвращаться к изнурительному ритму сборщика строчек или учителя Первой Гимназии.

Наконец, уже за десертом, Сергей перевел разговор на случившееся в Дубравке.

– Странное случилось. Непонятное. ОМОН областной – там народ безбашенный, но чтобы четверо одновременно приняли смертельную дрянь? Шприцов нет. Нюхнуть что-нибудь, колесико проглотить, да, могут. Но не смертельное, а чтобы завестись. И тут промахнуться можно, всяко бывает, но не вчетвером же. Да что я, не видел торчков, скопытившихся от передоза? Другое тут. Совсем другое.

– Какое?

– Был такой козел у немцев – обергруппенфюрер Гейдрих. Козел – его кличка среди сослуживцев-гестаповцев. Белокурая бестия, словно с плаката сошел. Спортсмен, на скрипке играл, четыре языка знал, и при этом оставался сволочь сволочью. Правая рука Гиммлера, рейхпротектор Богемии и Моравии. Англичане подготовили диверсантов, чеха и словака. Диверсанты Гейдриха грохнули, а немцы в ответ уничтожили деревню Лидице и много чего еще.

– И? В чем сходство-то? Кто Гейдрих, кто диверсанты?

– Сходство в Лидице. Только сходство обратное. Дубравка обречена изначально, а теперь...

– Что теперь?

– Теперь как их разгонишь? Разогнать – отпустить на четыре стороны. А если открыто уголовное дело, как же отпустишь?

– А оно открыто, уголовное дело?

Антон подумал.

– Пока нет. Их ведь в область увезли, там вскрывать будут. Не у нас. Потому какое нужно заключение сделать, такое и сделают.

– Будто у нас не сделают.

– У нас тут же слухи пойдут. Мы в этом деле, в сносе Дубравки, на побегушках. За ту же зарплату. Какой резон молчать, прикрывать областных? Областные и суетятся. Не откроешь дело, значит, четыре омоновца просто так погибли, по глупости? На это пойти трудно. Откроешь дело – внимание к Дубравке привлечешь. Снесут ее все равно, деньги большие заряжены, но каждый день отсрочки в круглую сумму обойдется. Кто будет платить? И еще поди найди убийцу. На первого встречного, на бродяжку, четверых омоновцев не повесишь. В общем, кто бы это ни сделал, кашу он заварил знатную. Но не нам ее расхлебывать. Наших и близко к корыту не подпустят. Умнее всего на тормозах спустить, мол, пищевое отравление или угарный газ.

– А раньше такое было? – спросила вдруг Лариса.

– Какое «такое»?

– Непонятное. Чтобы раз – и четверых.

– Четверых – не было. И троих не было. Ну, одного убьют, ну, двух. И не омоновцев, конечно. И не в Дубравке, Дубравка – место тихое.

– А пропадают люди?

– Это обязательно. Как не пропадать? Пропадают. Но опять же по одному. Ушел и не вернулся. Правда, трое братьев Скратниных разом пропали в прошлом году, но об этом говорено-переговорено...

О Скратниных распространяться нужды не было. Они, Скратнины, местные цапки. На них было несколько заявлений об изнасилованиях, но все отозвали. Один брат депутат, двое – бизнесмены, братья держали подрайона в кулаке, и только южные люди рисковали говорить им «нет». Прошлым летом все трое пропали. Поехали оттянуться в летний дом – и пропали. Дом, машины, все целехонько. А братьев нет. Народ решил, что Скратнины просто уехали. Сбежали от южных людей. Никто о них не скучает, никто и не беспокоится. Мать, правда, писала заявления, но потом, когда бизнес стал рассыпаться, ей стало не до заявлений.

– Летний дом у братьев капитальный, трехэтажный, и стоит в пяти километрах от Дубравки, – сказал Сергей.

– Ну да, – ответил Антон. – Об этом у нас и говорят – есть связь. Или ее нет. Тогда – пропали. Сейчас – на виду. Тогда – местная элита, сейчас – ОМОН. А главное, неясно, кому выгодно убивать омоновцев.

– Без выгоды не убивают?

– Убивают, сплошь и рядом. По пьяни, по злобе, из зависти. Но не четверых омоновцев.

