Текст книги "Владимир Высоцкий"

Автор книги: Владимир Высоцкий

I. Инструкция перед поездкой
за рубеж, или полчаса в месткоме

 
Я вчера закончил ковку,
Я два плана залудил, —
И в загранкомандировку
От завода угодил.
 
 
Копоть, сажу смыл под душем,
Съел холодного язя, —
И инструктора послушал —
Что там можно, что нельзя.
 
 
Там у них пока что лучше
бытово, —
Так чтоб я не отчубучил
не того,
Он мне дал прочесть брошюру —
как наказ,
Чтоб не вздумал жить там сдуру
как у нас.
 
 
Говорил со мной как с братом
Про коварный зарубеж,
Про поездку к демократам
В польский город Будапешт:
 
 
«Там у них уклад особый —
Нам так сразу не понять, —
Ты уж их, браток, попробуй
Хоть немного уважать.
 
 
Будут с водкою дебаты —
отвечай:
«…Нет, ребяты-демократы, —
только чай!»
От подарков их сурово
отвернись:
«…У самих добра такого —
завались!»
 
 
Он сказал: «Живя в комфорте —
Экономь, но не дури, —
И гляди не выкинь фортель —
С сухомятки не помри!
 
 
В этом чешском Будапеште —
Уж такие времена —
Может, скажут «пейте-ешьте».
Ну а может – ни хрена!»
 
 
Ох, я в Венгрии на рынок
похожу,
На немецких на румынок
погляжу!
Демократки, уверяли
кореша,
Не берут с советских граждан
ни гроша!
 
 
«Буржуазная зараза
Все же ходит по пятам, —
Опасайся пуще глаза
Ты внебрачных связей там:
 
 
Там шпиёнки с крепким телом, —
Ты их в дверь – они в окно!
Говори, что с этим делом
Мы покончили давно.
 
 
Могут действовать они
не прямиком:
Шасть в купе – и притворится
мужиком, —
А сама наложит тола
под корсет…
Проверяй, какого пола
твой сосед!»
 
 
Тут давай его пытать я:
«Опасаюсь – маху дам, —
Как проверить? – лезть под платье —
Так схлопочешь по мордам!»
 
 
Но инструктор – парень дока,
Деловой – попробуй срежь!
И опять пошла морока
Про коварный зарубеж…
 
 
Популярно объясняю для
невежд:
Я к болгарам уезжаю —
в Будапешт.
«Если темы там возникнут —
сразу снять, —
Бить не нужно, а не вникнут —
разъяснять!»
 
 
Я ж по-ихнему – ни слова, —
Ни в дугу и ни в тую!
Молот мне – так я любого
В своего перекую!
 
 
Но ведь я – не агитатор,
Я – потомственный кузнец…
Я к полякам в Улан-Батор
Не поеду наконец!
 
 
Сплю с женой, а мне не спится:
«Дусь, а Дусь!
Может, я без заграницы
обойдусь?
Я ж не ихнего замесу—
я сбегу,
Я на ихнем – ни бельмеса,
ни гуту!»
 
 
Дуся дремлет как ребенок.
Накрутивши бигуди, —
Отвечает мне спросонок:
«Знаешь, Коля, – не зуди!
 
 
Что ты, Коля, больно робок —
Я с тобою разведусь! —
Двадцать лет живем бок о бок —
И все время: «Дуся, Дусь…»
 
 
Обещал, – забыл ты нешто?
ну хорош! —
Что клеенку с Бангладешта
привезешь.
Сбереги там пару рупий —
не бузи, —
Мне хоть чё – хоть чёрта в ступе —
привези!»
 
 
Я уснул, обняв супругу —
Дусю нежную мою, —
Снилось мне, что я кольчугу.
Щит и меч себе кую.
 
 
Там у них другие мерки, —
Не поймешь – съедят живьем, —
И всё снились мне венгерки
С бородами и с ружьем.
 
 
Снились Дусины клеенки
цвета беж
И нахальные шпиёнки
в Бангладеш…
Поживу я – воля божья —
у румын. —
Говорят – они с Поволжья,
как и мы!
 
 
Вот же женские замашки! —
Провожала – стала петь.
Отутюжила рубашки —
Любо-дорого смотреть.
 
