Текст книги "Долг, честь, мужество"
Автор книги: Владимир Самоварщиков
Соавторы: Станислав Пылев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
Служба давалась Сергею легко. Порой он удивлялся, почему говорят, что армейская жизнь сурова, тогда как солдата встречает свежевыбеленная теплая казарма, сверкающая белизной постель, он обеспечен добротным обмундированием, хорошим питанием. Таких благ после смерти матери Сергей и во сне не видел.
Через год сержант Качалов уже командовал экипажем танка. Стал мастером спорта по боксу. За отличные успехи в боевой и политической подготовке ему предоставили краткосрочный отпуск. Радоваться бы, а Сергей взгрустнул: куда ему ехать, кто его ждет? И он отправился в канцелярию к командиру роты.
– Как это некуда ехать? – всплеснул руками майор. – У каждого человека есть свой дом или хотя бы место, где он родился. А у тебя тем более – Москва. Поезжай, покажись знакомым, каким ты стал. На Москву взгляни, только другими глазами. Сам же говоришь: кроме завода, ничего не видел. Ведь вы все так, москвичи: живете среди храмов культуры, но ничего видеть не успеваете или не желаете. Любой приезжий за неделю везде побывает, а потом вам же, москвичам, и рассказывает. Поезжай.
После армии командование полка рекомендовало старшину Качалова курсантом в танковое училище. Через несколько лет он вернулся в Москву уже лейтенантом. Тетка не на шутку перепугалась: вдруг потребует освободить квартиру, ведь в начальники вышел. Сергей сразу же понял ее беспокойство и с присущей ему прямотой сказал, чтобы зря не тревожилась, так как он всю свою жизнь решил связать с армией.
Уезжал Сергей из Москвы в часть, как в родную семью. Он, конечно, не знал, что вскоре очередное сокращение Вооруженных Сил перевернет его жизнь и разрушит мечту об окончании бронетанковой академии.
И вот демобилизованный офицер с чемоданом в руке стоит на пустыре. На месте дома, в котором прошло его детство, зияет огромный котлован, а в нем уже уложен фундамент нового здания.
На первых порах Сергей Владимирович остановился у товарищей и стал искать работу. Кем ему только не предлагали быть: и начальником гаража, и заведующим базой, и комендантом, и осветителем сцены, и шофером. Но Сергей Владимирович чувствовал, что ему нужна такая работа, которая соответствовала бы ритму армейской жизни, что он не сможет смириться с «гражданским» распорядком. Качалов давно подумывал о милиции, но сомневался: примут ли. Сомневался потому, что ни в райвоенкомате, ни в райкоме партии, куда он не раз наведывался, ему не предлагали идти работать в милицию. Все же он решил сам попытать счастья и отправился в городское отделение. Его приняли постовым.
Время стажировки пролетело незаметно. Наступил первый день самостоятельной службы. В тот день правонарушители будто сговорились. Постовому Качалову трижды пришлось задерживать хулиганов, потом отправлять в отделение пьяницу и уже под конец смены преследовать грабителя. Начальник отделения, много повидавший на своем двадцатилетнем милицейском веку, и тот заметил: «Крещение у вас получилось самое что ни на есть боевое!»
Решив посвятить свою дальнейшую жизнь работе в милиции, Сергей Владимирович представлял себе трудности, с которыми ему предстояло столкнуться, но действительность превзошла все ожидания. Он часто сравнивал свою новую службу с прежней – армейской и каждый раз убеждался в том, что милицейская труднее. Труднее потому, что все время приходится напрягать нервы, держать их в кулаке, следить за собой, чтобы не сорваться. А поводов к срыву сколько угодно. Вот, например, такая ситуация. Человек упорно не хочет переходить улицу по обозначенному переходу. Стоит и ждет, когда милиционер отвернется. Лишь на секунду отвернешься, а пешеход-нарушитель уже на проезжей части. Начнешь с ним неприятный для него разговор – он не обращает на твои слова никакого внимания, смотрит куда-то поверх твоей головы и с ехидцей улыбается. На лице его написано: «Будешь мне еще мораль читать, делать тебе больше нечего». А некоторые такое и вслух высказывают. Это, конечно, мелочи. Если приходится задерживать преступника, поводов сорваться гораздо больше. В таких случаях вокруг сразу же собираются любители скандальных зрелищ, среди которых иногда находятся и защитники, не ведающие о том, что задерживаемый, например, ударил ножом человека. Милиционер же не всегда может объяснить толпе причину задержания: служебная тайна.
