Текст книги "Огнем и Мечом (СИ)"

Автор книги: Владимир Марков-Бабкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Даже сам факт того, что Приём не в столице, а в Первопрестольной, придаёт ему некий полуофициальный, камерный характер. Даже не в Кремле. Просто Петровский дворец. Для своих. Для доверенных. По-домашнему.

И ёлка. Ёлка, которая наряжена руками самого Августейшего Семейства. Лично. Никаких слуг. Каждую игрушку с Древа потом продадут на аукционах по всей России. Особенно «верхние игрушки», которые наряжались руками Императора и Императрицы. Конечно, деньги полностью уйдут на благотворительность. На приюты. На сирот и инвалидов. На вдов. На стипендии для тех, кто хочет и способен учиться, но у кого нет денег на это.

Ведь Рождество.

Время чудес. И чудеса должны исполняться.

И завтра тоже будут приниматься благотворительные взносы. Это не обязательно, но Высочайше приветствуется. Вся собранная сумма тоже уйдёт на благотворительность. Рождество ведь. Мы с женой из своих положим больше всех. Добавит и Наследник. А дальше от каждого по мошне его. Самый большой шик – положить на рубль меньше Императора. А я не жадный…

Вчера взяли Кефе – бывшую генуэзскую Кафу. Столицу османского в Крыму пашалыка. Это подарок мне.

Ждем весны. Флот надо-таки в Средиземку довести. Без него ни Ахитияра, ни Хаджибея нам не отбить. Да не факт, что удержим даже Кафу эту.

Вся эта кровавая проза сейчас далеко. К счастью.

Здесь же – счастливая жизнь. У нас Сочельник. Время семейных чудес и сказок. Коробки с подарками ждут всех наших детей от мала до велика. Каждому свой. Личный. С изюминкой. Мы с Линой долго обсуждали каждый подарок. Так происходит каждый год перед Рождеством.

Рождество. Волшебный праздник.

Павел снизу подаёт игрушки мне, чтоб я повесил на хвойные ветви. Катя подаёт маме. Младшие наряжают ёлку внизу.

Лина улыбается. Поворачивается лицом к Кате.

– Катенька, что ты счастливая такая сегодня? Никак замуж собралась?

Рука дочери дрогнула, и она раздельно произнесла:

– Мама. Папа. Спуститесь, пожалуйста, с лестницы. Я боюсь…

Она действительно как-то растерялась. Лина расстроила сюрприз?

Спускаюсь. Подал руку жене.

Смотрим на Катю.

Та выдохнула:

– Папа. Мама. Князь Барятинский сделал мне предложение. Я так счастлива. Я прошу вашего родительского благословения.

Что ж. Рождество. Время чудес.

Обнимаю дочь и говорю бесшумно, но так, чтобы она видела мои губы:

– А я думал, что он никогда не решится. Смелый поступок. Стать зятем Императора – это не в атаку сходить.

У Катерины покатилась счастливая слеза и она кивнула. Да, она всё понимает. Зять Императора – это не только головокружительная карьера и почести. Тем более, зять мой и Лины. Тёща с тестем ещё те подарки. Рождественские.

Лина тоже обняла Катю.

– Я так рада за тебя. Конечно, мы благословим. Будь счастлива, моя девочка. Барятинский – хороший человек.

– Спасибо, мама.

Вмешиваюсь в идиллию.

– Так, а я не понял, а сам князь где?

Екатерина промокнула платочком глаза и улыбнулась.

– На своём посту. Где же ему ещё быть.

Громко требую:

– Князя Барятинского! Срочно!

И негромко слугам:

– Икону мне. Быстро.

Быстро – это про князя. Он ждал призыва.

– Иван Сергеевич.

Склонённая голова.

– Да, мой Государь и моя Государыня.

– Нам Екатерина Антоновна сообщила весть о том, что вы просите её руки.

Кивок.

– Да, мой Государь и моя Государыня. Я имел честь сделать вашей дочери предложение. Мы просим благословить наш брак.

Катя встала рядом с ним, взяв его за руку.

Тут и икону принесли.

Подушки не принесли, так что Иван и Екатерина опустились на колени просто на пол.

Гляжу на жену. Та кивает.

Что ж. Рождество. Время чудес.