Вернувшись домой, Сергей послал таинственному доброхоту мнение «авторитетного источника» о возможной связи нынешнего происшествия с исчезновением братьев Скратниных в июле прошлого года.

Лариса расспрашивала, почему Антон бросил аспирантуру и пошел в полицию, как дошел до жизни такой. Сергей отвечал цитатой: повезло.

Пока Лариса была в душе, он посидел за ноутбуком, прикидывая планы на завтра. Вчера негр, сегодня негр, завтра негр... Так и умрешь в кандалах.

6

Провинциальные гостиницы за последние двадцать лет изменились к лучшему. И вода в кране есть, и тепло в батареях, и электричество в проводах. Даже вай-фай в воздухе. Но Петров гостиничной сетью пренебрег, зачем гостиничная сеть, если есть сеть персональная, особой защиты.

Местный корреспондент сообщил интересное. То, чего Петров не знал, да и не мог знать: прошлым летом в этих местах пропали статусные бандиты. Складывается доминошная цепочка, складывается. Правда, не в плоскости, а в четырех измерениях.

Они решили вздремнуть. Ненадолго, часа на полтора. Во всех отношениях полезно. Пусть местная полиция видит, что они спят. Не зря же такие деньги плачены за номер.

За минуту до срока Петров проснулся. Иванов и Сидоров уже сидели, ждали.

Собрались быстро – поскольку особенно и не разбирались. Автомобиль успел выстыть – уж больно холодно вокруг. Минус двадцать шесть. Но двигатель завелся сразу, хороший двигатель, они постояли минуту и медленно тронулись в путь.

Остановились в двух километрах от Дубравки.

Сама Дубравка была на экране ноутбука – и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же – вполне живой. Печи топились, а это главное.

Иванов взял управление дроном на себя. Надежнее.

Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.

7

Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.

Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть – значит умереть. Буквально.

Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть – дело неизбежное. Просто умереть сейчас – расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, а его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.

Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огаревска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно – считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.

Я вновь улегся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.

Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.

В дверь не постучали – выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.

Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.

– А... Вы чего? – щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.

В ответ получил плюху – крепкую, увесистую.

– Говори, сволочь!

Я помолчал, подождал второй плюхи.

Ждать пришлось недолго.

– Ну!

– Что... Что говорить?

– Ты, сука, все скажешь. Наших ребят убили, думаете, обойдется?

К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.

– Ты убил?

– Не... Никого... – проблеял я.

– Врешь! Ну, сам решил. – И лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и...

– Может, и в самом деле не он, – заступился второй. – Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему еще жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, и мы уйдем.

А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.

– Не бейте... не бейте только... А я скажу, что хотите скажу.

Нажим ножа ослаб.

– Давай, говори. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?

– По... Положил?

Нож опять прижался к шее.

– Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму...

– Положил – то есть убил, – сказал хороший полицай.

Не те вопросы задаете, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.

– Я точно не знаю...

– Говори, что знаешь.

– А вы меня бить не будете?

– Не будем, – и у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.

– Вы только осторожно, он ведь вас слышит, – захныкал я.

В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проем.

Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.

Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, все нужное для новой жизни – в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.

Встал на лыжи – не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далекой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования – если оно, конечно, будет.

Я шел не оглядываясь. Рассуждая здраво, следовало поджечь дом, он в стороне, ветра нет, огонь не разгорится, не перекинется на остальных. Но – не сумел. Не могу я сейчас рассуждать здраво.

8

– Пистолет не берешь? – спросил Иванов.

– Зачем? Если до стрельбы дойдет, плохо дело. Да и пахнет пистолет. Не беру.

– Может, все пойдем? Втроем брать легче.

– Да не буду я его брать. Сам должен прийти. Сам.

Петров смотрел, как подъезжала электричка.

– Значит, Иванов ведет «Антилопу» домой. Сидоров едет в соседнем вагоне. Ни во что не вмешивается, случится столкновение – пусть уходит.

Петров пошел по перрончику, за ним, в десяти шагах – Сидоров. Людей в электричку село немного, с дюжину.

И электричка была наполовину пуста. Даже больше чем наполовину. Отсюда, из Каменки, в Москву ездили не часто. Работать – так далеко, три с половиной часа в один конец, не наездишься. Разве какие другие дела.