Слабонервным в милиции делать нечего. Да они и сами здесь не уживаются. Зато уж те, кто сумел перебороть себя, сердцем прирастают к милиции навечно. Это люди, влюбленные в свою профессию. Профессию, которая требует от человека отдавать всего себя без остатка. Сергей Владимирович оказался как раз таким человеком.
Только под утро заснул капитан Качалов. Несколько часов сна ему было достаточно для того, чтобы встать бодрым и посвежевшим. Поупражнявшись с гантелями, он наскоро позавтракал и стал думать, как одеться сегодня. Остановился на кожаной спортивной куртке, подбитой искусственным мехом. Подумав, сунул во внутренний карман сложенный плащ «болонья».
В половине восьмого он был уже в территориальном отделении милиции, где многое узнал об интересующей его женщине. А позже ехал с ней в одном автобусе. Сергей Владимирович благодарил судьбу за то, что в салоне оказалось много народу. Как только он вышел вслед за ней из автобуса, сразу же завернул в ближайший подъезд, накинул на плечи плащ и надел солнцезащитные очки.
Встреча, которую он ждал, состоялась.
Они встретились около здания панорамы «Бородинская битва». Капитан Качалов, предъявив контролеру свое удостоверение, вошел внутрь здания и, стоя на лестнице, отмечал каждый их жест, старался по губам угадать смысл беседы.
Разговор длился минут пятнадцать. По всему было видно, что эти двое – мужчина и женщина – остались недовольны друг другом. Капитан Качалов глаз не спускал с мужчины в модном, отливающем всеми цветами радуги плаще. А он, кончив разговор, закурил и медленно двинулся по Кутузовскому проспекту. Потом резко повернулся и бросился к троллейбусной остановке. «Опытный или что-то вспомнил», – подумал Сергей Владимирович и занял очередь на троллейбус.
Выйдя вслед за незнакомцем, Качалов «проводил» его до дома, определил на слух, на каком этаже хлопнула дверь, зашел в соседний подъезд, подождал, а потом разыскал дворника.
– Первый подъезд, третий этаж, говорите? – уточнил дворник. – Это, должно быть, Ковалев.
...– Ковалев? – переспросил полковник Батурин. – Трудновато сразу по памяти. Давайте-ка лучше сходим к нашим девушкам, посмотрим документы, – полковник встал, застегнул китель на все пуговицы и первым пропустил в дверь Качалова.
Когда снова вернулись в кабинет, Павел Михайлович хитро прищурился:
– Что, именинником себя чувствуешь? Думаешь, за кончик уцепился? Подождем. А сейчас вызывай машину – и в отделение.
В коридоре Сергей Владимирович столкнулся с капитаном Струмилиным. Тот схватил Качалова за рукав:
– Какой-то техник-смотритель тебе звонит, никому другому ничего говорить не желает.
Качалов вошел к себе в кабинет и стал ждать. Минут через пятнадцать техник-смотритель позвонил опять. Капитан взял трубку.
– Да... Большое спасибо... А я целый день в бегах... Через полчасика буду в отделении... Очень хорошо... Договорились...
Сергей Владимирович тут же набрал номер телефона начальника отдела.
– Капитан Качалов, товарищ полковник... Лестница нашлась... В отделение привез... Нет, недавно... А кто из экспертов? Пусть зайдет ко мне, ему все равно по пути... Есть!
Техник-смотритель и Качалов встретились, как старые знакомые. Сергей Владимирович долго жал ему руку.
– Вы понимаете, что получилось? – оживленно рассказывал техник-смотритель. – Разговариваю я, значит, с жильцами, и тут подходит Митрошин, шофер. «Что, говорит, митингуешь?» Кто-то возьми и скажи ему: «У техника лестницу украли». «Какую лестницу?» – спрашивает он. Ну, я ему и сказал. Тогда он ударил себя в грудь кулаком и говорит: «Я вор, я твою пропажу увез!».