Конечно, для нас с Линой это не было таким уж сюрпризом. Всё к этому шло. Но, всё равно, всё равно… Событие.

Теперь у Кати появится фамилия. У неё никогда не было фамилии. Как и у всех нас. Гольштейн-Готторопы и Брауншвейг-Вольфенбюттели – это не фамилии. Дома. Роды. А Катя после замужества станет княгиней Барятинской Великой Княгиней Романовой. Высочайший Титул её дети не унаследуют, но у неё его никто забрать не может.

Кровь Императора священна.

Аминь.

Беру икону.

– Дети мои. Благословляю ваш брак. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Будьте счастливы.

«Новогоднее угощение».

Великая княгиня Ольга Романова, младшая дочь Императора Александра III. 1935 г.

* * *

Глава 13

Царская доля

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ.21 января 1761 года.

Баронесса Нартова подала чай и удалилась, покачивая бёдрами. Замечаю, как Павел, буквально, почти облизываясь, провожает её взглядом. Да, Катенька в самом соку и весьма следит за собой, так что посмотреть было на что. Тем более, «Царскосельский экспресс» (и я, грешный) внесли новую нотку в женскую моду. Пышные юбки, в которых невозможно даже повернуться, ушли при Дворе в прошлое. Мы сейчас где-то на уровне бала Наташи Ростовой в начале XIX века, опередив историю лет на пятьдесят. Столичная знать уже переняла наш «дворцовый ампир» точнее «русский стиль». Так что на Нартову «было на что посмотреть».

И облизнуться.

Я-то при жене умею не отсвечивать в этом вопросе, всё-таки, даже в этом теле, мне уже тридцать три, но Павла, кроме рамок приличий, не сдерживает ничего.

Да, пора-пора думать о будущей свадебке. И о невесте. Да и вообще. В сентябре уже пятнадцать лет парню. Гормоны так и бурлят. Тем более что барышни (да и мадамы) часто весьма благосклонно на него поглядывают, явно возбуждая его… интерес.

А что? Парень видный, красивый, крепкий, высокий уже, да ещё и Цесаревич. Не мальчик изнеженный, но воин. Блестящий, закалённый в походах и войнах, офицер в чине полковника Атаманского казачьего Своего Имени полка. Как тут не похлопать глазками, прикрывая лукавую улыбку веером? Как минимум – забавное приключение. Будет что вспомнить и чем хвастать. Но, пока, мы неболтливых подберём.

– Пауль, вернись к нам. Чай остынет.

Сын вздохнул.

– Прости, мам. Замечтался что-то.

Кивок.

– Я заметила.

Уверен, что Лина думает о том же самом, что и я. Пора думать о будущем. Катерина уже помолвлена с Барятинским. Лиза и Наташа тоже крутят головами, прицениваясь к возможным женихам. А Паша пока шалопай. Всё в войнушки и историю залипает, как выразились бы мои внуки и правнуки из будущего. Нужна хорошая девочка. Старого благородного рода. Православная, лучше бы и вовсе русская. Ищем. Подбираем. Но, уверен, что вопрос разрешится сам собой.

Императрица отпила чай и вернула разговор в, прерванное появлением Катиной попки, русло.

– Так что будем делать, Августейшие? Вопрос серьезный.

Следую её примеру. В смысле – отпиваю чай. Качаю головой:

– Лина, нам просто негде брать врачей и вообще медицинский персонал. Мы строим больницы и госпитали быстрее, чем можем готовить врачей и сестёр милосердия. В Европе мы выгребли почти всех, кого было возможно.

– Петер, мы не сможем нарастить население так, как планировали. В течение первого года умирает каждый пятый младенец. В деревнях почти нет медицины. Да и в городах не особо есть. Твой замысел обязать помещиков за свой счёт обучать фельдшеров из отставных солдат ни на что не опирается. Помещики отчитаются о том, что нашли и наняли. Пойди проверь. Сам знаешь статистику – примерно четверть своих крепостных помещики утаивают от переписи, чтоб меньше платить податей. С фельдшерами вообще ерунда получится. И считать они будут таких лекарей своими крепостными или должниками. В лучшем случае, надел дадут, да скотину какую, чтоб совсем с голода не помер, обученный-то. Да и много ли тех отставников будет? Вся медицина в деревнях – это знахарки и бабки повивальные. Потому и умирает каждый пятый младенец.

