Текст книги "Мудрый король"

Автор книги: Владимир Москалев

Глава 21. Компьеньское болото и планы короля

Возвращались в Париж навеселе. Рутьеры, снабженные графом Тулузским бурдюками с вином, всю дорогу горланили песни. Им подыгрывал на лютне странствующий трубадур, которого они подобрали близ одной из деревень.

Гарт, в скором времени перестав думать о Бьянке, теперь все свое внимание уделял так неожиданно появившемуся у него сыну. Раймон сидел впереди него, с восхищением озирался по сторонам и изредка поднимал голову, чтобы увидеть лицо отца. Для него наступала новая жизнь, хотя он, конечно, пока ничего не понимал, радуясь в данный момент лишь одной этой прогулке.

Герен, улыбаясь, глядел на них. Еще несколько дней – и он обнимет свою дочь, по которой уже скучал. Она усядется у него на руке и, с улыбкой глядя в глаза, скажет: «Герен, а где ты был так долго?» Черт возьми, надо напомнить кормилице и фрейлинам, чтобы они научили ее называть его отцом. Кажется, пора бы уже.

И только Бильжо не выказывал никакой радости. Ехал, плотно сжав губы и молча глядя на дорогу. Иногда, правда, улыбался, встречаясь взглядами с Раймоном. Потом снова хмурился и, раздувая ноздри, скрипел зубами. Даже вино его не брало. Это заметил Гарт.

– Что-то случилось, Бильжо? Может, ты не здоров?

– У меня появилась некая мысль, – ответил бравый рутьер, – и я повторяю ее, как молитву. Надеюсь, Богу она придется по душе.

– Не поделишься ли со мной? Бог, думаю, не станет возражать.

– Не станет, хотя молитва эта обращена к Нему. Только бы не уехала из Парижа мадам Изабелла – вот о чем я Его прошу.

– Изабелла де Вермандуа? Зачем она тебе?

Не поворачиваясь, Бильжо недобрым голосом проговорил:

– Ты свое дело сделал, Гарт, теперь я сделаю свое.

– Что ты задумал?

Все так же упрямо глядя перед собой, сверкнув глазами, Бильжо закончил:

– Мне нет никакого дела до этой Изабеллы, будь она хоть прачка, хоть сама королева. Ей-богу, я и знать-то ее не знаю. И пусть она даже мешает чем-то королю Филиппу, мне на это ровным счетом наплевать. Это его заботы. Но она смертельно обидела моего друга, и нет ей за это от меня прощения. Не разболтай она тогда легату о Бьянке – не было бы этого разговора. Но теперь ни сам Господь Бог, ни дьявол из преисподней не спасут ее.

– Ты собираешься ей отомстить? Но зачем? И как?

Впервые повернувшись к Гарту, Бильжо коротко сказал:

– Компьеньские болота ответят на твой вопрос.

И дал шпоры коню.

Вскоре прибыли в Париж. Филипп, обрадовавшись, обнял всех троих. Потом присел на корточки перед малышом, с любопытством глядевшим на него.

– А я знаю, как тебя зовут. Раймон, верно?

– Да, – ответил мальчик. И вдруг спросил: – А тебя?

– А меня – Филипп. – И протянул ему обе руки. – Вот и познакомились мы с тобой. Ты еще маленький, но скоро вырастешь, и отец сделает из тебя воина. Ты хочешь стать воином?

– Хочу быть рыцарем и скакать на лошади.

Филипп засмеялся, встал, подошел к супруге.

– Мадам, пусть ваши камеристки позаботятся о мальчике так же, как и о дочери отца Герена. Скажите им, что это сын сира де Марейля. Они знают, как обходиться с детьми знатных родителей.

– Хорошо, государь, – с легким поклоном ответила королева Изабелла де Эно и, взяв мальчика за руку, повела за собой.

И только теперь друзья стали рассказывать королю о своем путешествии.

* * *

Изабелла де Вермандуа скучала. Возвращаться домой, однако, она не собиралась: отношения с мужем были натянутыми из-за ее бесплодия и земель, по поводу которых у них постоянно вспыхивали скандалы.

Компьень не баловал развлечениями. Одно из них – стравливать диких зверей. В специальных загонах и ямах сидели медведи и кабаны, и знать развлекалась, глядя, как звери бросаются друг на друга – перегрызая горло, вспарывая брюхо, разрывая на части. Заключались сделки. Проигравший, вне себя от негодования, порой бросался в драку, уверяя, что были нарушены какие-то правила. Зрители, наглядевшись на зверей, теперь уже наблюдали за двумя дерущимися сеньорами, гадая, произойдет ли из-за этой стычки вражда двух семейств – дело обычное в то время.