Оказалось, что в ту ночь шофер поздно вернулся из рейса и с разрешения заведующего гаражом поставил свой «газик» у дома. Когда он чуть свет приехал в гараж и полез в кузов, то увидел там лестницу. Подумал, что на стройке кто-то подшутил над ним – подбросил ему эту лестницу. Он вытащил ее и оставил в гараже. Техник-смотритель уговорил Митрошина немедленно ехать за лестницей и привезти ее сюда.
Эксперт в это время, вооружившись лупой, тщательно осматривал стойки и каждый марш лестницы. Закончив осмотр, он отозвал Качалова в сторону.
– В некоторых местах лестница залита гудроном. Удалось изъять пять пальцевых отпечатков. Придется проводить дактилоскопирование.
Сергей Владимирович, что-то прикинув в уме, ответил:
– Пока мы знаем только троих прикасавшихся к лестнице: техника-смотрителя, дворника и шофера. Может быть, кто-нибудь пользовался лестницей в гараже? Ну что ж, будем выяснять.
Потом Сергей Владимирович еще долго беседовал с сотрудниками милиции. Они тоже не теряли времени даром – установили, с кем был связан Ковалев.
Совещание в отделе затянулось до позднего вечера. Павел Михайлович Батурин внимательно слушал высказывания подчиненных, но в разговор не вступал. Наконец, когда страсти утихли, он откашлялся, вышел из-за стола и, как бы рассуждая вслух, сказал:
– Сложилось два мнения по делу: немедленно задержать Ковалева, то есть Гундосого, и подождать с этим. Допустим, мы задержим его. А что дальше? Он ведь будет все отрицать. Нет, надо набраться терпения. Подождем заключения эксперта, опознания и выберем из восьми дружков Ковалева того или тех, кто был с ним. И правильно здесь говорили, что лестница как вещественное доказательство может отпасть и появится другой «подъемник» на второй этаж. Правильно и то, что мог быть и третий соучастник преступления, который бросил лестницу в кузов грузовика. Я считаю, надо оставить Ковалева под наблюдением. Может, он сам выведет на соучастников или они к нему пожалуют. Нет возражений?
Никто не возражал. Когда все разошлись, Павел Михайлович позвонил начальнику научно-технического отдела.
– Батурин... Что сижу? Значит, надо... А ты чего застрял? Это я уже пережил... Мой? Мой окончил инженерно-физический... Ну, не буду занимать линию, а то вдруг позвонит... Да ты не беспокойся, сдаст. Ты вот что мне скажи: как там наш заказец?.. К утру?.. Ну, есть!
Утром полковник Батурин, не заходя в отдел, сразу же поднялся к экспертам. Присев на край стола, долго читал заключение. Остался доволен.
– Большое дело – наука, – подытожил полковник, положил документ в папку и вышел. В коридоре он встретился с Качаловым, спросил:
– Вы на опознание?
– Так точно! – ответил капитан и зашагал к выходу.
...На этот раз Сергей Владимирович прошел в палату беспрепятственно. Сев возле раненого на предложенный медсестрой стул, он справился у Аркадия Самуиловича о здоровье, пожелал ему поскорее выздороветь и приступил к делу.
– Я привез несколько фотографий. Может быть, среди них...
– В свое время я работал юристом, – перебил капитана Аркадий Самуилович. – Давайте, что вы там принесли.
Сергей Владимирович передал потерпевшему лист тонкого картона, на котором были наклеены три фотографии.
Руки раненого дрожали. Как будто раскрывая тайну, он с волнением прошептал:
– Тот, что справа!
Понятыми согласились быть медсестра и санитарка. Сергей Владимирович тут же оформил протокол предъявления фотографий на предмет опознания личности и уточнил у пострадавшего еще некоторые детали происшествия.
Быстро пролетели сутки, и, когда Сергей Владимирович вновь перешагнул порог кабинета Батурина, ему показалось, будто продолжается вчерашнее совещание. Стараясь не шуметь, капитан Качалов примостился у входа на одном стуле с майором Макаровым.