Пожимаю плечами.

– Лучше так, чем никак. Народная медицина хоть как-то работает.

Каролина поморщилась.

– Напомню, согласно переписи населения 1759 года в Империи примерно 20 миллионов человек. Цифра, как ты понимаешь, условная. Если верить нашим прикидкам, то, по факту, где-то миллиона двадцать четыре реально. Плюс-минус миллион. Это с учётом утаек помещиками численности своих крепостных. Это очень мало для такого масштаба страны. По данным, которые у нас имеют место быть, в среднем одна детородная женщина рожает 8–10 детей. Младенческая смертность и смертность с года до совершеннолетия отнимает от этой цифры чуть меньше половины.

Киваю.

– Да, но пять-шесть детей доживают до совершеннолетия.

Глаза Императрицы сузились.

– Ты в чём меня пытаешься убедить?

Отпиваю чай.

– Ни в чём. Мы просто не успеваем обучить и взрастить требуемое количество фельдшеров. Они вдруг не появляются. Тем более в глубинке. В деревнях.

– Твоя идея с фельдшерами, силами помещиков, ошибочна!

– Аргументируй.

– Солдат твоих будет, что капля в море. Может кто из офицеров и обучит перед отставкой своего ординарца. Просвещённые же помещики, кто поприличнее, выгребут у нас всех фельдшеров! В наших больницах некому работать и так, а ты хочешь, чтобы длинным рублём переманили по поместьям последних!

– Предлагай.

Лина вздохнула. Здесь рабочее совещание, а не банальный семейный скандал. Нужно дело делать, а не оставлять последнее слово за собой. Сдать назад не постыдно. Тем более что нас только трое здесь.

– Я не знаю. Просто руки опускаются.

– По крайней мере мы честны перед собой.

– Ну, давай хотя бы расширим курсы акушерок и сестёр милосердия. Они лучше, чем знахарки.

– Нет, милая. Далеко не всегда. Это комплексный вопрос. Плохо обученные барышни часто хуже стареньких знахарок, знания которых передаются из поколения в поколение. Если бы народная медицина не работала, знахарок давно бы извели.

Павел подал голос, с усмешкой, спросив:

– На костре бы сожгли?

– Нет, в деревне таким изыском не страдают. Камень на шею и в реку. И никто ничего не видел. Дознаватель, если он и будет, не найдёт ничего и никого.

– Логично.

– А раз бабки живы, значит – работает.

Лина хмыкнула:

– Ага. Умирают у них не все пациенты. Некоторым везёт выжить после их ворожб и приговоров. Ладно, мы не об этом. В Европе точно всех мы смогли выгрести?

– Сама знаешь. Из Европки к нам, в варварскую Московию, соглашаются ехать только за очень дорого и только на чистые места. В университет, в институт, в училище какое, в больницу крупную в губернском центре. В деревню ехать они не хотят.

– А студиозусы?

– Эти шалопаи?

– Ты сам таким был!

Павел усмехнулся, но, промолчал, не желая вмешиваться в рабочую пикировку родителей. Ну, и молодец.

Парирую:

– А что «студиозусы»? В большинстве своём они такого налечат, что лучше было бы дать больному умереть спокойно. Да и учатся они. Нет у них диплома.

– Дипломы Петербурга в Европе признали.

– И?

– Пусть переводятся Санкт-Петербург. Мы доучим. У нас останутся.

– Забесплатно?

– Доучим? Нет, конечно. Оплатим их переезд и подъемные. И хорошие стипендии дадим сверху. И комнату оплатим. И гарантированную службу после. Чтоб на хлеб с маслом хватало. Захотят уехать из России – пусть выплачивают назад в казну все расходы на них. У тебя есть другие идеи?

– Да, нет, идея, в целом, рабочая. Только и студиозусов в Европе не так много. А уж согласится переехать в Россию далеко не каждый. Но, даже для них, в наших пяти университетах не хватит мест! Мы фельдшеров-то в достатке подготовить не можем.

– Понимаю я, – устало поправляет очки Лина, – но, тяжело смотреть, как дети умирают. И на сирот… Я езжу. Я вижу…

Лина отворачивается, сдерживая слёзы.

Я кладу ладонь на её. Она отстраняется.