Петров сел напротив объекта и задремал. Не сделал вид, что дремлет, а именно задремал. Долгая ночь позади, снаружи холодно, в вагоне почти тепло, ехать долго, отчего ж и не задремать, тем более что объект наверняка распознает, кто спит, а кто притворяется.

Но у Серпухова Петров проснулся. Время. Народу поприбавилось.

Объект смотрел вокруг с видом сонным и рассеянным.

– В Москву? – спросил Петров.

Объект только кивнул.

– Раньше про эту электричку загадку загадывали – длинная, зеленая, пахнет колбасой. А сейчас колбасой не пахнет.

Объект не улыбнулся.

– Хотя, конечно, пахло колбасой на обратном пути. Из Москвы ее везли, колбасу. Было время, да...

Объект невежливо зевнул.

– Спать хочется? Мне тоже, – Петров перешел на школьный язык. – Так и будешь в одиночку партизанить? Народный мститель – конечно, хорошо, но одна пчела улей не защитит.

Объект насторожился.

– Ты только того... без перевоплощений и прочих чудес. Хотел бы тебя убить, уже убил бы. Я не враг.

– Из школы?

– Я? Нет, – ответил Петров. – Из простых я. Собираем отряд. Вон что вокруг творится, тут без отряда никак.

– А не пойду?

– Силком в отряд не тянем. У нас свой путь, у тебя своя тропа. Ты не спеши. Отдохни, восстановись. Подумай. Решишь – позвони, номер наш простои – число, месяц и год основания школы. Назовешься... скажем, Дубравским.

– А что, многие звонят? Боитесь перепутать?

– Узнаешь в свое время. Ну, я пошел.

И Петров встал. Ну, если не кинется...

Не кинулся.

9

Вечером, когда Лариса вернулась, он только-только кончил дневной урок. Работа шла медленно, слова капали скверно, и Сергею казалось, что выходит совершенная чушь. Бывает. Ничего, пройдет.

Они сели обедать. Телевизор, как всегда, бубнил о своем. Общероссийские новости сменились местными.

– Сегодня около полудня пожар охватил деревню Дубравку. Сотрудники ОМОНа, рискуя собственными жизнями, выводили людей из охваченных огнем строений. Во время спасательной операции погибло несколько человек, в их числе командир ОМОНА майор Моглашов, – сказала молодая дикторша и без запинки перешла к следующей новости о посещении губернатором областной библиотеки имени Ворошилова.

– Это... Это та деревня? – спросила Лариса.

– Та, – Сергей названивал Антону.

«Абонент временно недоступен»...

10

Я сидел в пыльной и пустой квартире. Купил осенью. Для Володи Ковалева, безработного историка, такая покупка невообразима, а для Властимила Канишевского, предпринимателя, покупка – диверсификация резервного капитала, и только. В доме, сданном год назад, живут едва ли в трети квартир, остальные либо куплены впрок, либо вовсе не проданы. Потому отсутствие жильца, равно как и его присутствие, в глаза не бросается.

На перевоплощение в Канишевского я отвел себе неделю. Тут не только во внешности дело, внешность пустяк. Иная лексика, иные привычки, иные цели, даже походка иная. Опять же приодеться нужно... Впрочем, ерунда это – приодеться, чемодан с одеждой в квартире был, равно как и утюг, и гладильная доска, и пяток вешалок. Главное было восстановиться. И решить, что делать дальше. Можно выслеживать наркобаронов, дело полезное и денежное. Или ловить маньяков. Или... Но это все равно что ложкой реку черпать, пусть и большой ложкой. Напиться можно, а высушить русло – никогда.

Давешняя встреча не отпускала. Отряд – это может быть интересно. А может и быть ловушкой. Не в том смысле, что поймают и ликвидируют. Хотели бы – вчера б и ликвидировали. Нет, могут сделать если не винтиком в механизме, то орудием в чужих руках. Косой Смерти. Одно дело сражаться самому. По приказу же убивать куда хуже. Хотя в школе учили, что все наоборот.

Нет, сегодня я еще слишком глуп – соображать. Завершу трансформацию, восстановлюсь, тогда подумаю.

Номер телефона и захочу – не забуду.