Докладывал старший инспектор Струмилин.
– Мы имеем заключение экспертизы, утверждающее, что один из пальцевых отпечатков, изъятых с бруса лестницы, принадлежит Сергееву по кличке Серега-Хмырь. Я с группой занимаюсь им. У меня возникли опасения, что Сергеев, видимо, почувствовал надвигающуюся грозу, потому и скрылся. Вторая неделя пошла, как он не показывается дома. Считаю необходимым не только проверить его связи, родных, но и дать телефонограмму всем подразделениям о его розыске и задержании. У меня все.
– Вопросы есть к товарищу Струмилину? – спросил полковник. – Нет? Тогда предоставим слово капитану Качалову.
Сергей Владимирович положил перед начальником отдела протоколы и вернулся на место.
– Я обойдусь краткой информацией. Потерпевший сразу же опознал по фотографии Ковалева. Есть интересная подробность: какой-то молодой человек спрашивал в больнице о состоянии здоровья пострадавшего, а молодых родственников и товарищей по работе у него нет.
Павел Михайлович подвел итоги совещания и в конце обратился к Качалову:
– Вы, Сергей Владимирович, знаете Ковалева в лицо, вам и карты в руки. Брать его надо подальше от дома. А потом уж и обыск. Товарищ Струмилин, за вами Сергеев.
После встречи у «Бородинской панорамы» Гундосому полегчало. Он рассуждал: «Жив старикан, ну и хрен с ним. А мы и не старались его укокошить. Интерес ходить с «вышкой» за плечами». От этих мыслей он даже подобрел и решил купить и отвезти Римке подарок.
В комнату вошла мать, спросила:
– Ужинать будешь?
– А как же, – ответил сын. – Ужин – вещь полезная.
– Ну, тогда иди, отец ждет на кухне.
Гундосый прошел на кухню и шепнул отцу на ухо:
– Давай по маленькой, батя?
– Это можно, – отец от удовольствия потер руки.
Поужинали. Гундосый заперся в уборной, вытащил из-под ванной пистолет, долго вертел его в руках, подумал и положил обратно. В прихожей он по локоть засунул руку в голенище старого сапога, достал несколько десятирублевок и хлопнул дверью.
В «Гастрономе» Гундосый купил большой набор шоколадных конфет в красивой круглой коробке и бутылку польской водки. Вышел из магазина, остановился, закурил и, увидев зеленый огонь такси, заспешил к стоянке.
Сергей Владимирович запомнил номер автомашины, посмотрел на часы и скомандовал шоферу «Волги»: «Вперед!»
Водитель поставил «Волгу» под арку дома, в который, как уже было известно, не раз приходил Ковалев, а сотрудники МУРа вошли в парадное. Двое поднялись наверх, двое встали внизу, за дверью.
Ковалев вышел из такси. Сергей Владимирович смотрел на него и думал: «Только бы в момент задержания не появились жильцы».
Насвистывая, Гундосый подошел к подъезду, оглянулся, посмотрел по сторонам и толкнул ногой дверь. Качалов в это время спускался по лестнице ему навстречу.
– Иван Денисович, поговорить надо, – на ходу обратился к Гундосому капитан.
Ковалев вздрогнул так, что коробка выпала у него из рук, остановился и до боли в суставах сжал пудовые кулаки. Мысли заработали лихорадочно: «Неужели влип? Докопались... А может быть, с кем-то путают? Балда, не взял пушку. Впрочем, хорошо, за нее срок дают...»
– Что же вы молчите, Ковалев? – услышал он сзади.
– Вы меня с кем-то путаете, граждане, – стараясь казаться спокойным, ответил Гундосый.
Сергей Владимирович подошел к нему вплотную.
– Придется вам пройти с нами.
– А на каком основании вы меня задерживаете? Это произвол! – наступал на Качалова Гундосый.
Его окружили несколько человек, потребовали вытащить руки из карманов, расстегнуть пальто. А он все больше распалялся, стараясь привлечь к себе внимание жителей подъезда: авось шум дойдет до Римки, а то никто из своих не узнает, что его «замели».
