Текст книги "Владимир Высоцкий"

Автор книги: Владимир Высоцкий

* * *

 
Наши помехи эпохе под стать,
Все наши страхи причинны.
Очень собаки нам стали мешать —
Эти бездомные псины.
 
 
Бред, говоришь… Но – судить потерпи, —
Не обойдешься без бредней.
Что говорить – на надежной цепи
Пес несравненно безвредней.
 
 
Право, с ума посходили не все —
Это не бредни, не басни:
Если хороший ошейник на псе —
Это и псу безопасней.
 
 
Едешь хозяином ты вдоль земли —
Скажем, в Великие Луки, —
А под колеса снуют кобели,
И попадаются суки.
 
 
Их на дороге размазавши в слизь.
Что вы за чушь создадите?
Вы поощряете сюрреализм.
Милый товарищ водитель.
 
 
Дрожь проберет от такого пятна!
Дворников следом когорты
Будут весь день соскребать с полотна
Мрачные те натюрморты.
 
 
Пса без намордника чуть раздразни —
Он только челюстью лязгни! —
Вот и кончай свои грешные дни
В приступе водобоязни.
 
 
Не напасутся и тоненьких свеч
За упокой наши дьяки…
Все же намордник – прекрасная вещь. —
Ежели он на собаке!
 
 
Мы и собаки – легли на весы!
Всем нам спокойствия нету,
Если бездомные шалые псы
Бродят свободно по свету.
 
 
И кругозор крайне узок у вас.
Если вас цирк не пленяет, —
Пляшут собачки под музыку вальс —
Прямо слеза прошибает!
 
 
Или – ступают, вселяя испуг.
Страшные пасти раззявив, —
Будто у них даже больше заслуг,
Нежели чем у хозяев.
 
 
Этих собак не заманишь во двор —
Им отдохнуть бы, поспать бы, —
Стыд просто им и семейный позор —
Эти собачие свадьбы.
 
 
Или – на выставке псы, например,
Даже хватают медали, —
Пусть не за доблесть, а за экстерьер,
Но награждают – беда ли?
 
 
Эти хозяева славно живут,
Не получая получку, —
Слышал, огромные деньги гребут
За… извините – за случку.
 
 
Значит, к чему это я говорю, —
Что мне, седому, неймется?
Очень я, граждане, благодарю
Всех, кто решили бороться!
 
 
Вон, притаившись в ночные часы.
Из подворотен укромных
Лают в свое удовольствие псы —
Не приручить их, никчемных.
 
 
Надо с бездомностью этой кончать,
С неприручённостыо – тоже.
Слава же собаколовам! Качать!..
Боже! Прости меня, боже!..
 
 
Некуда деться бездомному псу?
Места не хватит собакам?..
Это – при том, что мы строим вовсю,
С невероятным размахом?!
 

1976

Две судьбы

 
Жил я славно в первой трети
Двадцать лет на белом свете —
по учению,
Жил безбедно и при деле,
Плыл, куда глаза глядели, —
по течению.
 
 
Заскрипит ли в повороте.
Затрещит в водовороте —
я не слушаю.
То разуюсь, то обуюсь,
На себя в воде любуюсь —
брагу кушаю.
 
 
И пока я наслаждался,
Пал туман и оказался
в гиблом месте я, —
И огромная старуха
Хохотнула прямо в ухо,
злая бестия.
 
 
Я кричу, – не слышу крика,
Не вяжу от страха лыка,
вижу плохо я.
На ветру меня качает…
«Кто здесь?» Слышу – отвечает:
«Я, Нелегкая!
 
 
Брось креститься, причитая, —
Не спасет тебя святая
Богородица:
Кто рули да весла бросит,
Тех Нелегкая заносит —
так уж водится!»
 
 
И с одышкой, ожиреньем
Ломит, тварь, по пням, кореньям
тяжкой поступью.
Я впотьмах ищу дорогу.
Но уж брагу понемногу —
только по сту пью.
 
 
Вдруг навстречу мне– живая
Колченогая Кривая —
морда хитрая:
«Не горюй, – кричит, —
болезный.
Горемыка мой нетрезвый, —
слезы вытру я!»
 