Изабелле надоело наблюдать, как некий граф и барон награждают друг друга тумаками, и она направилась к лугу, где придворные дамы пили с рыцарями вино, играли в кости и шахматы и слушали новые песенки труверов. Другая группа честила на все лады низшее сословие – одна из повседневных тем. К этой группе и подошла Изабелла, рассчитывая тоже позлословить в адрес горожан и деревенских жителей. На ней блио, туго зашнурованное с обеих сторон, под блио – короткая шелковая туника с рукавами, называемая коттой. Талию обхватывает кожаный пояс.

– Что такое простолюдин? – с гримасой презрения говорила одна из дам. – Существо низшее, жизнь которого не принимается в расчет. Это всего лишь объект извлечения дохода. Его надо душить налогом, чтобы почитал своего господина.

– По-моему, эти сервы и вилланы – самые настоящие наши враги, – вторила ей другая дама. – Грязные, вонючие, оборванные – фи! Подумать только, в соседнем графстве они возымели наглость взяться за оружие! Но теперь не посмеют – граф половину перевешал, а другим перерезал горло.

– Как, всем? – не поверил какой-то рыцарь. – Но ведь там были женщины и дети.

– Хм, подумаешь! Вы говорите так, словно речь идет о людях. Женщинам вспарывали животы, а детей насаживали на копья. Что тут такого, право, не понимаю. Зато теперь эти свиньи утихомирились.

– Но ведь это жестоко, – попробовала возразить еще одна дама. – Женщин, детей… боже мой! И потом, если подумать, они ведь кормят нас.

– Все равно они достойны презрения, – взяла слово Изабелла. – Может быть, по-вашему, во время военных действий войско предпочтет объехать деревню? Я сама видела, как их топчут конями, режут и жгут, причем не только на вражеской земле, где этим врагу наносится ущерб, но даже на своей.

– А на своей-то зачем? – спросил рыцарь.

– Чтобы не мешал господину, когда он возвращается в свой замок с охоты или с войны.

– Их голова глупа, в нее ничему благому не войти, – подал голос священник, непонятно как оказавшийся здесь. – Они никогда не смогут стать свободными, зато часто становятся предателями. Вы читали «Песнь о Жираре Руссильонском?» Так вот, там простолюдин сдает замок Карлу Мартеллу. Вот до чего может дойти это отродье.

Бесстыдное бичевание простого люда, издевательства над ним продолжались. Например, заговорили о том, что лучники – просто трусы, потому что предпочитают воевать с дальнего расстояния. Вообще пехота, городское ополчение – всего лишь сборище остолопов, ничего не стоящая часть войска. Если они мешают проехать рыцарям, те попросту устремляются по их телам, хохоча и не придавая значения крикам о помощи. Кто-то из присутствующих добавил еще, завершая картину:

– А бывает, что дворянин путается со всяком сбродом и превращается в простолюдина. Такому руку противно подать, ибо все, кто соприкасается с чернью, становятся грязными, низшими существами, которых попросту хочется убить.

– И все же здесь что-то не так, – сказал один из придворных. – Все мы испытываем к этим людям из простонародья безграничную ненависть. Но это было бы понятно, будь перед нами мусульманин, существо неверное и грязное, которое надо безжалостно убивать. Однажды, когда мы были на Востоке, мой друг сообщил, что собственноручно зарезал пятьдесят сарацинок, уничтожив этим самым полтысячи магометан. Когда я спросил его, где он нашел эти пять сотен, он ответил, что они мирно спали себе в животах их матерей. Каждая их самка по плодовитости не уступает обыкновенной крысе. Через год на свет появятся пятьдесят маленьких тюрбанов, сыновей Аллаха; на следующий год – еще столько же. И так будет продолжаться, пока их самкам не вспороть живот. А если этого не сделать? Сколько народится воинов-мусульман черед десять, двадцать лет? Около тысячи! А через тридцать? Вдвое больше! И вся эта орда ринется избивать христиан! Быть может, среди убитых окажутся и наши сыновья. И это только пятьдесят самок! Но их десятки, сотни тысяч, и всех их надо беспощадно уничтожать! Иначе не быть христианству. Все кругом затопят голодные, грязные мусульманские орды!