– Не кричите, Ковалев, здесь глухих нет, – предупредил его Качалов. – И поднимите коробку.
– Что я, нищий, что ли? – ухмыльнулся Гундосый и мыском полуботинка отшвырнул конфеты. Коробка ударилась о стену, встала на ребро и покатилась. Конфеты посыпались на лестницу.
Сергей Владимирович только сейчас заметил, что на площадке собрались жильцы и с любопытством наблюдают за происходящим. «Как это я прошляпил? – мысленно выругал себя Качалов. – Теперь слухов не оберешься». И скомандовал своей группе:
– Пошли!
Качалов не ошибся. Только сотрудники милиции, ведя Ковалева, вышли на улицу, жильцы, которых все больше собиралось на лестничной площадке, зашептались, потом наперебой заговорили в полный голос. Один сказал, что к ним в подъезд повадился ходить шпион, у него в коробке с конфетами нашли важные сведения, другой – что задержан крупный спекулянт, третий – что «взяли» с поличным директора магазина. Всех перещеголяла пенсионерка Чулкова: она обежала своих приятельниц и в лицах рассказывала, как у нее на глазах восемь бандитов раздели человека до исподнего.
Гундосый рассчитал правильно. Слух докатился и до Римки. Как только она узнала о задержании в их подъезде «неизвестного», сразу же отпросилась с работы, сославшись на болезнь матери. Заведующая парикмахерской посочувствовала ей и отпустила. Римка тут же отправилась на Белорусский вокзал и села в электричку. Около получаса бродила она по дачному поселку и наконец отыскала нужный номер дома. Постучалась. Дверь долго не открывали. Потом послышался скрип половиц.
– Вам кого? – спросил старческий голос.
– Я по делу, – ответила Римка.
Загремел засов.
Хмырь лежал на кушетке. На приветствие гостьи он ответил кивком головы и предложил ей стул.
– Я ненадолго, – осматривая скудное убранство комнаты, проговорила Римка. – Ивана вчера взяли...
Хмырь поморщился.
– А ты чего стоишь?
– Да мне пора домой.
Хмырь подошел к гостье, снял с нее плащ, бросил на спинку стула и уставился своими раскосыми глазами на ее грудь.
– В любовь давно не играл, чуешь, Римка?
Гостья отвернулась:
– Потом...
– Потом, потом... – передразнил Хмырь. Шагнув к двери, он накинул на петлю крючок и толкнул Римку на кушетку...
О таких, как Римма, в уголовном кодексе ничего не сказано, их деяния не подпадают ни под одну статью, но несмотря на это их фамилии частенько мелькают на страницах уголовных дел. «Девиц легкого поведения» – так их именуют в милиции – преступники нередко упоминают в своих показаниях как «знакомых», которые обеспечивают им алиби. Когда для преступника наступает час расплаты, следователь вызывает девиц легкого поведения в качестве свидетелей. Такие «свидетели» обычно отвечают так: «Заходил, ночевал несколько раз... Были в ресторанах... Отношения? Это мое личное дело. Делал ли подарки? Да. А разве неприятно их получать девушке? Говорите, преступник? А я-то откуда знала?» Эти особы – потенциальные правонарушители. Они проматывают деньги вместе с ворами, грабителями, взяточниками, спекулянтами, расхитителями государственной собственности и прочей нечистью. Любители легкой наживы, конечно, не посвящают их во все тайны своих «дел», а лишь содержат при себе, давая «мелкие» поручения. Подобные девицы, конечно, хорошо знают, на какие средства получали щедрые подарки и участвовали в пьяных оргиях, но им нет до этого никакого дела. Посадят одного – найдется другой. Лишь бы «красивая жизнь» продолжалась. В конце концов они встают на преступный путь и идут вслед за своими «благодетелями».
Девиц легкого поведения часто вызывают в милицию для профилактических бесед. В таких случаях они, как правило, делают удивленные глаза, изображая из себя незаслуженно оскорбленных, а порой даже с пафосом говорят о свободе личности. Приходится сожалеть о том, что в свое время им очень недоставало широкого отцовского ремня, а также о том, что в коллективах, где работают теперь эти «свободные» личности, знают, каков их образ жизни, но только перемывают им косточки по углам, а вмешаться, приструнить стесняются: нельзя – личная жизнь. Так на плодородном поле общества вырастает сорняк. Не вырви его вовремя с корнем, он окрепнет да еще и погубит молодую поросль. Значит, борьба с подобными личностями – общее дело. Главное – чтобы в этой борьбе не было равнодушных.