 
Взвыл я, ворот разрывая:
«Вывози меня, Кривая, —
я на привязи!
Мне плевать, что кривобока,
Криворука, кривоока, —
только вывези!»
 
 
Влез на горб к ней с перепугу, —
Но Кривая шла по кругу —
ноги разные.
Падал я и полз на брюхе —
И хихикали старухи
безобразные.
 
 
Не до жиру – быть бы живым, —
Много горя над обрывом,
а в обрыве – зла.
«Слышь, Кривая, четверть ставлю —
Кривизну твою исправлю,
раз не вывезла!
 
 
Ты, Нелегкая, маманя!
Хочешь истины в стакане —
на лечение?
Тяжело же столько весить,
А хлебнешь стаканов десять —
облегчение!»
 
 
И припали две старухи
Ко бутыли медовухи —
пьянь с ханыгою, —
Я пока за кочки прячусь.
К бережку тихонько пячусь —
с кручи прыгаю.
 
 
Огляделся – лодка рядом, —
А за мною по корягам,
дико охая,
Припустились, подвывая.
Две судьбы мои —
Кривая да Нелегкая.
 
 
Греб до умопомраченья,
Правил против ли теченья,
на стремнину ли, —
А Нелегкая с Кривою
От досады, с перепою
там и сгинули!
 

1976

Песня о судьбе

 
Куда ни втисну душу я, куда себя ни дену,
За мною пес – Судьба моя, беспомощна, больна,
Я гнал ее каменьями, но жмется пес к колену —
Глядит, глаза навыкате, и с языка – слюна.
 
 
Морока мне с нею —
Я оком грустнею,
Я ликом тускнею
И чревом урчу,
Нутром коченею,
А горлом немею, —
И жить не умею,
И петь не хочу!
 
 
Должно быть, старею, —
Пойти к палачу…
Пусть вздернет на рею,
А я заплачу.
 
 
Я зарекался столько раз, что на Судьбу я плюну,
Но жаль ее, голодную, – ласкается, дрожит, —
Я стал тогда из жалости подкармливать Фортуну —
Она, когда насытится, всегда подолгу спит.
 
 
Тогда я гуляю,
Петляю, вихляю,
Я ваньку валяю
И небо копчу.
Но пса охраняю,
Сам вою, сам лаю
О чем пожелаю,
Когда захочу.
 
 
Нет, не постарею —
Пойду к палачу, —
Пусть вздернет скорее,
А я приплачу.
 
 
Бывают дни, я голову в такое пекло всуну,
Что и Судьба попятится, испуганна, бледна, —
Я как-то влил стакан вина для храбрости
в Фортуну —
С тех пор ни дня без стакана, еще ворчит она:
 
 
Закуски – ни корки!
Мол, я бы в Нью-Йорке
Ходила бы в норке.
Носила б парчу!..
Я ноги – в опорки,
Судьбу – на закорки, —
И в гору и с горки
Пьянчугу влачу.
 
 
Когда постарею.
Пойду к палачу, —
Пусть вздернет на рею,
А я заплачу.
 
 
Однажды пере-перелил Судьбе я ненароком —
Пошла, родимая, вразнос и изменила лик, —
Хамила, безобразила и обернулась Роком, —
И, сзади прыгнув на меня, схватила за кадык.
 
 
Мне тяжко под нею,
Гляди – я синею,
Уже сатанею,
Кричу на бегу:
 
 
«Не надо за шею!
Не надо за шею!
Не надо за шею —
Я петь не смогу!»
 
 
Судьбу, коль сумею,
Снесу к палачу, —
Пусть вздернет на рею,
А я заплачу!
 

<1976>

Мореплаватель-одиночка

 
Вот послал Господь родителям сыночка:
Люльку в лодку переделать велел, —
Мореплаватель родился одиночка —
Сам укачивал себя, сам болел…
 
 
Не по году он мужал – по денечку.
И уже из колыбели дерзал:
К мореплаванью готовясь в одиночку,
Из пеленок паруса вырезал.
 
 
…Прямо по носу – глядите! – то ли бочка.
То ли яхта, то ли плот, то ли – нет:
Мореплаватель, простите, одиночка
Посылает нам мудреный привет!
 