Раздались дружные аплодисменты. Но рассказчик еще не кончил:

– Но наша чернь – той же веры, что и мы все. Такие же христиане. Вся разница в том, что один ест с золотого подноса, а другой – с деревянного; один ходит по персидским и фламандским коврам, другой – по земле.

– Ах, давайте послушаем Бертрана, – воскликнула тут одна из дам, – лучше него никто не скажет, какова чернь.

Трубадур Бертран де Борн, как известно, не скрывал своей ненависти к третьему сословию. Войдя в середину круга с лирой в руках, он уселся на кочке и запел хорошо известную всем сирвенту:

 
Мужики, что злы и грубы, на дворянство точат зубы,
Только нищими мне любы!
Любо видеть мне народ голодающим, раздетым,
Страждущим, не обогретым!
Пусть мне милая солжет, ежели солгал я в этом.
 
 
Нрав свиньи мужик имеет, жить пристойно не умеет,
Если же разбогатеет, то безумствовать начнет.
Чтоб вилланы не жирели, чтоб лишения терпели,
Надобно из года в год всех держать их в черном теле.
 
 
Люд нахальный, нерадивый, подлый, скаредный и лживый,
Вероломный и кичливый!
Кто грехи его сочтет?
Он Адаму подражает,
Пусть Господь их покарает![40]40
  Текст дается в сокращении.


[Закрыть]
 

Едва послышались рукоплескания, к Изабелле, никем не замеченный, подошел молоденький паж, которого она часто видела во дворце.

– Мадам, это вам, – сказал он ей, с поклоном вручая записку.

– Мне? – удивилась Изабелла, разворачивая трубочку пергамента. – Но от кого?

– Меня прислал с этим письмом епископ города Нуайона, где находится сейчас мой господин, – ответил паж и, вновь поклонившись, удалился.

Послание гласило, что епископ приглашает Изабеллу де Вермандуа к себе во дворец по поводу ее приданого, которое хочет прибрать к рукам ее супруг, не имея на то, с точки зрения Церкви, никаких прав. Он, епископ, хочет восстановить справедливость в этом вопросе, который не терпит отлагательства.

– Слава богу, хоть один в целом свете проявляет заботу обо мне, – заметно повеселев, произнесла Изабелла. – Да, но, хоть это совсем рядом, как же я поеду одна? Дороги кишат разбойниками.

Она снова углубилась в чтение письма. Там было приписано, что путь недалекий, всего несколько лье, тем не менее ей выделена охрана из десяти всадников, которые ожидают ее у северных ворот города.

Не раздумывая ни минуты, Изабелла направилась к конюшням, выбрала лошадь и вскоре уже была у ворот. Там ее действительно ожидали всадники – молчаливые, вооруженные. Подъехав к ним, она спросила, те ли это самые, о которых сказано в письме. Ей ответили, что они присланы епископом Нуайона с целью сопровождать графиню к его преосвященству. Кивнув, Изабелла тронула лошадь. Всадники окружили ее, и отряд помчался по дороге, ведущей в Нуайон.

Путь и в самом деле короток. Через некоторое время вдали уже можно было различить высокий шпиль городской Церкви. Но короткий путь иногда таит в себе больше опасностей, чем длинный. Изабелла, поглядывая по сторонам, видела с обеих сторон только лес; справа – гуще, слева – реже. И не знала графиня де Вермандуа, что слева за ней наблюдали болота – глубокие, молчаливые, никогда не выпускающие жертву из своих объятий. Они рядом, всего в двадцати шагах от дороги, и казалось издали, что там просто огромная поляна, на которой почти что ничего не растет…

Вдруг Изабелла смутно ощутила тревогу: всадники неожиданно взяли ее в кольцо. Недоумевая, она глядела на них. В чем дело? Почему они остановились? Что им от нее надо? Ответ не заставил себя долго ждать. Бильжо спрыгнул с коня, подошел к лошади Изабеллы, вытащил меч.

– Слезай, графиня! Приехали.

– Куда?… – растерялась Изабелла, внезапно ощутив страх. – Что за шутки? Чего вам от меня нужно?

– Сейчас ты узнаешь. – И Бильжо ткнул ее мечом в бок.