Всё она понимает. Война. Отсутствие кадров и средств. Но, тем тяжелее, что, глядя на людское горе, ты ничего не можешь сделать при всей своей власти.

Может я много, уезжая на войну, переложил на неё? Она семижильная, но…

– Пап, мам, – подаёт голос Павел, – может с другой стороны подойдём?

Выдох Лины.

– Говори, сын.

Мы с женой смотрим на него.

– Всего мы разом если не обоймём, то отчего бы нам к самому важному большИе силы не приложить? Вы же меня сами учили что половина болезней от грязных рук и невежества. Расширим профилактику.

Тема хороша. Как минимум, нужно выводить Каролину из настроения «всё пропало».

– И как же ты предлагаешь народ учить? – спрашиваю сына. – Учителей ведь нет лишних.

– Пусть в народ идут, – улыбается Павел, – пусть те же профессора, да и студенты во время каникул по губерниям проедут, расскажут, как хвори предотвратить, может и вылечат кого, да и сами увидят народные методы.

Чешу нос. Что-то типа общества «Знание» моего времени. Лекция в стиле: «Есть ли жизнь на Марсе». С другой стороны, лучше так, чем никак. Лучше «Есть ли жизнь на Марсе», чем просто оставить, как есть. И профы со студиозусами поглядят на народ в глубинке.

– А Пауль, дело говорит, – отмечает жена, – ведь с беседами можно не только медиков по селам пустить…

Да, мы с женой подумали одинаково.

– Даже священников! – поддерживаю идею я, – я переговорю в Синоде, пусть напишут в проповеди и наставления для священников, будут с амвона правила гигиены нести, в меру их сил конечно.

– Умный, ты у нас сын, – улыбается Каролина, – как тебе такое на ум пришло?

– Ну, так я же в Армии был, – парирует Павел, – там отец обучение гигиене и самопомощи ввел, так неужели не попавшие в рекруты крестьяне тупее?

А ведь верно. Я как-то с этой стороны и не смотрел. А ведь и сам лектором общества «Знание» был. Да фельдлекари Татаринов с Полетикой при мне с казаками такие беседы вели, и на хутора с ними ездили. Даже плесень какую-то земляную лечебную у тамошних знахарей раздобыли… В общем, идея то очевидная и полезная.

– Но врачей и фельдшеров с акушерками больше готовить надо, – вздыхает жена.

– С каждым годом больше готовить и будем, – успокаиваю её я, – Лесток, вон в Томске, из медицинского училища целый Университет развил. Просится поближе к столице. Пусть теперь и в Екатеринбурге медфак сделает. Преподаватели найдутся. Те же англичане, после того как O’Рурк их вспугнул, всё охотнее к нам едут.

* * *

ПАРИЖ. ШАТО ДЕ ШУАЗИ. ОРАНЖЕРЕЯ. 14 февраля 1761 года.

– Да, Жанни, здешние ананасы просто прекрасны, – продолжая светскую беседу сказал король.

– И всё же, Луи, ты так же напряжен, – ответила собеседница, – что же с тобой происходит.

– Да, со мной-то особо ничего, – ответил Людовик, – а вот Аделаида стала очень настойчива.

Мадам де Помпадур постаралась не показать лёгкое неодобрение дочери короля. Аделаида была главой фронды, направленной лично против официальной фаворитки, но ни та, ни другая ничего не могли с существованием друг друга сделать.

– Снова протестует против меня или «Оленьего острова»? – сочувственно спросила Жанна-Антуанета.

– Нет, когда вы не видитесь, она не напоминает мне о тебе или твоих «девочках», – успокоил старую любовницу Луи, – Адели надоело быть «Мадам Третьей». И не быть при этом мадам.

Жанна внутренне улыбнулась.

– Возлюбленный, я понимаю девочку, – посочувствовала она принцессе, – но ты же не позволишь ей неравный брак.

Мадам знала, что король уже дважды по политическим причинам такой брак «не позволил», а равного католического принца для дочерей Людовика нет.

– Просто тут появились варианты, – замялся король.

– Вы о Шоне Ирландском, мой король? – заинтересовалась фаворитка.

– И о нём, – поморщился Людовик, – Аделаида даже его видела, когда он был на нашей службе, вроде сказала, что не урод.