 
Ой, ребята, не к добру проволочка!
Сплюньте трижды все, кто на корабле:
Мореплаватель на море одиночка —
Вроде черного кота на земле!
 
 
«Вы откуда – отвечайте нам, и точка, —
Не могли же вы свалиться с небес?!
Мы читали, что какой-то одиночка
В треугольнике Бермудском исчез…»
 
 
«Это утка, это бред – все до строчки! —
И простите, если резок и груб, —
Я там плавал, извините, в одиночку:
Он совсем не треугольник, а – куб!
 
 
Были бедствия – посуда на кусочки!
Била Бетси – ураган – все подряд, —
Мореплаватели нынче – одиночки —
Из летающих тарелок едят!..»
 
 
Вот добавил он в планктон кипяточку…
Как орудует: хоть мал, да удал!
Глядь – и ест деликатесы в одиночку, —
А из нас – таких никто не едал.
 
 
И поведал он, что пьет он по глоточку,
Чтоб ни капле не пропасть в бороде, —
Мореплаватель, простите, в одиночку
Философию развел на воде.
 
 
«Не искусственную ли оболочку
Вы вокруг себя, мой друг, возвели?
Мореплаванью, простите, в одиночку
Наше общество предпочли?»
 
 
Он ответил: «Вы попали прямо в точку!
Жаль, на суше не пожать вам руки:
В море плавая подолгу в одиночку,
Я по вас затосковал, моряки!»
 
 
Мы, услыша что-нибудь, сразу – в строчку,
Мы, завидя что-нибудь, – в негатив!
Мореплавателя сняли, одиночку,
В фотографию его превратив.
 
 
Ах, побольше б нам немного юморочку! —
Поскучнели, отрешась от земли, —
Мореплавателя – брата – одиночку
Мы хотя бы как смогли развлекли!
 
 
Так поменьше им преград, и отсрочек,
И задорин на пути, и сучков!
Жаль, что редко их встречаешь – одиночек, —
Славных малых и таких чудаков!
 

1976

Про глупцов

 
Этот шум – не начало конца,
Не повторная гибель Помпеи —
Спор вели три великих глупца:
Кто из них, из великих, глупее.
 
 
Первый выл: «Я физически глуп, —
Руки вздел, словно вылез на клирос. —
У меня даже мудрости зуб,
Невзирая на возраст, не вырос!»
 
 
Но не приняли это в расчет —
Даже умному эдак негоже:
«Ах, подумаешь, зуб не растет!
Так другое растет – ну и что же?..»
 
 
К синяку прижимая пятак.
Встрял второй: «Полно вам, загалдели!
Я – способен все видеть не так.
Как оно существует на деле!»
 
 
«Эх, нашел чем хвалиться, простак, —
Недостатком всего поколенья!..
И к тому же все видеть не так —
Доказательство слабого зренья!»
 
 
Третий был непреклонен и груб.
Рвал лицо на себе, лез из платья:
«Я – единственный подлинно глуп, —
Ни про что не имею понятья».
 
 
Долго спорили – дни, месяца, —
Но у всех аргументы убоги…
И пошли три великих глупца
Глупым шагом по глупой дороге.
 
 
Вот и берег – дороге конец.
Откатив на обочину бочку,
В ней сидел величайший мудрец, —
Мудрецам хорошо в одиночку.
 
 
Молвил он подступившим к нему:
Дескать, знаю – зачем, кто такие, —
Одного только я не пойму —
Для чего это вам, дорогие!
 
 
Или, может, вам нечего есть,
Или – мало друг дружку побили?
Не кажитесь глупее, чем есть, —
Оставайтесь такими, как были.
 
 
Стоит только не спорить о том,
Кто главней, – уживетесь отлично, —
Покуражьтесь еще, а потом —
Так и быть – приходите вторично!..
 
 
Он залез в свою бочку с торца —
Жутко умный, седой и лохматый…
И ушли три великих глупца —
Глупый, глупенький и глуповатый.
 
 
Удаляясь, ворчали в сердцах:
«Стар мудрец – никакого сомненья!
Мир стоит на великих глупцах, —
Зря не выказал старый почтенья!»
 