Она закричала, стала звать на помощь… и тут внезапно поняла, что перед ней вовсе не слуги епископа, а обыкновенные разбойники. Если так, то пусть забирают все что хотят, даже лошадь, только бы отпустили живой… Она торопливо стала снимать с пальцев кольца и перстни, потом потянулась за ожерельем, но Бильжо схватил ее и вышвырнул из седла. Едва она упала, на нее набросились рутьеры и, сорвав все украшения, остриями мечей заставили идти к болоту – пятясь задом, глядя в лицо смерти. А за спиной – другая смерть, куда ужаснее удара меча.

– Что вы делаете?! – кричала она, шаг за шагом отступая от дороги под угрозой стали, упершейся ей в грудь. – Зачем вы меня сюда привели? Что все это значит? Я пожалуюсь епископу!..

– Скоро ты сможешь пожаловаться лишь сатане, который, увы, тебя не простит, – зловеще проговорил Бильжо, заставляя графиню острием меча все дальше уходить от дороги, сокращая последние в ее жизни 20 шагов. – Бог послал нас, чтобы покарать тебя. Ты отправила на костер женщину, которую очень любил мой друг, а Бильжо слишком любит своих друзей, чтобы прощать тем, кто причиняет им зло. Она сгорела на костре, твоя жертва; ей было очень жарко, поверь. Тебе же будет очень холодно, но никто не согреет тебя, и ни один человек больше уже не пострадает от твоих подлостей. Теперь посмотри назад, ибо смерть стоит у тебя за спиной.

Изабелла порывисто обернулась… и все поняла. В страхе уставившись на черную пучину, ожидавшую ее, она инстинктивно отпрянула, но лезвия мечей вонзились ей в спину и заставили сделать последний, двадцатый шаг. Она стала извиваться, ползать на животе, потом на спине, но погружалась все глубже и глубже, пока на поверхности не осталась только ее голова. И тут она закричала, собираясь перед смертью проклясть убийц:

– Будьте же вы!..

И не успела договорить. Слишком долго ждало болото свою добычу. Некогда ему было выслушивать ее прощальную речь. Пузырьки воздуха, мириадами поднявшиеся из глубины, и вслед за этим слой болотной ряски, тотчас окутавшей это место, – вот и все, что осталось от супруги Филиппа Эльзасского Изабеллы де Вермандуа…

– Что она хотела сказать, Бильжо? – спросил Годемар.

Вложив меч в ножны и улыбнувшись, Бильжо ответил:

– Будьте же счастливы!

Рутьеры захохотали и, вскочив на коней, умчались прочь.

Папа Луций, так и не дождавшись Октавиана, приказал учинить расследование по делу пропавшего легата и его охраны. Через несколько дней близ границы с Бургундией нашли кучу обглоданных костей, детали одежды и десять объеденных мышами и муравьями черепов. Здесь же обнаружили остатки большого костра, где тоже нашли чей-то череп. Папа заподозрил недоброе и обрушил громы и молнии на лангрского епископа, потребовав разрешить эту сфинксову загадку. Епископ пообещал, но так и не смог найти преступников. Тогда понтифик обвинил во всем еретиков и пообещал организовать новый крестовый поход на юг. Но неудача прошлого похода, скорее всего, надолго отняла у Церкви энергию к подобным предприятиям. К тому же место легата быстро занял новый член клира, родственник папы по линии его сестры. И Луций махнул рукой на «страну дикарей», как именовал Францию.

Вскоре еще одна новость взбудоражила двор французского короля: таинственным образом исчезла графиня Изабелла де Вермандуа. Стали думать и гадать. Домой во Фландрию уехать не могла, не поставив в известность короля. Родственников поблизости у нее тоже не было, да и не отправилась бы она в гости без охраны. Филипп приказал прочесать окрестности, и вскоре близ дороги, что примыкает к Компьеньским болотам, нашли женскую вуаль, а чуть дальше, прямо у самого болота, – гребенку. Кто-то обронил, что это ее гребень. На него уставились, ожидая разъяснений, но тотчас отвернулись, – вспомнили, что этот виконт был ее любовником. На основании всего этого сделали вывод: бедняжка утопилась. Муж, наверное, довел, став хозяином всех ее земель.

Филипп не мешкая взялся за дело и стал требовать у вдовца, чтобы графство Валуа – приданое Изабеллы – было передано Элеоноре, ее младшей сестре. Эта Элеонора – тоже, кстати, бездетная – уже пять лет четвертым браком была замужем за королевским камерарием[41]41
  Камерарий – заведовал королевским дворцом и личной казной короля. Кроме того, распоряжался кладовой (платьями и провизией).