 
До свиданья, цех кузнечный,
Аж до гвоздика родной!
До свиданья, план мой встречный.
Перевыполненный мной!
 
 
Пили мы – мне спирт в аорту
проникал, —
Я весь путь к аэропорту
проикал.
К трапу я, а сзади в спину —
будто лай:
«На кого ж ты нас покинул,
Николай!»
 

1974

II. Случай на таможне

 
Над Шере —
метьево
В ноябре
третьего —
Метеоусловия не те, —
Я стою встревоженный,
Бледный, но ухоженный,
На досмотр таможенный, в хвосте.
 
 
Стоял сначала – чтоб не нарываться:
Ведь я спиртного лишку загрузил, —
А впереди шмонали уругвайца.
Который контрабанду провозил.
 
 
Крест на груди в густой шерсти, —
Толпа как хором ахнет:
«За ноги надо потрясти, —
Глядишь – чего и звякнет!»
 
 
И точно: ниже живота —
Смешно, да не до смеха —
Висели два литых креста
Пятнадцатого века.
 
 
Ох, как он сетовал:
Где закон – нету, мол!
Я могу, мол, опоздать на рейс!..
Но Христа распятого
В половине пятого
Не пустили в Буэнос-Айрес.
 
 
Мы все-таки мудреем год от года —
Распятья нам самим теперь нужны, —
Они – богатство нашего народа.
Хотя и – пережиток старины.
 
 
А раньше мы во все края —
И надо и не надо —
Дарили лики, жития,
В окладе, без оклада…
Из пыльных ящиков косясь
Безропотно, устало, —
Искусство древнее от нас,
Бывало, и – сплывало.
 
 
Доктор зуб
высверлил.
Хоть слезу
мистер лил.
Но таможник вынул из дупла,
Чуть поддев лопатою, —
Мраморную статую —
Целенькую, только без весла.
 
 
Общупали заморского барыгу,
Который подозрительно притих, —
И сразу же нашли в кармане фигу,
А в фиге – вместо косточки – триптих.
 
 
«Зачем вам складень, пассажир? —
Купили бы за трешку
В «Березке» русский сувенир —
Гармонь или матрешку!»
 
 
«Мир-дружба! Прекратить огонь!» —
Попер он как на кассу.
Козе – баян, попу – гармонь.
Икона – папуасу!
 
 
Тяжело
с истыми
Контрабан
дистами!
Этот, что статуи был лишен, —
Малый с подковыркою, —
Цыкнул зубом с дыркою.
Сплюнул – и уехал в Вашингтон.
 
 
Как хорошо, что бдительнее стало, —
Таможня ищет ценный капитал —
Чтоб золотинки с нимба не упало,
Чтобы гвоздок с распятья не пропал!
 
 
Таскают – кто иконостас,
Кто крестик, кто иконку, —
И веру в Господа от нас
Увозят потихоньку.
 
 
И на поездки в далеко —
Навек, бесповоротно —
Угодники идут легко,
Пророки – неохотно.
 
 
Реки льют
потные!
Весь я тут,
вот он я —
Слабый для таможни интерес, —
Правда, возле щиколот
Синий крестик выколот, —
Но я скажу, что это – Красный Крест.
 
 
Один мулла триптих запрятал в книги, —
Да, контрабанда – это ремесло!
Я пальцы сжал в кармане в виде фиги —
На всякий случай – чтобы пронесло.
 
 
Арабы нынче – ну и ну! —
Европу поприжали, —
Мы в «шестидневную войну»
Их очень поддержали,
 
 
Они к нам ездят неспроста —
Задумайтесь об этом! —
И возят нашего Христа
На встречу с Магометом.
 
 
…Я пока
здесь еще,
Здесь мое
детище, —
Все мое – и дело, и родня!
Лики – как товарищи —
Смотрят понимающе
С почерневших досок на меня.
 
 
Сейчас, как в вытрезвителе ханыгу,
Разденут – стыд и срам – при всех святых, —
Найдут в мозгу туман, в кармане фигу.
Крест на ноге – и кликнут понятых!
 
 
Я крест сцарапывал, кляня
Судьбу, себя – всё вкупе, —
Но тут вступился за меня
Ответственный по группе.
 
 
Сказал он тихо, делово —
Такого не обшаришь:
Мол, вы не трогайте его,
Мол, кроме водки – ничего, —
Проверенный товарищ!
 