 
Потревожат вторично его —
Темной ночью попросят: «Вылазьте!»
Все бы это еще ничего,
Но глупцы – состояли при власти…
 
 
И у сказки бывает конец:
Больше нет на обочине бочки —
В «одиночку» отправлен мудрец.
Хорошо ли ему в «одиночке»?
 

1977

Притча о правде и лжи

Булату Окуджаве

 
Нежная Правда в красивых одеждах ходила,
Принарядившись для сирых, блаженных, калек, —
Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:
Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.
 
 
И легковерная Правда спокойно уснула,
Слюни пустила и разулыбалась во сне, —
Грубая Ложь на себя одеяло стянула.
В Правду впилась – и осталась довольна вполне.
 
 
И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:
Баба как баба, и что ее ради радеть?! —
Разницы нет никакой между Правдой и Ложью, —
Если, конечно, и ту и другую раздеть.
 
 
Выплела ловко из кос золотистые ленты
И прихватила одежды, примерив на глаз;
Деньги взяла, и часы, и еще документы, —
Сплюнула, грязно ругнулась – и вон подалась.
 
 
Только к утру обнаружила Правда пропажу —
И подивилась, себя оглядев делово:
Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу,
Вымазал чистую Правду, а так – ничего.
 
 
Правда смеялась, когда в нее камни бросали:
«Ложь это все, и на Лжи одеянье мое…»
Двое блаженных калек протокол составляли
И обзывали дурными словами ее.
 
 
Стервой ругали ее, и похуже чем стервой.
Мазали глиной, спустили дворового пса…
«Духу чтоб не было, – на километр сто первый
Выселить, выслать за двадцать четыре часа!»
 
 
Тот протокол заключался обидной тирадой
(Кстати, навесили Правде чужие дела):
Дескать, какая-то мразь называется Правдой,
Ну а сама – пропилась, проспалась догола.
 
 
Чистая Правда божилась, клялась и рыдала,
Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, —
Грязная Ложь чистокровную лошадь украла —
И ускакала на длинных и тонких ногах.
 
 
Некий чудак и поныне за Правду воюет, —
Правда, в речах его правды – на ломаный грош:
«Чистая Правда со временем восторжествует!..»
Если проделает то же, что явная Ложь!
 
 
Часто, разлив по сто семьдесят граммов на брата.
Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь.
Могут раздеть – это чистая правда, ребята, —
Глядь – а штаны твои носит коварная Ложь.
Глядь – на часы твои смотрит коварная Ложь.
Глядь – а конем твоим правит коварная Ложь.
 

1977

Про речку Вачу
и попутчицу Валю

 
Под собою ног не чую —
И качается земля…
Третий месяц я бичую,
Так как списан подчистую
С китобоя-корабля.
 
 
Ну а так как я бичую,
Беспартийный, не еврей, —
Я на лестницах ночую.
Где тепло от батарей.
 
 
Это жизнь! Живи и грейся —
Хрен вам, пуля и петля!
Пью, бывает, хочь залейся:
Кореша приходят с рейса —
И гуляют «от рубля»!
 
 
Руль – не деньги, руль – бумажка,
Экономить – тяжкий грех.
Ах, душа моя тельняшка —
В сорок полос, семь прорех!
 
 
Но послал Господь удачу —
Заработал свечку он! —
Увидав, как горько плачу,
Он сказал: «Валяй на Вачу!
Торопись, пока сезон!»
 
 
Что такое эта Вача—
Разузнал я у бича, —
Он на Вачу ехал плача —
Возвращался хохоча.
 
 
Вача – это речка с мелью
Во глубине сибирских руд,
Вача – это дом с постелью,
Там стараются артелью, —
Много золота берут!
 
 
Как вербованный ишачу —
Не ханыжу, не «торчу»…
Взял билет – лечу на Вачу,
Прилечу – похохочу!
 
 
Нету золота богаче —
Люди знают, им видней!
В общем, так или иначе,
Заработал я на Ваче
Сто семнадцать трудодней.
 
 
Подсчитали, отобрали —
За еду, туда-сюда, —
Но четыре тыщи дали
Под расчет – вот это да!
 
 
Рассовал я их в карманы,
Где и руль не ночевал,
И уехал в жарки страны.
Где кафе да рестораны —
Позабыть, как бичевал.
 
 
Выпью – там такая чача! —
За советчика бича:
Я на Вачу ехал плача —
Возвращаюсь хохоча!
 