[Закрыть] графом Матье де Бомоном. Она же приходилась Филиппу троюродной теткой по линии его деда, Людовика.

Граф Фландрский, как легко догадаться, не выразил особого восхищения по этому поводу, и отношения Франции с Фландрией вновь обострились. Филипп пригрозил графу снова двинуть на него войска. А пока король Франции глаз не сводил с континентальных владений Плантагенетов. Ему нужно было сблизиться с Жоффруа (Джеффри), третьим сыном Генриха, но не со вторым, Ричардом: тот владел огромной территорией и пока не собирался выступать против отца. Впрочем, все зависело от того, не сделает ли Генрих роковую ошибку.

И он ее сделал! В сентябре он пригласил к себе в Англию Ричарда и Джона. Джеффри, герцог Бретани, узнав об этом, прямо-таки вскипел. Кто такой Джон? Самый младший. Ему всего-то шестнадцать. Неужели отец хочет поделить свои владения между его братьями? А он? Ему что же, одна Бретань, которая, мимоходом заметим, постоянно бунтует против английского владычества?

Он вызвал к себе своего доверенного человека.

– Немедленно поезжай в Лондон и узнай, зачем отец вызвал к себе моих братьев: Ричарда и Джона. Если он опять собирается меня обойти, ей-богу, я убегу к Филиппу!

И известия пришли. Король предложил старшему сыну Ричарду, своему наследнику, передать Аквитанию младшему брату Джону.

Ричард не поверил своим ушам. Аквитания! Его родина! Он родился в Пуату, вырос здесь и числился официальным преемником герцога Гильома IX по прозвищу Трубадур. И теперь он, законный наследник, должен отдать провинцию этому прыщавому недомерку, этому психопату, которого их отец любил почему-то больше всех! А он сам? Ричард? Останется королем без королевства, как его покойный брат?

И он бежал в свою Аквитанию. А его брат Джеффри, узнав обо всем, потребовал в придачу к своим владениям Анжу и Турень. Получив отказ, бросил всё, примчался к Филиппу и принес ему вассальную присягу. Теперь они союзники. Теперь друг от друга – никуда! И они вместе пойдут войной на Генриха, пусть даже тот и принес оммаж французскому королю.

Филипп тепло принял Джеффри, обещая ему всяческую поддержку и думая о том, что вскоре и Ричард прибежит к нему, негодуя на отца.

С Генрихом остался один Джон. И Филипп с позиции сюзерена, да и вообще руководствуясь правилами законоведения, потребовал у Генриха возвращения приданого сестры Маргариты. Это были три замка в Вексене: Жизор, Нофль и Невшатель. Генрих схватился за голову: потерять Вексен! Но воевать он не хотел и по праву вассала, и потому, что не имел столько сил, сколько Филипп вместе с сыновьями. К тому же одна война уже закончилась весьма плачевно: он потерял старшего сына, которого долго и горько оплакивал.

И Генрих принял решение заключить с Филиппом договор. Где же? У жизорского вяза – традиционного места встречи королей по всем вопросам, касающимся политики. Вяз этот – огромное старое дерево – на границе Нормандии и земель короля. Половина его английская, другая – французская. И там, у вяза Генрих обязался выплачивать бывшей невестке Маргарите пенсию в 2700 фунтов. На какой срок?

– До ее следующего брака, – ответил Генрих, предполагая вскоре выдать ее замуж.

– Меня больше устроит, если она останется вдовой, – улыбаясь, сказал Филипп.

Генрих закусил губу. Сколько трудов будет стоить ему уговорить Капетинга. К тому же это его сестра и распоряжается ею он, а не свекор, вдобавок бывший.

Филипп стал «дожимать» и потребовал вновь принести ему клятву верности за континентальные владения Генриха. Старый король пошел и на это, потом добавил:

– Я хотел бы напомнить, государь, что у вас есть еще сестра Алиса. Что, если нам выдать ее замуж за одного из моих сыновей, а Вексен стал бы ее приданым?…

– Держишься за замки? – грубо оборвал его Филипп. – Боишься потерять? Вот и я не хочу, а потому решать, за кого выходить замуж моим сестрам, – мне, а не королю Англии. Но пусть некоторое время поживет у вас. Я хочу слышать ее мнение о вашей стране. Кстати, кого вы планируете ей в мужья? Надеюсь, не Джона?

– Это будет Ричард. По возрасту они вполне подходят друг другу.

– На том и порешим. Ждите ее к себе в гости.