Получив от Хмыря сигнал бедствия, Настасья приняла срочные меры на случай, если и ее потянут к ответу. И хотя она была зла на Акима, но все-таки с нетерпением ждала его. Не потому, что ей очень хотелось предостеречь своего «благодетеля», а потому, что ее судьба полностью зависела от него.
Овеченский будто почувствовал что-то. По дороге в театр он остановил автомашину у телефона-автомата и сказал Марине, что ему необходимо позвонить на работу. Из будки он выскочил как ошпаренный и пронесся мимо собственного «Москвича». Если бы Марина не окликнула его, Аким Акимович, наверное, так и не остановился бы.
Таким Марина не видела своего любовника еще ни разу. Лицо его сделалось малиновым, щеки как-то сразу впали, а кончик носа заострился, как у покойника. Волнение Овеченского передалось и ей. Она побледнела.
– Что случилось, милый?
Аким Акимович с силой хлопнул дверцей.
– Поручил сложное дело своему заму, а он напортачил. В общем, мне надо срочно ехать.
– А как же спектакль? – Марина состроила обиженную гримаску.
– Какой, к черту, спектакль! – вспылил Овеченский. – Иди одна.
– Ну зачем же сердиться, милый? – Марина погладила Овеченского по щеке. – Нужно так нужно. Иди. А я позвоню приятельнице, приглашу ее.
Овеченский высадил Марину и помчался к Настасье.
– Слава богу, заявилась, пропащая душа, – обрадовалась Настасья. – Все как будто сговорились.
– Брось тянуть заупокойную, давай ближе к делу, – прикрикнул на нее Овеченский.
– Можно и к делу, – проворчала Настасья. – Только от этого дела хоть в прорубь головой. Серега звонил. Этого ихнего битюга взяли, ну, Ваньку.
– Ах, Ваньку, – повеселел Овеченский. – А я-то причем? Мало ли что там у них...
– Да ведь Генка с ними был, Аким Акимович.
Овеченский подскочил на диване с такой силой, будто сел на раскаленный утюг.
– Как? Ах, паразит! Мало ему было? Заложат, Натка, всех заложат. Ай-я-яй. Как же это я опростоволосился? Чувствовал я, Натка, ох, как чувствовал. Думал, почему этот паскудник целый месяц глаз не кажет. А оно вон куда повернуло! – Овеченский устало опустился на диван.
Настасья поставила перед ним стакан с коньяком:
– Может, полегчает, Аким Акимович?
Овеченский резко отодвинул стакан, так что коньяк выплеснулся и светло-желтым пятном расплылся на скатерти.
– Тут другое лекарство нужно. Ты мне смотри, чтоб в доме ничего лишнего не было!
– А чему быть-то? – развела руками Настасья.
Овеченский грозно взглянул на нее.
– Если что, ты меня не знаешь. Продашь – везде достану, у меня рука длинная. Понятно?
– Само собой, – тяжело вздохнула Настасья и подошла к Овеченскому. – Вот вы, Аким Акимович, грозите, а ведь я, если что, ни адреса вашего, ни телефона – ничего не знаю...
– Может, тебе ключ от квартиры дать? – сверкнул глазами Овеченский. – Сам звонить буду! Прощай!
В начале двенадцатого в дверь кабинета Батурина робко постучали. Капитан Качалов привстал из-за стола и снова сел.
– Волнуешься, Сергей Владимирович? – хитро прищурился полковник.
– Есть немного, – признался Качалов и громко произнес: – Войдите!
На пороге появилась Зинаида Яковлевна в кожаном элегантном пальто. Качалов встал ей навстречу и пододвинул стул.
– Благодарю вас, – чуть слышно произнесла женщина и села.
Сергей Владимирович медлил с вопросами, давая свидетельнице возможность освоиться и этим стараясь расположить ее к беседе.