 
…Проводник в преддверье пьянки
Извертелся на пупе.
То же и официантки,
А на первом полустанке
Села женщина в купе.
 
 
Может, вам она – как кляча,
Мне – так просто в самый раз!
Я на Вачу ехал плача —
Возвращаюсь веселясь!
 
 
То да сё, да трали-вали, —
Как узнала про рубли…
Слово по слову, у Вали
Сотни по столу шныряли —
С Валей вместе и сошли.
 
 
С нею вышла незадача, —
Я и это залечу!
Я на Вачу ехал плача.
Возвращаюсь – хохочу!..
 
 
Суток пять – как просквозило, —
Море вот оно – стоит.
У меня что было – сплыло, —
Проводник воротит рыло
И за водкой не бежит.
 
 
Руль последний в Сочи трачу—
Телеграмму накатал:
Шлите денег – отбатрачу,
Я их все прохохотал.
 
 
Где вы, где вы, рассыпные, —
Хоть ругайся, хоть кричи!
Снова ваш я, дорогие, —
Магаданские, родные,
Незабвенные бичи!
 
 
Мимо носа носят чачу,
Мимо рота – алычу…
Я на Вачу еду, плачу,
Над собою хохочу!
 

1977

Письмо в редакцию
телевизионной передачи
«Очевидное – невероятное»
из сумасшедшего дома —
с Канатчиковой дачи

 
Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача,
Вся Канатчикова дача
К телевизору рвалась, —
Вместо чтоб поесть, помыться.
Уколоться и забыться.
Вся безумная больница
У экрана собралась.
 
 
Говорил, ломая руки,
Краснобай и баламут
Про бессилие науки
Перед тайною Бермуд, —
Все мозги разбил на части,
Все извилины заплел —
И канатчиковы власти
Колют нам второй укол.
 
 
Уважаемый редактор!
Может, лучше – про реактор?
Про любимый лунный трактор?!
Ведь нельзя же! – год подряд:
То тарелками пугают —
Дескать, подлые, летают;
То у вас собаки лают,
То руины – говорят!
 
 
Мы кой в чем поднаторели:
Мы тарелки бьем весь год —
Мы на них собаку съели, —
Если повар нам не врет.
А медикаментов груды —
В унитаз, кто не дурак.
Это жизнь! И вдруг – Бермуды!
Вот те раз! Нельзя же так!
 
 
Мы не сделали скандала —
Нам вождя недоставало:
Настоящих буйных мало —
Вот и нету вожаков.
Но на происки и бредни
Сети есть у нас и бредни —
Не испортят нам обедни
Злые происки врагов!
 
 
Это их худые черти
Бермутят воду во пруду,
Это все придумал Черчилль
В восемнадцатом году!
Мы про взрывы, про пожары
Сочиняли ноту ТАСС…
Тут примчались санитары —
Зафиксировали нас.
 
 
Тех, кто был особо боек.
Прикрутили к спинкам коек —
Бился в пене параноик
Как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы,
Иноверы, изуверцы!
Нам бермуторно на сердце
И бермутно на душе!»
 
 
Сорок душ посменно воют —
Раскалились добела, —
Во как сильно беспокоют
Треугольные дела!
Все почти с ума свихнулись —
Даже кто безумен был, —
И тогда главврач Маргулис
Телевизор запретил.
 
 
Вон он, змей, в окне маячит —
За спиною штепсель прячет, —
Подал знак кому-то – значит,
Фельдшер вырвет провода.
Нам осталось уколоться —
И упасть на дно колодца,
И пропасть на дне колодца,
Как в Бермудах, навсегда.
 
 
Ну а завтра спросят дети,
Навещая нас с утра:
«Папы, что сказали эти
Кандидаты в доктора?»
Мы откроем нашим чадам
Правду – им не все равно:
«Удивительное рядом —
Но оно запрещено!»
 
 
Вон дантист-надомник Рудик —
У него приемник «грундиг», —
Он его ночами крутит —
Ловит, контра, ФРГ.
Он там был купцом по шмуткам —
И подвинулся рассудком, —
К нам попал в волненье жутком
С номерочком на ноге.
 