Сергей САКАНСКИЙ

ВОРОТА В ПРЕИСПОДНЮЮ

1

Свят лежал в полной темноте, в тишине, не помня, как оказался здесь, да и вовсе не соображая, что это вообще такое – здесь. Может быть, это просто-напросто смерть. Они все-таки добрались до него. Более чем через сорок пять лет с того дня, когда все это началось.

Перед глазами пульсировали два кипящих круга, боль носилась по всему телу, бросаясь то в правый бок, то в левую ногу. Жив, конечно, если чувствует боль, и не они добрались до него, а он – до них, поскольку место, где его завалило, и есть шахта.

Внезапно вихрь, который кружился в голове, перемешивал и перемалывал все ее содержимое, замер, и мысли, опадая вниз, словно фигуры тетриса, застыли сплошной и страшной стеной, и Свят осознал все: и то, что он находится на глубине нескольких сот метров под землей, и то, что где-то рядом, в соседней штольне, стоит невообразимый ужас, о котором лучше не думать, чтобы сейчас же не сойти с ума, и, наконец, то, что он в этой шахте был не один, а с Настей.

– Настя! – закричал он, понимая, что она должна быть совсем близко, может быть, на расстоянии вытянутой руки, которую, впрочем, он никак не мог протянуть.

– Настя! Настенька! Анастасия! – называл он все ее имена, словно ища среди них волшебное слово.

Ответом был ровный гул шахты – в сущности, тишина, но только из-за этого едва слышного гула и состоящая из еле уловимого звука, который так потряс Свята еще в детстве. Тогда отец, в нарушение всех правил, взял его с собой на глубину, вместе с экскурсией школьников – он сам, будучи не простым шахтером, а инженером, и проводил эти экскурсии, в порядке общественной нагрузки...

Свят едва мог пошевелиться, поскольку со всех сторон его тело сжимали камни, и Насте он помочь не мог, даже если она и лежала где-то рядом и еще оставалась в живых. Смерть, вероятно, все же была близка, но он почему-то не страшился этой близости, и другое занимало его: сейчас, как никогда прежде, он подошел к самому краю тайны, что мучила его всю жизнь – тайны матери и отца.

В наши дни они бы уже справили свои семидесятилетние юбилеи и золотую свадьбу, но, возможно, их уже и не было бы на свете. Свят на много лет пережил их и, как ни напрягал воображение, представить не мог, что папа, сидевший за письменным столом в большой комнате, и мама, чистившая картошку на кухне – совсем еще молодые люди.

В тот вечер в шахтерском поселке, как это часто бывало, отключили электричество, но жизнь продолжалась. Свят сидел у окна в спаленке и смотрел с высоты, как именно продолжалась жизнь. Дом их стоял на пригорке, и весь поселок расстилался под ним, словно разноцветная скатерть. Если мама шла в магазин, то Свят долго видел, как ее маленькая зеленая шубка то появлялась, то исчезала на изворотах улицы. Отец и мать работали на шахте в разные смены, чтобы домовничать с сыном, и Свят любил сидеть у окна, то утром, то вечером, ожидая то мать, то отца, то зеленую игрушечную фигурку среди крыш, то коричневую. Когда выключали свет, он также спешил, задевая стулья, к окну спальни, чтобы посмотреть, как темный поселок оживает, как от свечей и керосиновых ламп зажигаются и трепещут разными цветами окошки.

Где-то внизу гудела машина, тяжело взбираясь по склону холма. Вдруг отчетливо мяукнула кошка. Свят сорвался с места и бросился в комнату. Отца отвлекать было нельзя: он сидел за столом при свече и писал диссертацию, мать чистила на кухне картошку и складывала ее на столе в виде небольшого террикона.

– Мамка! – громким шепотом сказал Свят. – Там кошка мяучит.

Мать поцеловала Свята в макушку.

– Это не наша, – с грустью сказала она, так же шепотом, чтобы не мешать отцу.

Кошка пропала несколько дней назад, и Святу было скучно без нее и жалко ее, потому что все думали, что она где-то погибла – попала под грузовик или свалилась в старый шурф.