– Ну так сердцу не прикажешь, – поддержала «падчерицу» Жанна, – нам вроде не чего боятся новых осложнений с Англией.

Убрать эту занозу было бы для мадам де Помпадур очень даже хорошо. Остальные дочери короля не были столь твёрды против неё и властны.

– Мой царственный брат, Карл III Испанский, передал, что, после заключения Семейного пакта Бурбонов, вступит в войну с Англией, – поведал Король Жанне то, что она и так знала, – и намерен отправить для О’Рурка два ирландских полка служащих испанцам.

Хорошее начинание. Англию надо додавливать. Только с чего Испанский король стал таким щедрым?

– У него тоже большие планы на Шона Ирландского?

– Ты как всегда прозорлива, – вздохнул Людовик, – Карл хочет предложить инфанту Марию Хосефу в жены ирландцу.

Мысли мадам де Помпадур понеслись.

То, что ирландец ищет жену, знали по всем дворам Европы. О’Рурку нужен был династический брак чтобы закрепить захваченный им трон. Ирландцы уже изучали вопрос в Австрии, где на выданье было сразу три Марии. Искали принцесс в Баварии, в Саксонии. Наверняка даже в Санкт-Петербурге.

– Сильная партия, но не принесёт ли это больше вреда Испании? – спросила Жанна-Антуанета.

– С Карла не убудет, но мы уже направили в Ирландию два наших кельтских полка, да и вложили сотни тысяч ливров, – с досадой сказал король, – а теперь, придя на всё готовое, братец получит там всё, да ладно если он, а то ещё какие-нибудь русские! Нам мало пользы если они от того с Лондоном поссорятся.

Та-ак. А какая польза от этих свадеб для мадам де Помпадур? Если Аделаида останется здесь, то их вражда только усилится. А если уедет в Ирландию, то станет сильнее сможет поддерживать сестёр… Или забрать к себе. Хотя нет. В Ирландии опасно и всех девочек Луи туда не отпустит. Вот если бы в какой-то Милан и ли Брюссель…

– У Аделаиды сильные позиции, – начала официальная фаворитка, – я была бы даже искренне рада если она найдет себе достойного мужа, но Ирландия опасна, да и не убежит она от нас теперь…

– Что ты предлагаешь, любимая?

– Скажи Мадам Третьей что ты не будешь против её брака, даже что постараешься чтобы у неё было меньше соперниц, – начала Жанна.

– Только сказать? – уточнил король, – ты знаешь Адели, она проверит и с шеи не слезет.

– Не только, сделай что-то чтоб было известно, – пояснила де Помпадур, – русским пообещай надавить на Турцию, с Марией Терезией поторгуйся…

– Так я понимаю, что, не делая из этого тайны? – спросил Людовик.

– Делая, но что бы об этом могли узнать, – продолжила фаворитка, – уверена, что Англия оценит такой торг и готова будет уступить больше и скорей…

– Ты умна, Жанна, что бы я делал без тебя! – вздохнул король.

Мадам де Помпадур скромно улыбнулась.

Людовик был первым, но не последним, кто её ум оценил.

Мечущийся сейчас в агонии страны Фридрих бранденбургский назвал происходящее «войной четырёх юбок». Лучший флот и лучшую армию Европы добивают сейчас генералы, но исход этой борьбы решили женщины стоящие за троном. Женщины знающие свою силу и место. Женщины знающие свою силу и место. Екатерина Русская, София Шведская, Мария Терезия правят по праву своей короны. Мадам де Помпадур правит по праву любви. Ни у Фридриха, ни у обоих английских Карлов такой женщины за спиной не нет. Потому они и проиграли.

В политике мало всё рассчитать, важно не терять меры и чувства. Рядом с королём, идущим к славе, всегда должна быть женщина, которая поможет вовремя остановиться, повернуться и не потерять цель. Жанна-Антуанетта Пуассон не была рождена принцессой, даже дворянкой. Потому она использовала свой шанс и понимала, чем королю ценна. Пусть она уже давно не делила с ним ложа, но всё ещё решает кто займёт с ним это место. Решает и то, кто займёт какой пост, с кем Франции дружить и с кем воевать. И за кого будет лучше для Франции и её Возлюбленного короля выдать замуж его дочь.