– Как себя чувствует супруг? – будто из приличия, спросил Качалов.
Женщина вздрогнула, слегка покраснела и, подняв к глазам кружевной платок, ответила:
– Кажется, лучше...
Сергей Владимирович облокотился на стол и подался вперед.
– Понимаете, Зинаида Яковлевна, после таких потрясений не каждый способен сразу осмыслить и рассказать все, что с ним произошло. Но со временем человек восстанавливает в памяти многие детали случившегося. Это могло произойти и с вами. Потому мы и решили вызвать вас еще раз для беседы.
– Да, конечно, я понимаю, но, право, не знаю, с чего начать, – проговорила Зинаида Яковлевна, теребя медные кончики пояса от пальто.
– Ну, хотя бы с того, – подсказал капитан Качалов, – как вы встретились с Иваном Денисовичем Ковалевым.
– Н-е-е-т! – застонала женщина, как-то неестественно запрокинула голову и медленно сползла на ковер.
Батурин с Качаловым отнесли ее на диван и вызвали врача. Уже через час Зинаида Яковлевна Светловидова, сразу осунувшаяся и постаревшая на вид, давала развернутые показания. Перед сотрудниками МУРа прошла вся ее жизнь.
...Как только Зиночка стала взрослой девушкой, родители внушили ей, что она должна выйти замуж непременно за состоятельного человека зрелого возраста. Всех молодых людей они называли голодранцами и ветрогонами. Вскоре подвернулся жених – старый холостяк Аркадий Самуилович. Как раз то, что нужно для счастья: порядочный, заботливый человек, дом у него – полная чаша.
Сначала Зиночка думала (и так ей предсказывали родители), что со временем она привыкнет к мужу, а потом появится и любовь. Но ни любви, ни семейной жизни не получилось. Аркадий Самуилович любил жену, предупреждал каждое ее желание, но все это только бесило молодую женщину. Она, конечно, старалась не показывать свое отвращение, но под различными предлогами избегала мужа: то уходила на несколько дней к родителям, то выдумывала различные болезни, вынуждавшие ее ехать лечиться в санаторий. Но разводиться Зинаида Яковлевна не хотела: боялась угроз родителей, которые заявили ей, что если она это сделает, то они не пустят ее на порог, но самое главное – не могла расстаться с роскошной жизнью, которую ей обеспечивал Аркадий Самуилович. Когда муж болел, она радовалась, хотя с озабоченным видом хлопотала у его постели. Давала ему лекарство, а сама молила судьбу о его смерти. Но Аркадий Самуилович не умирал. И вдруг однажды Зинаида Яковлевна вспомнила о Иване Ковалеве. Подростками они жили в одном доме, еще тогда родители запрещали Зиночке подходить к «этому бандиту». Зинаида Яковлевна разыскала его. Состоялся разговор. Ковалев долго ломался. Зинаида Яковлевна прибавила еще пятьдесят рублей. Тот все не соглашался. Наконец она поняла, что еще требовалось исполнителю ее замысла. Отступать было некуда, и она предложила себя.
В назначенный вечер она уговорила мужа пойти в кино на последний сеанс. По дороге к дому на них должны были напасть «грабители», но замысел сорвался. Зинаида Яковлевна встретилась с Ковалевым еще несколько раз. Договорились: она оставит балкон незапертым.
Причастность Светловидовой к преступлению была очевидной и подкреплялась вескими доказательствами. Капитан Качалов сфотографировал ее с Ковалевым в момент их встречи у панорамы «Бородинская битва». Дактилоскопическая экспертиза позволила установить, что она заранее перерезала телефонный провод. Да и первоначальные показания Зинаиды Яковлевны наводили на размышления. Так, она заявила, что преступники могли войти в квартиру только через дверь, и отрицала возможность их появления через балкон. Настаивала, что они были одеты во что-то светлое, а муж ее между тем говорил о темных плащах. На предъявленных ей фотографиях она «не узнала» Ковалева.
У сотрудников МУРа уже давно появились основания задержать Зинаиду Яковлевну, но они медлили. Медлили потому, чтобы дать женщине время обдумать всю тяжесть совершенного ею. Они ждали, что Светловидова сама придет к следователю. Но после ее встречи с Ковалевым стало ясно: чистосердечного признания от нее ждать не приходится. И ее пригласили.
За время пребывания в следственном изоляторе Гундосый перебрал в памяти все свои «дела», гадая, за какое же его задержали. По каждому сочинял легенду в свое оправдание. Но на допросе решил сначала молчать: хотел «прощупать почву».
Его вызвали после обеда. С видом оскорбленного Ковалев вошел в кабинет и сухо поздоровался.
– Садитесь, Иван Денисович, в ногах правды нет, – вместо ответа предложил полковник Батурин. – Давненько мы с вами не встречались. Я уж обрадовался: думал – больше не придется встречаться в такой обстановке, а оно вон как вышло.
– Не знаю, зачем я вам понадобился, зачем вы меня держите, – усмехнулся Ковалев и уже зло добавил: – Отвечать вместе с прокурором будете!
В разговор вмешался Качалов:
– Кстати, санкция на ваш арест получена.
– Не маленький, без вас знаю, иначе бы не держали столько, – огрызнулся Ковалев.
– Ну, раз вы так хорошо знаете законы, – продолжал Качалов, – я думаю, вас не стоит предупреждать о статье 38 УК.
– Если не лень, напомните, – осклабился Гундосый.
Капитан перелистал Уголовный кодекс, нашел нужную страницу и прочитал статью о чистосердечном признании.
– Ну и что ж, что признание смягчает вину? – пожал плечами Ковалев. – За мной ничего нет.
Полковник Батурин встал, прошелся по кабинету и остановился напротив допрашиваемого.
– Так ли? Что-то вы темните, Иван Денисович.
– И не думаю, гражданин начальник. Ну, отсидел четыре срока, зачем же ворошить старое? Кто-то виноват, а вы Гундосого тащите. Был Гундосый да сплыл. Нет его, – Ковалев вытянул вперед большие руки ладонями вверх. – Вот ими деньги добываю.
– Да ведь оно у кого как, Иван Денисович, – покачал головой полковник, – миллионы рук добро делают, а десятки – зло.
– На что намекаешь, начальник?
– К слову пришлось, – полковник сел на диван и как бы невзначай спросил: – С кем это вы, Иван Денисович, встречались на Кутузовском проспекте?
Ковалев заерзал на стуле.
– Да есть одна краля...
– У вас что-нибудь серьезное с Зинаидой Яковлевной? – поинтересовался Качалов.
Ковалев хотел что-то сказать, но так и замер с открытым ртом.
Полковник пристально взглянул на него.
– Не удивляйтесь, нам все известно. На «дело» вы ходили с Сергеевым, перед этим встречались с наводчицей, и еще кое-кто у нас имеется для вас...
Ковалев неожиданно вскочил и грохнул кулаком по столу, так что стаканчик с карандашами свалился на пол.
– Ты меня на пушку не бери, начальник! – погрозил он пальцем. – Не знаю я никакого Сергеева. Наводчицу приклеили... Факты давай, доказательства!..
– За этим и позвали вас сюда, – парировал его тираду Качалов. – А вы истерику закатываете. Вы что ж, думаете, мы хватаем и правого и виноватого и примеряем их к преступлению? Нет, вы прекрасно понимаете, что это не так, просто почву зондируете. Материалов против вас вполне достаточно. Ваше право – защищаться, а наше – доказывать вашу вину. Потому я и напомнил вам статью о чистосердечном признании.
Гундосый делал вид, что все эти слова его не касаются. На самом же деле он слушал капитана очень внимательно. Слушал и думал: «Наверное, у них большой козырь в руках, раз так напирают. Придется пораскинуть умом, что к чему».
– Может быть, приступим к делу? Как, Иван Денисович? – дружелюбно спросил полковник.
«Хитришь, начальник, – подумал Ковалев. – Хочешь меня подогретого расколоть? Не выйдет!» И сказал, притворно зевая:
– За мной, гражданин начальник, никакого дела нет.
– Ну что ж, можно и подождать, нам торопиться некуда, – согласился полковник.