Свят вернулся на свой наблюдательный пункт, на подоконник спаленки. Снаружи все было по-прежнему: так же прятался за облаками месяц и ехала по улице машина, теперь гораздо ближе. Давно уже должен был показаться свет ее фар, но Свят ничего не видел. Кошка больше не мяучила. Наверное, это и вправду была другая, например соседская Журка, которая просилась домой, и теперь ее впустили. Невидимая машина подъехала совсем близко и остановилась. Странно, что водитель всю дорогу не включал фары. Свят было подумал, что фары у машины не работают, потому что света в поселке вообще нет, но быстро отмел эту смехотворную мысль и вскоре вообще забыл о машине.

Скрипнула калитка, и две темные фигуры возникли во дворе. Свят решил, что это шахтеры – идут к отцу. Вот они остановились посреди двора и заговорили о чем-то, жестикулируя растопыренными ладонями. В этот момент клочок неба над крышей дровяного сарая засветился, будто кто-то зажег за облаками лампу, и в небе открылось круглое окошко, откуда выглянул тонкий серебристый месяц.

Свят удивился, увидев в этом свете, что и лицо одного из незнакомцев также похоже на месяц: у него был острый, далеко выдающийся вперед подбородок и выпуклый лоб. Другой человек был ничем не примечателен, но Свят хорошо запомнил его лицо, именно его простую, дядьковскую невыразительность.

Одно было ясно: никакие они не шахтеры, потому что всех шахтеров, приходивших к отцу, Свят хорошо знал, и тут только он сообразил, что эти люди приехали на машине, которая кралась по темной слободе, как хищник на охоте.

Ему стало страшно. Он выбежал из спальни, но тотчас успокоился, увидев спину отца, остановился на пороге комнаты и обеими руками схватился за дверной косяк. Эту свою способность он открыл не так давно: то, что он теперь такой большой, может дотянуться до обоих столбов сразу и, крепко за них уцепившись, раскачиваться взад-вперед.

Отец сидел за столом, его плечо подрагивало, потому что он быстро-быстро писал. В проеме кухни, мерцавшем от пламени керосиновой лампы, склонилась над ведром мать, прядь волос упала ей на лоб, она сдула ее. Было слышно, как хрустит картофельная кожура, как посвистывает по бумаге карандаш. Такими и запомнил Свят своих родителей навсегда.

В дверь постучали. Мать воткнула нож в картофельный террикон и быстро вытерла руки о фартук. Пока она шла открывать, стук повторился громче. Отец повернул голову, блеснули стекла его очков, отразив свечу.

В сенях послышались голоса: один – зычный, мужской, другой – голос матери. Она вскоре вошла в комнату, улыбаясь и разводя руками. Сказала отцу:

– Ничего не понимаю. Наверное, это к тебе...

В этот момент что-то щелкнуло, будто лопнул стручок. Мать вздрогнула, вскинула руки и легко осела на пол, ее синяя юбка коснулась полосатого коврика, а мать все валилась и валилась, пока не застыла, раскинув белые руки, словно брошенная кукла.

– Да что там такое! – вскричал отец, вскочил, отшвырнув стул, тот перевернулся кверху ножками.

Человек с лицом-месяцем стоял на пороге, в его руке был пистолет. Свят увидел, как палец нажал на курок, снова раздался треск лопнувшего стручка, и отец повалился.

Страшный незнакомец теперь посмотрел на Свята и повел пистолетом, направив ствол прямо ему в лицо. Другой человек вошел в комнату и присел над распростертой матерью.

Много позже Свят не понимал, откуда у него, семилетнего, взялось столько сил, хитрости, фантазии... Отчетливо вспомнив, что кошки, когда они хотят от кого-то убежать, бросаются не назад, а вперед, прямо под ноги человеку, он проделал то же самое: обеими руками толкнул дверной косяк, перевернулся и быстро покатился по ковру, кувыркаясь, как он любил делать на радость матери.

Перевалив через середину комнаты, Свят понял, что на какое-то очень короткое время оказался в безопасности, так как человек-месяц не мог выстрелить, боясь попасть в своего товарища. Свят вкатился в кухню, вскочил на ноги, увидел перед глазами гору очищенной картошки с воткнутым в ее вершину ножом...