Встреча закончилась. Вернувшись в Париж, куда двор снова переехал, Филипп велел позвать к себе Адель, или Алису, как ее еще называли.

– Вот что, сестренка, – сказал он ей с глазу на глаз, – тебе предстоит выйти замуж за Ричарда, сына короля Генриха. Что скажешь? По нраву он тебе?

– Ты можешь предложить что-то похожее?

– У Генри есть еще сын, моложе тебя на семь лет.

– Думаю, ты не собираешься укладывать меня в постель с юнцом? А теперь давай начистоту. Что ты задумал? Почему решил выдать меня за этого Ричарда?

– Он уже не любит своего отца. Ты сделаешь их врагами вдвойне, и эта свадьба никогда не состоится. Это то, что мне нужно, Адель.

– Не состоится? – переспросила сестра, удивленно вскинув брови. – Но почему, Филипп? Объясни, я ничего не понимаю.

– Я тебя очень люблю, сестренка, а потому буду говорить с тобой прямо.

– Согласна, я ведь тоже тебя люблю. Какие между нами могут быть секреты? А теперь говори, чего ты хочешь?

– Чтобы ты стала любовницей короля.

– Которого?

– Того, который стар.

– Значит, Генриха Плантагенета, – протянула Адель, недобро усмехнувшись. – Незавидную же роль ты мне отвел, братец. Можешь не объяснять, я и сама уже догадалась о твоей затее.

– Мне, право, жаль, Адель, ведь Ричард нравится тебе…

– Да? Кто это тебе сказал?

– Ты сама. Вернее, твое поведение с ним, твои глаза.

– Да, он и вправду нравится мне, Филипп. И он, конечно же, узнает о любовной связи нареченной невесты со своим отцом.

– Инициатором должен быть Генрих, а не ты. Ты – всего лишь жертва насилия, неуёмной похоти старого самца.

– Стало быть, я должна его очаровать? – игриво улыбнулась принцесса.

– Во всяком случае, сделать это не напоказ.

– Что же дальше? Я должна буду пожаловаться своему жениху?

– Я дам тебе верных людей. Они и донесут Ричарду об этой связи. Причем сделают это так, что отец уже не отвертится, вздумав заверить сына, будто это ты совратила его.

– Неплохо придумано. Что потом?

– Вдвоем с Ричардом мы разобьем Генриха, отнимем у него всё. Он забудет, что был когда-то графом Анжу, Мэна и Турени. Его пристанищем станет Англия, откуда он уже не высунет носа.

– А его сын Джеффри?

– У него Бретань. Захочет – кину ему еще кусок.

– А Ричард?

– Уберется к себе в Аквитанию. Впрочем, ненадолго. Я постараюсь добраться и до него, как советовал мне отец. Вот и нет державы Плантагенетов во Франции, кроме нескольких жалких кусочков земли.

– А я, Филипп? Что будет со мной?

– Сыграешь свою роль – возвращайся обратно. Ричарду, после всего, что ему расскажут, ты будешь уже не нужна.

– А ведь он тоже посматривает на меня с вожделением. Что, если его не тронут мои постельные цены с его отцом?

– Все зависит от тебя. Сделай так, чтобы он тебя возненавидел. У тебя это получится. Можешь, например, сказать при всех: «И после этого тебе, его сыну, не стыдно брать меня в жены?» Но, полагаю, до этого не дойдет.

– Я все поняла, Филипп, – поднялась с места Адель – красивая, статная, высокого роста. – Это нужно тебе, значит, это нужно Франции. Я сделаю так, как ты велишь. И потом, – весело добавила она, – я всего лишь подданная короля и обязана исполнять любые его приказы.

Филипп крепко поцеловал сестру.

А бедная Алиенора Аквитанская томилась в тюрьме Солсбери, узнавала о битвах ее сыновей с Генрихом и вспоминала своих трубадуров. Ее любимец Бернар де Вентадорн ушел в монастырь, а ее двор кривляк, шутов, подлиз и трубадуров, вместе со всей куртуазностью[42]42
  Куртуазный – значит учтивый, рыцарский, любезный. Любезно говорить с дамами о любви. Быть куртуазным – иметь полное представление об этикете, блистать умом, нравиться дамам.


[Закрыть], пасторалями и рыцарскими романами, из Пуату перебрался в Шампань и Фландрию. Впрочем, ей было уже не до этого: она следила за борьбой сыновей с отцом и мечтала, чтобы победил ее самый любимый сын – Ричард.