 
Прибежал, взволнован крайне, —
Сообщеньем нас потряс.
Будто – наш научный лайнер
В треугольнике погряз:
Сгинул, топливо истратив,
Весь распался на куски, —
Двух безумных наших братьев
Подобрали рыбаки.
 
 
Те, кто выжил в катаклизме.
Пребывают в пессимизме, —
Их вчера в стеклянной призме
К нам в больницу привезли —
И один из них, механик.
Рассказал, сбежав от нянек,
Что Бермудский многогранник —
Незакрытый пуп Земли.
 
 
«Что там было? Как ты спасся?» —
Каждый лез и приставал, —
Но механик только трясся
И чинарики стрелял.
Он то плакал, то смеялся.
То щетинился как еж, —
Он над нами издевался, —
Сумасшедший – что возьмешь!
 
 
Взвился бывший алкоголик,
Матерщинник и крамольник:
«Надо выпить треугольник!
На троих его! Даешь!»
Разошелся – так и сыпит:
«Треугольник будет выпит! —
Будь он параллелепипед.
Будь он круг, едрена вошь!»
 
 
Больно бьют по нашим душам
«Голоса» за тыщи миль, —
Зря «Америку» не глушим,
Зря не давим «Израиль»:
Всей своей враждебной сутью
Подрывают и вредят —
Кормят, поят нас бермутью
Про таинственный квадрат!
 
 
Лектора из передачи!
Те, кто так или иначе
Говорят про неудачи
И нервируют народ!
Нас берите, обреченных, —
Треугольник вас, ученых.
Превратит в умалишенных.
Ну а нас – наоборот.
 
 
Пусть – безумная идея, —
Не решайте сгоряча.
Отвечайте нам скорее
Через доку главврача!
С уваженьем… Дата. Подпись,
Отвечайте нам – а то.
Если вы не отзоветесь.
Мы напишем… в «Спортлото»!
 

1977

* * *

 
Мне судьба – до последней черты, до креста
Спорить до хрипоты (а за ней – немота).
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что – не то это вовсе, не тот и не та!
Что – лабазники врут про ошибки Христа,
Что – пока еще в грунт не влежалась плита, —
Триста лет под татарами – жизнь еще та:
Маета трехсотлетняя и нищета.
Но под властью татар жил Иван Калита,
И уж был не один, кто один против ста.
<Пот> намерений добрых и бунтов тщета.
Пугачевщина, кровь и опять – нищета…
Пусть не враз, пусть сперва не поймут
ни черта,—
Повторю даже в образе злого шута, —
Но не стоит предмет, да и тема не та, —
Суета всех сует – все равно суета.
 
 
Только чашу испить – не успеть на бегу.
Даже если разлить – все равно не смогу:
Или выплеснуть в наглую рожу врагу —
Не ломаюсь, не лгу – все равно не могу!
На вертящемся гладком и скользком кругу
Равновесье держу, изгибаюсь в дугу!
Что же с чашею делать?! Разбить – не могу!
Потерплю – и достойного подстерегу:
Передам – и не надо держаться в кругу
И в кромешную тьму, и в неясную згу, —
Другу передоверивши чашу, сбегу!
Смог ли он ее выпить – узнать не смогу.
Я с сошедшими с круга пасусь на лугу,
Я о чаше невыпитой здесь ни гугу —
Никому не скажу, при себе сберегу, —
А сказать – и затопчут меня на лугу.
 
 
Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу!
Может, кто-то когда-то поставит свечу
Мне за голый мой нерв, на котором кричу,
И веселый манер, на котором шучу…
Даже если сулят золотую парчу
Или порчу грозят напустить – не хочу, —
На ослабленном нерве я не зазвучу —
Я уж свой подтяну, подновлю, подвинчу!
Лучше я загуляю, запью, заторчу.
Все, что ночью кропаю, – в чаду растопчу,
Лучше голову песне своей откручу —
Но не буду скользить, словно пыль по лучу!
…Если все-таки чашу испить мне судьба,
Если музыка с песней не слишком груба,
Если вдруг докажу, даже с пеной у рта, —
Я умру и скажу, что не всё суета!
 