Тут же ему стало ясно, что теперь он совершенно беззащитен, хорошо виден в свете керосиновой лампы. Свят, как это было в каком-то кино, наотмашь ударил по лампе, и она слетела со стола.

Последствия были самыми неожиданными, а света стало неизмеримо больше, так как керосин вылился, и лампа покатилась по полу, разворачивая за собой широкую ленту огня.

Свят спрятался под стол: так это должно было выглядеть со стороны. Из комнаты донесся басовитый хохот взрослого, но мальчишка уже знал, что спасен. Под столом был лаз в маленький погребок, и, пока ноги убийцы, переступая через пламя, победоносно приближались, Свят нащупал на полу кольцо. Из-под крышки подул холодный ветер, запахло плесенью.

Теперь Свят был под домом, он хорошо знал дорогу, поскольку часто играл в этих таинственных местах. Сам погребок, где хранилось варенье, был ниже по лестнице, глубже, а эта комната служила подвалом дома, откуда, между прочим, наружу вело окно, через которое лазила кошка.

Вскоре Свят оказался во дворе, он быстро добежал до калитки и вырвался на улицу. Уже через колышки забора увидел, что окно кухни мерцает дрожащим розовым светом: это горел керосин.

Свят побежал что было мочи. Он миновал машину, стоявшую чуть ниже по улице. Лишь пробежав еще несколько шахтерских домов, где в окнах мерцали лампы и свечи, понял, что надо было запомнить номер машины, остановился, развернулся, но возвращаться не стал: страх приказывал бежать отсюда как можно дальше. То, что он увидел вдали на пригорке, заставило его вскрикнуть. Окно кухни трепетало пламенем: это горела розовая занавеска. Два других окна – спальни и большой комнаты – часто мерцали, будто за ними зажглись новогодние елки.

В конце улицы раздался крик:

– Пожар! Пожар!

Тут же заработала машина и, теперь уже не скрываясь, а шаря зоркими лучами фар по воротам дворов, быстро поехала вниз. Свят метнулся к забору, открыл чью-то калитку, спрятался за нею. Машина пронеслась мимо, за стеклом мелькнул серповидный профиль человека-месяца: его губы были плотно сжаты, глаза устремлены на дорогу. Второй человек сидел сзади и увязывал какой-то мешок. Свят понял, что убийцы успели что-то вытащить из горящего дома.

Хлопнула дверь.

– Это же Ванечка! – раздался взволнованный женский голос. – Это же его дом и горит.

На крыльце стояли дядя Женя и тетя Люба. Свят сообразил, что как раз в этом дворе они и живут, – родители Пашки и Петьки, ребят, с которыми он играл. Где-то далеко внизу протяжно завыла сирена.

– Пожарные! – сказал дядя Женя. – Но не успеют уже. Сгорит дом.

На пригорке, там, где был дом, стоял теперь широкий столб света, внутри его летели искры.

Женщина присела перед святом на корточки, взяла его за плечи.

– Ванечка, а мамка с папкой где?

2

Ваня, Иван Клепиков – таково было его первое имя, которое он уже и не вспоминал, поскольку более сорока лет был Святом.

Ночь пожара и несколько последующих он провел у соседей на раскладушке, в комнате, где спали Пашка и Петька. Оба мальчика не звали его с собой играть, смотрели на него с отчуждением: ведь теперь он был совсем другим, нежели они, потому что у него убили родителей. Потом приехала тетя из Курска и увезла Свята с собой.

Они ехали на автобусе, потом – на поезде, он залез на верхнюю полку и спал под частый стук колес, и новое место его жизни показалось совсем близким, хотя он и знал, что Курск – это очень далеко от его шахтерского поселка.

Была весна, дни становились все светлее, Свят нашел новых друзей во дворе, и те, так же как Пашка и Петька, порой сосредоточенно молчали, пытливо поглядывая на него, наверное, пытаясь понять, о чем может думать мальчик, у которого прямо на глазах убили родителей, да и его самого чуть было не убили.

Осенью Свят пошел в школу, в первый класс. Новая жизнь захватила его. В Курске все было по-другому: дом тети Шуры был многоэтажным, в этом большом городе надо было бегать по лестницам, кататься на лифте, трамвае и автобусе, переходить широкие улицы, когда светофор засветится зеленым.