Говорят, что короли всевластны. Нет. Всегда найдется кто-то или что-то, ставящее границы власти. Чаще кровью. Жанна знала, что любовь, в её случае, держит верней.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ КЛИНКОВ. 8 марта 1761 года.

Великие Княжны отсалютовали шпагами.

Указание:

– Ната, Элиза, связка 5 и 7.

Императрица и сама могла бы показать им кое-что. Немецких принцесс учили не только вышиванию. И она учила своих принцесс. Да и в Университете Каролина вполне достойно представляла акушерскую школу в мензурном фехтовании. Там, конечно, соревнуются стоя и в защите… Впрочем и девочки сейчас были в защите, и, даже, в масках. Петер совершенно был не против учить дочерей «искусству клинка», но всегда требовал чтобы девочки тренировались в броне. Впрочем, она у них не тяжелая – шелковая.

Сегодня легкий день. Просто отработка движений, ловкости и мастерства. Четвёртый год гоффейхтмейстер Герих Фридрих Ру учит Августейших девочек делу клинковому. Не всё же им в куклы играть!

– Эльза?

Елизавета Антоновна кивнула и закрутила свой клинок, перебрасывая его из одной руки в другую. Она крутила с упоением. Ей это очень нравилось, она прям жила этим.

Глаза светились. Глаза горели огнём восторга.

Наталья не столь увлечена фехтованием, но она упорно повторяет за старшей родственницей.

– Хальт! – скомандовал мастер Ру.

Наталья прекратила упражнение. Сестра словно и не слышала команды, с упоением рисуя в воздухе фигуры.

– Августейшая… Фройляйн!

Donnerwetter.

Лиза наконец услышала и остановила веер стали.

Склонённая голова.

– Мастер.

– Фройляйн, вы увлекаетесь слишком! Вы не на балу! Противница не даст вам любоваться собой! Ещё раз!

Лиза выдохнула, досадуя на себя.

Вдох.

Выдох.

Вновь сверкает сталь. Меньше эмоций. Больше техники.

Вновь нет.

– Мастер.

– Фройляйн, опять то же самое! Не надо красивостей! Работайте кистью! Ещё раз! En garde!

Лина следила за падчерицей. Увлекается. Слишком увлекается. Впрочем, Императрица прекрасно понимает сегодняшнее настроение Лизы. Ей всего восемнадцать. А тут такое предложение. Хотя нет, ещё не предложение. Только зондаж. Генерал Кроун представил вчера заинтересованность короля Ирландии в браке с Елизаветой Антоновной.

А вот Наталье Петровне такого предложения ещё не делали. Мала ещё. По росту и кости конечно она не уступает приёмной сестре, хоть та на два года и старше. Натали ещё растёт, потому её движения не всегда точны. Но она более рассудительна и спокойна. Лина считала, что фехтование воспитывает мозг в точности и учит выверенной сдержанности. Шпага – это математика. Так считала она ещё до того, как стала русской Императрицей. Похоже, что это убеждение передалось и дочери.

Пушки, ружья и прочие штурмы – это не для женщин. Шпага, рапира, кинжал, танец сверкания и блеска, влияние и интриги Двора – это женские утончённые изысканные украшения. То, что вместе с детьми, делает её настоящей Августейшей Правительницей. У Эльзы характере властный, а у Наты домашний.

Эльза опять ошиблась. Горяча слишком.

Запыхалась.

– Простите, мастер.

– Что? Устала? Может слуг кликнуть с напитками?

– Нет. Я готова продолжать.

– Бог в помощь, как говорится. Êtes-vous prêt? – решает закончить с разминкой гоффейхтмейстер.

– Готова, мастер

– Натали?

– Готова к поединку, фехтмейстер.

– Минута на отдых, фройляйн! – даёт-таки Ру ученицам отдышаться.

А Лиза упорная. Все эти годы называет мамой покойную Елизавету Петровну. Лину только через год, как после гибели прежней Императрицы в семью приняли, стала Матушкой звать. Не больше. Хорошая партия была бы для Павла. Старше? Так и Лина старше Петра. Родственники? Дальние. Законы наследственности, открытые Екатериной Антоновной, не дадут соврать. Ведь не могли же Академии старшей Лизиной сестре только за её титул Высочества прямо на защите звание доктора философии дать? Но, даст Бог, у Эльзы с О’Рурком срастётся.