1978

Из детства

Аркадию Вайнеру

 
Ах, черная икорочка
Да едкая махорочка!..
А помнишь – кепка, челочка
Да кабаки до трех?..
А чёрненькая Норочка
С подъезда пять – айсорочка?
Глядишь – всего пятерочка,
А вдоль и поперек…
 
 
А вся братва одесская…
Два тридцать – время детское.
Куда, ребята, деться, а?
К цыганам в «поплавок»!
Пойдемте с нами, Верочка!..
Цыганская венгерочка!
Пригладь виски, Валерочка,
Да чуть примни сапог!..
 
 
А помнишь – вечериночки
У Солиной Мариночки,
Две бывших балериночки
В гостях у пацанов?..
Сплошная безотцовщина:
Война, да и ежовщина, —
А значит – поножовщина,
И годы – до обнов…
 
 
На всех клифты казенные —
И флотские, и зонные, —
И братья заблатненные
Имеются у всех.
Потом отцы появятся,
Да очень не понравятся, —
Кой с кем, конечно, справятся,
И то – от сих до сех…
 
 
Дворы полны – ну надо же! —
Танго хватает за души, —
Хоть этому, да рады же.
Да вот еще – нагул.
С Малюшенки – богатые,
Там – пшанцири «подснятые»,
Там и червонцы мятые,
Там Клещ меня пырнул…
 
 
А у Толяна Рваного
Братан пришел с «Желанного» —
И жить задумал наново,
А был хитер и смел, —
Да хоть и в этом возрасте,
А были позанозистей, —
Помыкался он в гордости —
И снова загремел…
 
 
А всё же брали «соточку»
И бацали чечеточку, —
А ночью взял обмоточку—
И чтой-то завернул…
У матери бессонница —
Все сутки книзу клонится.
Спи! Вдруг чего обломится, —
Небось – не в Барнаул…
 

1978

* * *

Другу моему Михаилу Шемякину

 
Открытые двери
Больниц, жандармерий —
Предельно натянута нить. —
Французские бесы —
Большие балбесы.
Но тоже умеют кружить.
 
 
Я где-то точно – наследил, —
Последствия предвижу:
Меня сегодня бес водил
По городу Парижу,
Канючил: «Выпей-ка бокал!
Послушай-ка гитары!» —
Таскал по русским кабакам,
Где – венгры да болгары.
Я рвался на природу, в лес,
Хотел в траву и в воду, —
Но это был – французский бес:
Он не любил природу.
Мы – как сбежали из тюрьмы, —
Веди куда угодно, —
Пьянели и трезвели мы
Всегда поочередно.
И бес водил, и пели мы,
И плакали свободно.
 
 
А друг мой – гений всех времен.
Безумец и повеса, —
Когда бывал в сознанье он —
Седлал хромого беса.
Трезвея, он вставал под душ,
Изничтожая вялость, —
И бесу наших русских душ
Сгубить не удавалось.
А то, что друг мой сотворил, —
От бога, не от беса, —
Он крупного помола был,
Крутого был замеса.
Его снутри не провернешь
Ни острым, ни тяжелым,
Хотя он огорожен сплошь
Враждебным частоколом.
 
 
Пить – наши пьяные умы
Считали делом кровным, —
Чего наговорили мы
И правым и виновным!
Нить порвалась – и понеслась, —
Спасайте наши шкуры!
Больницы плакали по нас,
А также префектуры.
Мы лезли к бесу в кабалу,
С гранатами – под танки, —
Блестели слезы на полу,
А в них тускнели франки.
Цыгане пели нам про шаль
И скрипками качали —
Вливали в нас тоску-печаль, —
По горло в нас печали.
 
 
Уж влага из ушей лилась —
Все чушь, глупее чуши, —
Но скрипки снова эту мразь
Заталкивали в души.
Армян в браслетах и серьгах
Икрой кормили где-то,
А друг мой в черных сапогах—
Стрелял из пистолета.
Набрякли жилы, и в крови
Образовались сгустки, —
И бес, сидевший визави,
Хихикал по-французски.
Всё в этой жизни – суета, —
Плевать на префектуры!
Мой друг подписывал счета
И раздавал купюры.
 
 
Распахнуты двери
Больниц, жандармерий —
Предельно натянута нить, —
Французские бесы —
Такие балбесы! —
Но тоже умеют кружить.
 

1978