Ребята и девчонки, которые учились в его классе, были из других дворов, они уже и не знали о том, что произошло в шахтерском поселке, и Свят среди них был самым обыкновенным мальчишкой.

Воспоминание о родителях будто тонуло в его голове, опускаясь все ниже и ниже. Как-то раз тетя Шура повела его на кладбище, где была похоронена ее сестра, то есть – это была и матери тоже сестра, – покойная тетя Даша. На могиле тети Даши цвели крупные белые астры, а по черной плите неторопливо шагал паук-косиножка.

Тетя Шура осторожно взяла косиножку двумя пальцами и перебросила через ограду.

– Нечего тебе тут делать, – сердито сказала она.

В ходе этой операции косиножка потеряла одну свою лапку: она лежала на могильной плите и косила. Тетя Шура смахнула лапку с плиты носком башмачка.

– Осень уже, – сказала она. – Слабая косиножка, умирает. Ножки свои теряет где попало.

Одна простая мысль вдруг пришла Святу в голову.

– Тетя Шур! – сказал он. – А мы поедем на поезде на то кладбище, где мама и папа похоронены?

Тетя Шура косо глянула на него.

– Это невозможно, – ответила она, почему-то отведя глаза. – Я тебе потом объясню.

Но это самое «потом» так и не состоялось, поскольку вдруг произошли события, после которых никакого «потом» уже просто и быть не могло...

3

Все началось с тетрадки, обыкновенной тетрадки в косую линейку, где Свят старательно выводил палочки и крючочки. Кто-то просто украл у него эту тетрадь.

Такой случай не имел бы никакого значения, кроме разве что обиды, поскольку учительница решила, что он лжец и просто-напросто не написал должного количества крючочков и палочек дома, и вот теперь врет, что тетрадку украли. Кому она нужна?

– Может быть, ты оставил ее в раздевалке? – спросила учительница, строго посмотрев на Свята из-под больших очков, нечеловечески коверкавших ее глаза.

Свят сбежал по широкой лестнице вниз, бросился в раздевалку, осмотрел пол и подоконник: тетрадки не было нигде. Вот и его курточка, синяя, которую купила ему недавно тетя. В курточке также не было, да и не могло быть, никаких тетрадок, как и вообще – в раздевалке. Чего-то в этой курточке не хватало... Впрочем, не в этом дело: Свят стоял между рядами одежды, которая топорщилась на крючках, будто какая-то пузатая гвардия. Он грыз ногти и думал. Тетрадку могли украсть только из портфеля. Он ясно помнил, как положил ее вчера вечером в портфель, открыл даже, прежде чем положить, и еще раз оглядел ровные линейки крючочков и палочек, вполне довольный своей работой.

На большой перемене их всех, построив парами, водили кормить. Класс в это время оставался пустым, не запертым. Значит, кто-то вошел в класс и украл его тетрадку. Святу почему-то стало страшно. Он прижался к своей курточке, погладил ее, сказал:

– Курточка. Моя курточка.

Он понял, что вот-вот заплачет, и ему вдруг стало стыдно перед самим собой... Но что это? Ах да, курточка. Теперь он увидел, чего на ней не хватало: кто-то отпорол бирку с его именем, которую тетя пришила на воротник.

– Значит, ты оставил тетрадку дома, – холодно сказала учительница. – Был бы ты хотя бы во втором классе, я бы послала тебя сейчас же домой за тетрадкой.

Пока Свят шел между рядами, отовсюду слышались смешки. Кто-то подставил ему подножку: мальчик чуть не упал, оперся о чужую парту и застыл, будто палочка на косой линейке. Сел на свое место, продолжая напряженно думать обо всем, что произошло.

– Не грызи ногти! – крикнула на него учительница.

Свят спрятал руку в карман. Итак, у него украли тетрадь и отпороли бирку от куртки. То и другое должно быть связано. Не может быть так, чтобы украл один человек, а отпорол – другой. Зачем?

Страх, который поселился глубоко внутри, с той самой минуты, когда он сбежал по улице вниз, прочь от горящего дома, не раз и не два за день пронзал все его тело – так, что холодели пятки. Этот страх овладевал им порой совершенно неожиданно, от самых незначительных мелочей, и Свят не мог объяснить его.