Девочки становятся друг против друга. Салют. Екатерина становится справа во французскую стойку. Наталья, чуть подумав, выбирает стойку немецкую.

– Allez! – командует Ру.

И они начали.

Вновь сверкание стали.

Выпад.

– Pas compter!

Обе промахнулись с первым уколом.

– A gauche!

Укол за Натальей.

– A gauche!

– A droit!

Лиза кажется собралась, нанеся удачный укол.

А теперь:

– Double!

Попали обе.

– Halte!

Поединок остановлен. Бой за Натальей.

Девочки снимают маски. Жмут руки. Елизавета явно не разочарована, да и Ната не воодушевлена победой.

Это не их борьба. Да они и не соперницы. Хотя, как знать. Обе они принцессы козырные. Жизнь же странно тасует колоду. Могут ещё схлестнуться и за корону. Вряд ли за российскую. Но мало ли корон в мире этом? Тот же Шон I О’Рурк может по итогу и Наталью замуж позвать. Дочь не откажет ирландцу. Но, будет ли брак, не девочкам решать.

Даже не Лине.

Император – Пётр. И он пока выбора не сделал. Думает. Прикидывает варианты.

Она может лишь советовать.

* * *

Глава 14

Безумству храбрых

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. 20 марта 1761 года.

Павел смотрел на иконы в углу и губы шептали по-русски молитву:

– От сна воста́в, благодарю́ Тя, Свята́я Тро́ице, я́ко мно́гия ра́ди Твоея́ бла́гости и долготерпе́ния не прогне́вался еси́ на мя, лени́ваго и гре́шнаго, ниже́ погуби́л мя еси́ со беззако́ньми мои́ми; но человеколю́бствовал еси́ обы́чно и в неча́янии лежа́щаго воздви́гл мя еси́, во е́же у́треневати и славосло́вити держа́ву Твою́. И ны́не просвети́ мои́ о́чи мы́сленныя, отве́рзи моя́ уста́ поуча́тися словесе́м Твои́м, и разуме́ти за́поведи Твоя́, и твори́ти во́лю Твою́, и пе́ти Тя во испове́дании серде́чнем, и воспева́ти всесвято́е и́мя Твое́, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Троекратно перекрестившись, Цесаревич поднялся с колен. Сегодня будет трудный день. Петербург. Потом дорога в Москву. Дальше опять на юг. К отцу. В расположение.

Вести с войны шли своим чередом. В тех краях весна уже полным ходом. Так что и турки активничают, и наши не сидят. Осады, манёвры, стычки. Генерального сражения пока нет. Решающего перелома тоже нет, хотя всем ясно, что русские эту войну выиграли. Не всем в Европе это по нраву, но, пока они заняты сами собой.

А турки заняли Россию, чтоб не мешала европейским державам увлекательно убивать друг дружку.

Что ж, всем свой черёд и всему своё время. У отца грандиозные планы. Конечно, Павел в курсе всех (или основных) их. Прадед Цесаревича был Великим, но, отец его, не менее велик. И, главное, Павел чувствует, как родитель гранит его самого, как ювелир гранит алмаз, превращая его в сверкающий бриллиант. Паша чувствовал огромную разницу между собой и наследниками других держав и корон, с которыми он общался немало. И лично. И письмами переписывался. Мама настаивала, что лично знать тех, с кем, увы, придётся союзничать или против кого посчастливится воевать, очень важно с младых ногтей. Отец кивает. Говорит, что многое опирается на личные отношения и договорённости. Но, мама более категорична. Порой Павлу даже страшно представить, если бы мать правила полновластно. Она бы Европу порвала на куски. И не только Европу. Папа более умерен и постепенен. Мол, не всё сразу. Широко шагать – штаны лопнут. Женщинам и шотландцам в этом смысле проще.

Иногда папа прав. Иногда мама.

По ситуации.

Стук в дверь!

– Ja!

– Endlich die Kaiserliche Hoheit! Es ist Zeit, auf die Straße zu gehen!

Цесаревич поморщился и перешёл на русский. Павел часто не думает, на каком языке думает и на каком говорит. Оба языка родные. Но, он же – русский Kronprinz!

– Да, Карл. Я помню. Пора в дорогу.

Адъютант кивнул.