1975

Песня о вольных стрелках

 
Если рыщут за твоею
Непокорной головой.
Чтоб петлей худую шею
Сделать более худой, —
Нет надежнее приюта:
Скройся в лес – не пропадешь, —
Если продан ты кому-то
С потрохами ни за грош.
 
 
Бедняки и бедолаги,
Презирая жизнь слуги,
И бездомные бродяги,
У кого одни долги, —
Все, кто загнан, неприкаян,
В этот вольный лес бегут, —
Потому что здесь хозяин —
Славный парень Робин Гуд!
 
 
Здесь с полслова понимают,
Не боятся острых слов,
Здесь с почетом принимают
Оторви-сорви-голов.
И скрываются до срока
Даже рыцари в лесах:
Кто без страха и упрека —
Тот всегда не при деньгах!
 
 
Знают все оленьи тропы,
Словно линии руки,
В прошлом – слуги и холопы.
Ныне – вольные стрелки.
Здесь того, кто все теряет,
Защитят и сберегут:
По лесной стране гуляет
Славный парень Робин Гуд!
 
 
И живут да поживают
Всем запретам вопреки
И ничуть не унывают
Эти вольные стрелки, —
Спят, укрывшись звездным небом,
Мох под ребра подложив, —
Им какой бы холод ни был —
Жив, и славно, если жив!
 
 
Но вздыхают от разлуки —
Где-то дом и клок земли —
Да поглаживают луки.
Чтоб в бою не подвели, —
И стрелков не сыщешь лучших!..
Что же завтра, где их ждут —
Скажет первый в мире лучник
Славный парень Робин Гуд!
 

1975

Баллада о любви

 
Когда вода Всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов.
Из пены уходящего потока
На сушу тихо выбралась Любовь —
И растворилась в воздухе до срока,
А срока было – сорок сороков…
 
 
И чудаки – еще такие есть —
Вдыхают полной грудью эту смесь,
И ни наград не ждут, ни наказанья,
И, думая, что дышат просто так.
Они внезапно попадают в такт
Такого же – неровного – дыханья.
 
 
Я поля влюбленным постелю —
Пусть поют во сне и наяву!..
Я дышу, и значит – я люблю!
Я люблю, и значит – я живу!
 
 
И много будет странствий и скитаний:
Страна Любви – великая страна!
И с рыцарей своих – для испытаний —
Все строже станет спрашивать она:
Потребует разлук и расстояний,
Лишит покоя, отдыха и сна…
 
 
Но вспять безумцев не поворотить —
Они уже согласны заплатить:
Любой ценой – и жизнью бы рискнули, —
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
Волшебную невидимую нить.
Которую меж ними протянули.
 
 
Я поля влюбленным постелю —
Пусть поют во сне и наяву!..
Я дышу, и значит – я люблю!
Я люблю, и значит – я живу!
 
 
Но многих захлебнувшихся любовью
Не докричишься – сколько ни зови, —
Им счет ведут молва и пустословье,
Но этот счет замешан на крови.
А мы поставим свечи в изголовье
Погибших от невиданной любви…
 
 
И душам их дано бродить в цветах,
Их голосам дано сливаться в такт,
И вечностью дышать в одно дыханье,
И встретиться – со вздохом на устах —
На хрупких переправах и мостах.
На узких перекрестках мирозданья.
 
 
Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых
воскрешал, —
Потому что если не любил —
Значит, и не жил, и не дышал!
 

1975

Песня о двух погибших лебедях

 
Трубят рога: скорей, скорей!
И копошится свита.
Душа у ловчих без затей.
Из жил воловьих свита.
 
 
Ну и забава у людей —
Убить двух белых лебедей!
И стрелы ввысь помчались…
У лучников наметан глаз, —
А эти лебеди как раз
Сегодня повстречались.
 
 
Она жила под солнцем – там,
Где синих звезд без счета,
Куда под силу лебедям
Высокого полета.
 
 
Ты воспари – крыла раскинь —
В густую трепетную синь,
Скользи по божьим склонам, —
В такую высь, куда и впредь
Возможно будет долететь
Лишь ангелам и стонам.
 
 
Но он и там ее настиг —
И счастлив миг единый, —
Но, может, был тот яркий миг
Их песней лебединой…
 
 
Двум белым ангелам сродни,
К земле направились они —
Опасная повадка!
Из-за кустов, как из-за стен,
Следят охотники за тем,
Чтоб счастье было кратко.
 
 
Вот утирают пот со лба
Виновники паденья:
Сбылась последняя мольба —
«Остановись, мгновенье!»
 
 
Так пелся вечный этот стих
В пик лебединой песне их —
Счастливцев одночасья:
Они упали вниз вдвоем,
Так и оставшись на седьмом.
На высшем небе счастья.
 

1975

Разбойничья

 
Как во смутной волости
Лютой, злой губернии
Выпадали молодцу
Всё шипы да тернии.
 
 
Он обиды зачерпнул, зачерпнул
Полные пригоршни.
Ну а горе, что хлебнул, —
Не бывает горше.
 
 
Пей отраву, хочь залейся!
Благо, денег не берут.
Сколь веревочка ни вейся —
Все равно совьешься в кнут!
 
 
Гонит неудачников
По миру с котомкою,
Жизнь текёт меж пальчиков
Паутинкой тонкою.
 
 
А которых повело, повлекло
По лихой дороге —
Тех ветрами сволокло
Прямиком в остроги.
 
 
Тут на милость не надейся —
Стиснуть зубы да терпеть!
Сколь веревочка ни вейся —
Все равно совьешься в плеть!
 
 
Ах, лихая сторона,
Сколь в тебе ни рыскаю —
Лобным местом ты красна
Да веревкой склизкою!
 
 
А повешенным сам дьявол-сатана
Голы пятки лижет.
Смех, досада, мать честна! —
Ни пожить ни выжить!
 
 
Ты не вой, не плачь, а смейся —
Слез-то нынче не простят.
Сколь веревочка ни вейся —
Все равно укоротят!
 
 
Ночью думы муторней.
Плотники не мешкают—
Не успеть к заутрене:
Больно рано вешают.
 
 
Ты об этом не жалей, не жалей, —
Что тебе отсрочка?!
На веревочке твоей
Нет ни узелочка!
 
 
Лучше ляг да обогрейся —
Я, мол, казни не просплю…
Сколь веревочка ни вейся —
А совьешься ты в петлю!
 

1975

I. Ошибка вышла

 
Я был слаб им уязвим,
Дрожал всем существом своим,
Кровоточил своим больным
Истерзанным нутром, —
И, словно в пошлом попурри,
Огромный лоб возник в двери
И озарился изнутри
Здоровым недобром.
 
 
И властно дернулась рука:
«Лежать лицом к стене!» —
И вот мне стали мять бока
На липком топчане.
 
 
А самый главный – сел за стол.
Вздохнул осатанело
И что-то на меня завел.
Похожее на «дело».
 
 
Вот в пальцах цепких и худых
Смешно задергался кадык.
Нажали в пах, потом – под дых,
На печень-бедолагу, —
Когда давили под ребро —
Как ёкало мое нутро!
И кровью харкало перо
В невинную бумагу.
 
 
В полубреду, в полупылу
Разделся донага, —
В углу готовила иглу
Нестарая карга, —
 
 
И от корней волос до пят
По телу ужас плелся:
А вдруг уколом усыпят.
Чтоб сонный раскололся?!
 
 
Он, потрудясь над животом.
Сдавил мне череп, а потом
Предплечье мне стянул жгутом
И крови ток прервал, —
Я, было, взвизгнул, но замолк, —
Сухие губы на замок, —
А он кряхтел, кривился, мок.
Писал и ликовал.
 
 
Он в раж вошел – знакомый раж, —
Но я как заору:
«Чего строчишь? А ну покажь
Секретную муру!..»
 
 
Подручный – бывший психопат —
Вязал мои запястья, —
Тускнели, выложившись в ряд,
Орудия пристрастья.
 
 
Я терт, и бит, и нравом крут.
Могу – вразнос, могу – враскрут, —
Но тут смирят, но тут уймут —
Я никну и скучаю.
Лежу я голый как сокол,
А главный – шмыг да шмыг за стол —
Все что-то пишет в протокол.
Хоть я не отвечаю.
 
 
Нет, надо силы поберечь,
А то уже устал, —
Ведь скоро пятки станут жечь,
Чтоб я захохотал.
 
 
Держусь на нерве, начеку,
Но чувствую отвратно, —
Мне в горло всунули кишку —
Я выплюнул обратно.
 
 
Я взят в тиски, я в клещи взят —
По мне елозят, егозят.
Всё вызнать, выведать хотят.
Всё пробуют на ощупь, —
Тут не пройдут и пять минут.
Как душу вынут, изомнут,
Всю испоганят, изорвут.
Ужмут и прополощут.
 
 
«Дыши, дыши поглубже ртом!
Да выдохни – умрешь!»
«У вас тут выдохни – потом
Навряд ли и вздохнешь!»
 
 
Во весь свой пересохший рот
Я скалюсь: «Ну, порядки!
У вас, ребятки, не пройдет
Играть со мною в прятки!»
 
 
Убрали свет и дали газ,
Доска какая-то зажглась, —
И гноем брызнуло из глаз,
И булькнула трахея.
Он стервенел, входил в экстаз.
Приволокли зачем-то таз…
Я видел это как-то раз —
Фильм в качестве трофея.
 
 
Ко мне заходят со спины
И делают укол…
«Колите, сукины сыны.
Но дайте протокол!»
 
 
Я даже на колени встал,
Я к тазу лбом прижался;
Я требовал и угрожал,
Молил и унижался.
 
 
Но туже затянули жгут,
Вон вижу я – спиртовку жгут,
Все рыжую чертовку ждут
С волосяным кнутом.
Где-где, а тут свое возьмут!
А я гадаю, старый шут:
Когда же раскаленный прут —
Сейчас или потом?
 
 
Шабаш калился и лысел.
Пот лился горячо, —
Раздался звон – и ворон сел
На белое плечо.
 
 
И ворон крикнул: «Nevermore!» —
Проворен он и прыток, —
Напоминает: прямо в морг
Выходит зал для пыток.
 
 
Я слабо подымаю хвост.
Хотя для них я глуп и прост:
«Эй! За пристрастный ваш допрос
Придется отвечать!
Вы, как вас там по именам, —
Вернулись к старым временам!
Но протокол допроса нам
Обязаны давать!»
 
 
И я через плечо кошу
На писанину ту:
«Я это вам не подпишу,
Покуда не прочту!»
 
 
Мне чья-то желтая спина
Ответила бесстрастно:
«А ваша подпись не нужна —
Нам без нее все ясно».
 
 
«Сестренка, милая, не трусь —
Я не смолчу, я не утрусь.
От протокола отопрусь
При встрече с адвокатом!
Я ничего им не сказал.
Ни на кого не показал, —
Скажите всем, кого я знал:
Я им остался братом!»
 
 
Он молвил, подведя черту:
Читай, мол, и остынь!
Я впился в писанину ту,
А там – одна латынь…
 
 
В глазах – круги, в мозгу – нули, —
Проклятый страх, исчезни:
Они же просто завели
Историю болезни!
 

1975

II. Никакой ошибки

 
На стене висели в рамках бородатые мужчины —
Все в очечках на цепочках, по-народному —
в пенсне, —
Все они открыли что-то, все придумали вакцины,
Так что если я не умер – это все по их вине.
 
 
Мне сказали: «Вы больны», —
И меня заколотило,
Но сердечное светило
Улыбнулось со стены, —
 
 
Здесь не камера – палата.
Здесь не нары, а скамья,
Не подследственный, ребята,
А исследуемый я!
 
 
И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то, —
Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол!
Мне приятен Склифосовский, основатель института,
Мне знаком товарищ Боткин – он желтуху изобрел.
 
 
В положении моем
Лишь чудак права качает:
Доктор, если осерчает,
Так упрячет в «желтый дом».
 
 
Все зависит в доме оном
От тебя от самого:
Хочешь – можешь стать Буденным,
Хочешь – лошадью его!
 
 
У меня мозги за разум не заходят – верьте слову, —
Задаю вопрос с намеком, то есть лезу на скандал:
«Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться
к Пирогову —
Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал…»
 
 
Доктор мой не лыком шит —
Он хитер и осторожен:
«Да, вы правы, но возможен
Ход обратный», – говорит.
 
 
Вот палата на пять коек.
Вот профессор входит в дверь —
Тычет пальцем: «Параноик», —
И пойди его проверь!
 
 
Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку —
Я за вами, дорогие, как за каменной стеной:
На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку, —
Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!
 
 
Род мой крепкий – весь в меня, —
Правда, прадед был незрячий;
Шурин мой – белогорячий,
Но ведь шурин – не родня!
 
 
«Доктор, мы здесь с глазу на глаз —
Отвечай же мне, будь скор:
Или будет мне диагноз,
Или будет приговор?»
 
 
И врачи, и санитары, и светила все смутились,
Заоконное светило закатилось за спиной,
И очечки на цепочке как бы влагою покрылись,
У отца желтухи щечки вдруг покрылись белизной.
 
 
И нависло остриё,
И поежилась бумага, —
Доктор действовал во благо.
Жалко – благо не мое, —
 
 
Но не лист перо стальное —
Грудь пронзило как стилет:
Мой диагноз – паранойя,
Это значит – пара лет!
 

1975

III. История болезни

 
Вдруг словно канули во мрак
Портреты и врачи.
Жар от меня струился как
От доменной печи.
 
 
Я злую ловкость ощутил —
Пошел как на таран, —
И фельдшер еле защитил
Рентгеновский экран.
 
 
И – горлом кровь, и не уймешь —
Залью хоть всю Россию, —
И – крик: «На стол его, под нож!
Наркоз! Анестезию!»
 
 
Мне обложили шею льдом —
Спешат, рубаху рвут, —
Я ухмыляюсь красным ртом,
Как на манеже шут.
 
 
Я сам кричу себе: «Трави! —
И напрягаю грудь. —
В твоей запекшейся крови
Увязнет кто-нибудь!»
 
 
Я б мог, когда б не глаз да глаз,
Всю землю окровавить, —
Жаль, что успели медный таз
Не вовремя подставить!
 
 
Уже я свой не слышу крик,
Не узнаю сестру, —
Вот сладкий газ в меня проник.
Как водка поутру.
 
 
Цветастый саван скрыл и зал
И лица докторов, —
Но я им все же доказал,
Что умственно здоров!
 
 
Слабею, дергаюсь и вновь
Травлю, – но иглы вводят
И льют искусственную кровь —
Та горлом не выходит.
 
 
«Хирург, пока не взял наркоз,
Ты голову нагни, —
Я важных слов не произнес —
Послушай, вот они.
 
 
Взрезайте с богом, помолясь.
Тем более бойчей.
Что эти строки не про вас,
А про других врачей!..
 
 
Я лег на сгибе бытия,
На полдороге к бездне, —
И вся история моя —
История болезни.
 
 
Я был здоров – здоров как бык.
Как целых два быка, —
Любому встречному в час пик
Я мог намять бока.
 
 
Идешь, бывало, и поёшь.
Общаешься с людьми,
И вдруг – на стол тебя, под нож, —
Допился, черт возьми!..»
 
 
«Не огорчайтесь, милый друг, —
Врач стал чуть-чуть любезней. —
Почти у всех людей вокруг —
История болезни.
 
 
Все человечество давно
Хронически больно —
Со дня творения оно
Болеть обречено.
 
 
Сам первый человек хандрил —
Он только это скрыл, —
Да и Создатель болен был,
Когда наш мир творил.
 
 
Вы огорчаться не должны —
Для вас покой полезней, —
Ведь вся история страны —
История болезни.
 
 
У человечества всего —
То колики, то рези. —
И вся история его —
История болезни.
 
 
Живет больное всё бодрей.
Всё злей и бесполезней —
И наслаждается своей
Историей болезни…»
 

1976

Гербарий

 
Лихие пролетарии,
Закутав водку килечкой.
Спешат в свои подполия
Налаживать борьбу, —
А я лежу в гербарии,
К доске пришпилен шпилечкой,
И пальцами до боли я
По дереву скребу.
 
 
Корячусь я на гвоздике,
Но не меняю позы.
Кругом – жуки-навозники
И мелкие стрекозы, —
По детству мне знакомые —
Ловил я их, копал.
Давил, – но в насекомые
Я сам теперь попал.
 
 
Под всеми экспонатами —
Эмалевые планочки, —
Всё строго по-научному —
Указан класс и вид…
Я с этими ребятами
Лежал в стеклянной баночке.
Дрались мы, – это к лучшему:
Узнал, кто ядовит.
 
 
Я представляю мысленно
Себя в большой постели, —
Но подо мной написано:
«Невиданный доселе»…
Я гомо был читающий,
Я сапиенсом был.
Мой класс – млекопитающий,
А вид… уже забыл.
 
 
В лицо ль мне дуло, в спину ли,
В бушлате или в робе я —
Тянулся, кровью крашенный,
Как звали, к шалашу, —
И на тебе – задвинули
В наглядные пособия, —
Я злой и ошарашенный
На стеночке вишу.
 
 
Оформлен как на выданье.
Стыжусь как ученица, —
Жужжат шмели солидные.
Что надо подчиниться,
А бабочки хихикают
На странный экспонат.
Сороконожки хмыкают
И куколки язвят.
 
 
Ко мне с опаской движутся
Мои собратья прежние —
Двуногие, разумные, —
Два пишут – три в уме.
Они пропишут ижицу —
Глаза у них не нежные, —
Один брезгливо ткнул в меня
И вывел резюме:
 
 
«Итак, с ним не налажены
Контакты, и не ждем их, —
Вот потому он, граждане,
Лежит у насекомых.
Мышленье в ем не развито,
И вечно с ним ЧП, —
А здесь он может разве что
Вертеться на пупе».
 
 
Берут они не круто ли?! —
Меня нашли не во поле!
Ошибка это глупая —
Увидится изъян, —
Накажут тех, кто спутали,
Заставят, чтоб откнопили, —
И попаду в подгруппу я
Хотя бы обезьян.
 
 
Нет, не ошибка – акция
Свершилась надо мною, —
Чтоб начал пресмыкаться я
Вниз пузом, вверх спиною, —
Вот и лежу, расхристанный.
Разыгранный вничью.
Намеренно причисленный
К ползучему жучью.
 
 
Червяк со мной не кланится,
А оводы со слепнями
Питают отвращение
К навозной голытьбе, —
Чванливые созданьица
Довольствуются сплетнями, —
А мне нужны общения
С подобными себе!
 
 
Пригрел сверчка-дистрофика —
Блоха сболтнула, гнида, —
И глядь – два тертых клопика
Из третьего подвида, —
Сверчок полузадушенный
Вполсилы свиристел,
Но за покой нарушенный
На два гвоздочка сел.
 
 
А может, все провертится
И соусом приправится…
В конце концов, ведь досочка —
Не плаха, говорят, —
Все слюбится да стерпится:
Мне даже стали нравиться
Молоденькая осочка
И кокон-шелкопряд.
 
 
Да, мне приятно с осами —
От них не пахнет псиной,
Средь них бывают особи
И с талией осиной.
И кстати, вдруг из коконов
Родится что-нибудь
Такое, что из локонов
И что имеет грудь…
 
 
Паук на мозг мой зарится.
Клопы кишат – нет роздыха.
Невестой хороводится
Красавица оса…
Пусть что-нибудь заварится,
А там – хоть на три гвоздика, —
А с трех гвоздей, как водится,
Дорога – в небеса.
 
 
В мозгу моем нахмуренном
Страх льется по морщинам:
Мне будет шершень шурином —
А что мне будет сыном?..
Я не желаю, право же,
Чтоб трутень был мне тесть!
Пора уже, пора уже
Напрячься и воскресть!
 
 
Когда в живых нас тыкали
Булавочками колкими —
Махали пчелы крыльями.
Пищали муравьи, —
Мы вместе горе мыкали —
Все проткнуты иголками, —
Забудем же, кем были мы,
Товарищи мои!
 
 
Заносчивый немного я.
Но – в горле горечь комом:
Поймите, я, двуногое,
Попало к насекомым!
Но кто спасет нас, выручит,
Кто снимет нас с доски?!
За мною – прочь со шпилечек,
Сограждане жуки!
 
 
И, как всегда в истории,
Мы разом спины выгнули, —
Хоть осы и гундосили,
Но кто силен, тот прав, —
Мы с нашей территории
Клопов сначала выгнали
И паучишек сбросили
За старый книжный шкаф.
 
 
Скандал потом уляжется.
Зато у нас все дома,
И поживают, кажется,
Вполне не насекомо.
А я – я тешусь ванночкой
Без всяких там обид…
Жаль, над моею планочкой
Другой уже прибит.
 

1976