– Так точно, Государь! Паровоз уже под парами!

Павел огляделся. Вроде ничего не забыл важного. Остальное купим, как выражается отец.

– Едем!

* * *

Четверть часа спустя их короткий состав тронулся. Три вагона всего. Собственно, вагон Цесаревича и вагон сопровождения. Штаб и всё прочее. И третий вагон – его Атаманцы и Собственная Охрана. Вообще, существовало четыре Именных вагона – Императора, Императрицы и Наследника. И просто Августейший. На нём путешествовали прочие члены Императорской Семьи. Нет, чаще всего, когда они ездили все вместе, то собирались в каком-то одном вагоне. Не обязательно Императорском или Цесаревича. Тут не было правил и излишний почтений. Но, вот, как сегодня, когда Наследник едет один, у него свой собственный вагон.

Путь в Петербург не так далёк. К сожалению, дороги в Москву пока нет. И в Елисаветпорт тоже нет. Никуда пока нет. Только старая довоенная дорога Петербург-Царское Село. Почему старая? Да и обновлять пора, да и видел Павел новые проекты, так что смотрит на сие с известной грустью. Почему единственная? Отец запретил тратить деньги на строительство большой железной дороги. Война очень дорого обходится. Не до шика. Даст Бог, разобьём в этом году турка и случится пауза в войнах, тогда и дорогу до Москвы и Елисаветпорта строить начнём. По плану должны за десять лет построить. Цена, конечно, чудовищная – по смете тридцать, а то и сорок миллионов рублей серебром. Понятно, что отец запретил пока такие траты. Хотя дорога железная очень нужна России.

Но, нет. Пока нет.

Не сейчас.

Проплывали мимо станции. Именной поезд шёл без остановок.

Проплывали мимо Башни Телеграфа. Телеграф охватывал уже все основные направления России и Империя во многом уже перестала быть совершенно непонятной и необъятной. Конечно, расстояния никуда не делись. Но, когда ты в течение пары часов получаешь вести хоть с Архангельска, хоть с Алтая, держава как-то… ближе вся становится. Вот, например, вести с фронтов Цесаревич получает, как выражается отец, в режиме реального времени, а не через месяц после событий.

Европа, разумеется, учла новшество и полным ходом строит свои станции телеграфа, но весьма отстаёт от России в этом деле. Хотя расстояния у них меньше. А вот турки почти не строили у себя телеграф, потому войну и проиграют.

* * *

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ДВОРЦОВОЕ СЕЛО ИЗМАЙЛОВО. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН ДЕМИНСКИЙ ЛУГ. 27 марта 1761 года.

– Ваше Императорское Величество⁈ – удивлённо оборачивается барон Нартов, – мы только завтра вас ждали…

Вот же «святая простота». Что в голове, то и на языке. Наверно за это его Катарина и ценит.

Катя. Моя Катя… Не понимаешь ты, Андреич… Почти два десятка лет «не понимаешь»…

– Спешу, Степан Андреевич. Война, знаете ли… Сегодня, что же, ничего не покажете?

– Покажем, как не показать! – с гордостью говорит Нартов, – Андрей, Семен, Коська!

Ветер в лицо, но голос у Степана зычный. К нам направляется молодёжь, толпившаяся возле летательного аппарата.

– Здравствуйте Ваше Императорское Величество, – неровно приветствуют меня подошедшие.

– Добрый день, над чем колдуете авиаторы?

– Над катапультой Государь, – говорит за всех старший.

В университете вроде должен быть. Хотя, отец-то у него там же профессором механики… Ну как отец. Породу мылом не отмыть. Степан знает, Лина знает, я знаю, да и у парня глаза есть. Может потому усы и отращивает. Хотя высший свет уже давно и не шепчется. У Лины ко мне претензий нет. До неё то случилось. По нынешним временам это нормальное дело. Случилось и случилось. На наследование никак не влияет. Пусть будет.

– А где она? Я только планер вижу, – отвечаю отпрыску.

– Да она на холме стоит, – отвечает Семён, – могу проводить.

Средний Степаныч бойкий, в мать. Ямочки у него на щеках Катины.

– Ну Сусанин, веди.

Нартов делает приглашающий жест. Мальчишки спешат на взгорок. Мы за ними идем степенно.

Интересуюсь у Степана: