Текст книги "Долг, честь, мужество"
Автор книги: Владимир Самоварщиков
Соавторы: Станислав Пылев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
Лещ отмахнулся и продолжал разговаривать с приятелями.
Тимоха приблизился:
– Иди сюда, говорю.
Сжав кулаки, Туркин подскочил к нему:
– Чего надо? Что пристаешь?
– Дура ты, Микола. К тебе Клюквин с милицией. Полная машина...
– Выдумал? – Туркин замахнулся.
– Дашь по морде, если соврал.
– По стариковскому делу... докопались, – скрипнул зубами Туркин. – Коли так, Тимоха, ты меня и во сне не видывал. Понял? – и Туркин потряс перед его носом огромным кулаком.
Тимоха попятился назад, но тут же заканючил:
– Микола, на бутылку с тебя...
Туркин вытащил из кармана скомканную пятерку и бросил на траву. Тимоха нагнулся, схватил купюру и тут же получил такой пинок, что вихрем взлетел вверх по тропинке и очутился на краю оврага. Потирая ягодицу, он трусцой подбежал к заветному магазину и с независимым видом подошел к прилавку.
– Маша, беленькую, – попросил он продавщицу и разжал кулак.
Прижимая к груди поллитровку, Тимоха вышел из магазина и огляделся. Увидел знакомого пьяницу и гордо приблизился к нему, показывая свой трофей:
– Ну что, Саня, на двоих?
Сизоносый Саня пенсионного возраста сорвался с места и зашагал за Тимохой.
Бутылку распили у квасной бочки. Захмелевший Тимоха расхвастался:
– Микола Туркин целую пятерку дал.
Дежуривший среди пьяниц сотрудник уголовного розыска в штатском услышал этот разговор и тут же позвонил по телефону-автомату полковнику Жихареву.
Подкатила закрытая автомашина с надписью на борту «спецмедслужба», и Тимоху вместе с собутыльником доставили в медицинский вытрезвитель, где утром Тимоха дал показания о встрече в овраге с Николаем Туркиным.
Участковый Клюквин шел по высокому мосту и любовался серебристой с синеватым отливом гладью реки, на которой плавно покачивались отражения фонарей, похожие на причудливые искрящиеся звезды. Это занятие не мешало ему наблюдать за редкими прохожими, спешившими в такой холодный вечер поскорее добраться до уютного жилья.
Последний месяц при обходе обслуживаемой территории офицер милиции обязательно делал крюк и пару часов прогуливался по мосту. Он считал, что разыскиваемый Николай Туркин вполне может появиться в городе, а раз так, то моста ему никак не миновать.
Участковый поднял воротник пальто и, пристально поглядев вокруг, зашагал в отдел. Но только он спустился с моста на набережную, как его обогнал дружинник:
– Товарищ Клюквин! Меня за вами послали. Туркин объявился.
– Дома?
– Нет, только сейчас видели в бане, что на Заречной улице, где частные домовладения.
– Вот что, – Клюквин опустил воротник, – организуйте наблюдение, а я мигом обернусь.
До отдела участковый добрался на попутной машине.
– Туркина надо брать, в бане засел! – заторопил он дежурного.
Тот переключил рацию на передачу.
– Семнадцатый, я четвертый, следуйте в подразделение. Как поняли? Я четвертый. Прием.
– Семнадцатый четвертого понял, следовать в подразделение. Выполняем. Прием, – тут же послышалось в ответ.
В комнату дежурного вошел майор Рогов.
– Зачем понадобились патрульные? – спросил он.
– Туркин на Заречной, в бане на ночлег укрылся! – возбужденно начал объяснять Клюквин.
– Ясно. Со мной поедут Воронин и Снегирев, – распорядился майор.
– Начальнику отдела и в управление докладывать? – спросил дежурный.
– Пока не следует. Если что, оттуда передадим, – немного помедлив, ответил майор и вышел.
...Разрывая темноту ярким светом фар, два «газика» проскочили центр города и, спрямляя путь, запрыгали по ухабам дороги, только недавно проложенной строителями. На Заречной улице свет выключили, и автомашины «на ощупь» стали двигаться к краю оврага, где среди сосен, тускло освещенные луной, угадывались очертания приземистой бани.
– Стоп! – скомандовал Рогов.
Зашелестел кустарник, и откуда-то слева вышли дружинники.
– Как в гостинице разместился. Свечу или лампу зажег. Видите, окошко светится? – проговорил один из них.
– Всем оставаться на местах, – приказал майор. – Клюквин и Воронин – за мной!
Спустя несколько минут все трое собрались у огромной сосны.
– Добротно сработал баню хозяин, – размышлял Рогов. – Просто так не подступишься. Как ни прикидывай, без шума не обойтись. Впрочем, есть у меня одна идея... Юрий Юрьевич, зови Снегирева.
Когда подошли Воронин и Снегирев, Рогов стал объяснять всем свою идею. Слушая начальника, офицеры, приготовившиеся к штурму и схватке, недоуменно переглядывались.
– А вы, Клюквин, подтяните на всякий случай людей, расставьте их, как условились, и предупредите о наших действиях, – закончил майор.
Убедившись в том, что все участники группы заняли указанные места, майор зашагал вперед. Слева и справа от него пристроились Воронин и Снегирев. Операция началась.
...– Кажись, в нашей хавире домовой поселился, – прокричал Снегирев.
– Ты, Кирюха, лишний стакан хватил, оттого тебе все домовые да черти кажутся, – в тон ему ответил Воронин.
– Зенки протри, Саня! Не споткнись, а то баян угрохаешь, – захохотал Снегирев.
Воронин ухватился за планку и рванул дверь к себе.
– Говорю тебе, Кирюха, в нашей хавире домовой.
За бревенчатой стенкой зашуршала солома.
– И верно, кто-то кимарит, – согласился Снегирев и ударил ногой в дверь.
– Эй, ты, домовой, вылазь, потолкуем, – забарабанил в притолоку Воронин.
Дверь несколько раз дернулась и, проскрипев ржавыми петлями, распахнулась. Выставив перед собой пистолет, через порог перешагнул всклокоченный Туркин и сиплым голосом прорычал:
– Чего хай поднимаете, крохоборы! Перестреляю, как падло.
– Не крути пушкой, малахольный, – грозно прошептал стоявший справа от двери майор Рогов.
Туркин обернулся на голос. Этим воспользовался лейтенант Воронин. Он сделал молниеносный выпад вперед, сжал Туркину запястье и резко рванул его руку влево. Захрипев от боли, тот разжал кулак, и револьвер глухо стукнулся о деревянный пол.
– Тебе, Виктор Сергеевич, маститый драматург может позавидовать, – улыбнулся полковник Жихарев. – За считанные минуты спектакль сочинил, роли распределил и сразу без репетиции премьеру дал, – и, посерьезнев, добавил: – Двенадцать патронов. Мог бы дров наломать...
– Воронин брал, – пояснил майор.
– Этого молодца матушка-природа и силой за троих наградила, и смелостью не обошла, и смекалкой не обидела, – проговорил полковник и, помолчав, спросил: – Как думаешь, зачем Туркин выпросил у Гордо письмо Дымши, адресованное Остроуху, и берег?
– Скорее всего, когда-нибудь хотел предъявить счет Каблановичу, – в раздумье ответил майор.
– И предъявил бы! – подхватил полковник и, вытащив из папки письмо, принялся читать:
«Мирон! Тебе уже не раз было говорено, что библию портить не собираюсь. Ты же опять надоедаешь. Говоришь, книгу оставь себе, а оклад передай мне. Без него она что конь без сбруи. Последний раз ты выдумал новую выдумку. Требуешь алмазы и жемчуг с оклада. Ничего, Мирон, у тебя не выйдет. Доли твоей в той библии нет. Так что успокойся. Помнишь, при встрече все было говорено? Ты пугаешь меня властями. Так знай, и тебя это больно заденет. Больше отвечать на твои злобные письма не буду. Все. Изосим».
– Не попади оно к Каблановичу – и копался бы Изосим Дымша по-прежнему в своем саду, – складывая письмо, сказал полковник.
– И монастырская тайна так бы и осталась тайной, – добавил майор и захлопнул папку уголовно-розыскного дела.
Долг, честь, мужество
Генка ловко выхватил зубами сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой и уселся на скамейку напротив фонтана. Из трубок-тычинок бронзовых маков с шумом вырывались веселые струйки воды и, рассыпаясь веером, падали вниз тяжелыми изумрудными каплями. Генка до того увлекся этим зрелищем, что забыл, зачем он здесь сидит.
На самом деле он назначил на этой скамейке свидание с Лариской: хотел отметить вместе с ней свой день рождения.
Но Лариска так и не пришла. Она не сказала Генке, что идет «на дело». В это время она сидела в ресторане с одним приезжим с Кавказа. А дальше все шло по заранее намеченному плану. Выйдя из ресторана, Лариска уединилась со своим кавалером в парадном. Донжуан только было распростер объятья, как на него напали трое.
...Потерпевший Чаешвили сидел в комнате дежурного по отделению милиции и, потирая ушибленный затылок, возмущался:
– Понимаешь, начальник. Молодая, красивая, лет двадцать. Никогда не подумаешь, что она такая. Ай, старый дурак!.. Ни гроша теперь нет. Часы только купил. Сто шестьдесят платил! Где часы, где деньги, где документы?
На место преступления выехала группа сотрудников уголовного розыска. Служебно-розыскная собака уверенно взяла след, довела проводника до троллейбусной остановки, заметалась, села и заскулила. Так в оперативной сводке у дежурного по городу появилась запись о ночном происшествии, а в отделении милиции возбудили уголовное дело по поводу ограбления гражданина Чаешвили.
Не дождавшись Лариски, Генка зло выругался. Захотелось напиться, чтобы хоть водкой залить тоску. А отчего тоска, он и сам не знал: то ли от обиды на Лариску, то ли от ощущения жизненной пустоты, которое все чаще и чаще не давало ему покоя в последнее время.
Генка понимал, что рано или поздно он опять на чем-нибудь попадется. Снова допросы, потом суд... Понимал, а покончить с такой жизнью не мог. Но ведь был же он когда-то нормальным мальчишкой! Бегал за мороженым, собирал этикетки от спичечных коробок, после войны пошел в школу... Как же все случилось?
Рос Генка Маркин в обыкновенной рабочей семье. Мать и отец работали на заводе слесарями. Первым вниз покатился отец.
Как-то весной Георгий Прокофьевич Маркин встретил бывшего сослуживца по армии – Овеченского. Вместе участвовали в войне с белофиннами. Правда, Георгий Прокофьевич всю зиму провел за рычагами боевого танка, а Аким Акимович Овеченский «ковал победу» на бригадном продовольственном складе. Овеченский этой встрече неслыханно обрадовался. Он работал заведующим совхозным магазином, и дела у него сложились так, что если он срочно не уволится, подыскав для магазина нового заведующего, то ему придется беседовать со следователем. Он предлагал директору совхоза на свое место уже несколько кандидатур, но тот, побеседовав, отказывал. Теперь Овеченский строил планы, как уговорить Маркина. Знал: фронтовика директор возьмет обязательно.
Выпивали в кафе «Ласточка». Аким Акимович щедро угощал Маркина и после каждой выпитой рюмки ввертывал нужное словечко. Он рисовал перед Георгием Прокофьевичем молочные реки и кисельные берега.
– Ты погляди на меня, Жорка, – Овеченский гордо выпятил грудь. – Сорока пяти не дают, а на самом деле мне шестой десяток. А почему? Свежий воздух! В совхозе работать – это тебе не на заводе слесарить. А мужик ты, Прокофьич, головастый, хозяйственный...
Осоловелыми глазами Маркин уставился на собеседника.
– И откуда ты, Аким, все знаешь?
– По тебе видно. К тому же ты честный работяга. Такие и нужны в торговую сеть.
– А сам ты, того, убегаешь? – Маркин погрозил пальцем.
– Обижаешь, Жора. Не убегаю, а перевожусь. На повышение иду, брат. А так бы в жизнь не сдал магазин. Тут тебе и продукты свежие за гроши, и подарки от экспедиторов... Сколько я проработал – ни сучка, ни задоринки. Честностью взял.
Выпив немало коньяка и наслушавшись умильных речей Овеченского, Георгий Прокофьевич согласился. Польстился на легкий заработок. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Он и на заводе держался особняком, ни с кем по-дружески не сходился. Когда выдавали новый инструмент, старался урвать себе получше. Хорохорился, если доставалась невыгодная работа. Решив выпить в компании, ждал, что кто-то первым заплатит. Жадность владела им. Нет, Маркин ни у кого даже копейки не взял. Он обкрадывал себя. В выходной день, когда другие ехали отдыхать за город или шли в кино, в театр, он, как сыч, сидел дома и семью никуда не пускал: жаль денег на расходы. Соседи называли его хозяйственным мужиком, но они ошибались: он был настоящим скрягой.
Став заведующим магазином, Маркин уволил продавщицу и на ее место поставил жену, связался с дельцами. У него завелись дармовые деньги. Выработалась привычка обмывать каждую сделку. В квартире появилось много ценных вещей.
Генка быстро почувствовал перемену в жизни семьи. И хотя отец и мать учили его только хорошему, мальчишка прекрасно понимал, что они лишь говорят о хорошем, а сами... Вскоре все в доме встало вверх дном. Пьянки, кутежи... Собутыльники отца научили Генку пить водку, часто давали ему деньги.
А через несколько лет наступили черные дни. Супруги Маркины были уволены из магазина с позором. Их пожалели, не отдали под суд. Георгий Прокофьевич с трудом устроился работать сторожем, а его жена – уборщицей. К тому времени оба они стали алкоголиками и вскоре продали из квартиры все, что можно было продать. Потом Георгий Прокофьевич умер от белой горячки, а жена его продолжала влачить жалкое существование.
Когда мать с отцом уволили из магазина, Генка лишился сразу всех удовольствий. «Где взять денег?» – эта мысль преследовала его постоянно. Он нашел выход – связался с преступниками. Первое ограбление пьяного сошло удачно. Второе ему простили, стараясь сделать из него честного человека. Но слишком сильным было тлетворное влияние семьи. Вскоре Генка был привлечен к уголовной ответственности, потом еще раз.
Накануне смерти отца он вышел на свободу и спустя некоторое время встретился с Овеченским. Он не знал, что этот человек – причина всех бед его семьи. Наоборот, он увидел в Акиме Акимовиче своего «благодетеля», который на первых порах поддержал его и научил, как с умом добывать большие деньги.
Овеченский за всю свою жизнь ни дня не провел по совести. В годы заката нэпа он связался с владельцем кондитерского цеха Абрамом Соколовским и поставлял ему сырье. Он постоянно отирался на Сухаревском рынке, среди преступников, слыл там своим человеком. Многих пропившихся и проигравшихся в очко он выручал в трудную минуту, за что преступники после удачного «дела» с ним щедро расплачивались. Аким подсказывал ворам, какой товар легче сбывать, где его можно добыть, и они взламывали палатки, магазины, проникали на базы и тащили все, что могли. Овеченский имел от этого прямую выгоду: он покупал у преступников «товар» за гроши и до предела вздувал цену, сбывая его как сырье Соколовскому. Осуществлял он свои сделки осторожно, чужими руками. Подыщет какого-нибудь пьяницу, растолкует, что к чему, и тот за пару литров водки выступает в роли скупщика и продавца краденого.
Ужом выскользнул Аким, когда Московский уголовный розыск всеми силами обрушился на Сухаревский рынок. Он сменил место жительства – перебрался из центра на окраину Москвы, к одинокой богобоязненной женщине, устроился экспедитором на обувную фабрику, сплел тенета, как паук, и затих.
Многие соседки завидовали Марфиному счастью. Не знали они, что статный розовощекий здоровяк Аким считает каждую копейку, истраченную женой, да еще и учит ее уму-разуму своими кулачищами. Отправится Аким на работу, а Марфа заливается горючими слезами и бьет низкие поклоны перед иконой. Но на людях она держалась с достоинством: хоть показное счастье, да ее, пусть завидуют.
Любил Овеченский в одиночестве рассматривать свое богатство. Как только жена уйдет в церковь, он – к буфету (ключи всегда держал при себе). Достанет тяжелые книги с вырезанными страницами, перевернет несколько листов и любуется на перстни с бриллиантами, кулоны червонного золота, монеты царской чеканки. В других книгах тугие пачки денег, он их пересчитывает.
Долгими часами просиживал так Аким и мечтал. О красивых женщинах, о собственном особняке. Потом закипал лютой злобой на жизнь, которая не дает развернуться, скрежетал зубами, но постепенно успокаивался, уговаривал себя тем, что придет время – и он возьмет свое. А какое время, Аким и сам толком не представлял, но надеялся...
На фабрике Овеченского уважали. Он умел ладить с окружающими, умел, если надо, работать, не отказывался ни от каких поручений, писал заметки в стенгазету, выступал на собраниях. В коллективе обувщиков он слыл настоящим активистом и передовиком производства. А однажды произошел случай, после которого Овеченского каждый раз стали избирать в президиумы собраний и даже написали о нем в «Рабочей Москве». Перед окончанием смены директор фабрики пригласил к себе в кабинет всех активистов, сообщил, что к нему поступили сигналы о хищениях, и попросил их вместе с охраной проверять рабочих и служащих в проходной.
Овеченский не раз видел, как закройщик Гершкович опоясывался хромовыми кожами. Видел, но молчал: может, пригодится когда-нибудь человек. В тот день, выйдя от директора, Аким сразу же направился в цех. Спрятался за стеллажом и вышел как раз в тот момент, когда Гершкович застегивал последнюю пуговицу на рубашке. Аким схватил его за руку и прошипел:
– Сгоришь, дура!
Закройщик побледнел и стал разматывать кожи. В это время в цех вошел секретарь партийной организации с несколькими рабочими. Вот так и стал Аким невольно активным борцом с расхитителями государственного имущества.
В тридцать восьмом году Овеченского снова обуяла жажда наживы, и его «библиотека» стала пополняться от «кожевенных» дел.
Как только началась война с белофиннами, Овеченский надел толстовку, галифе, сапоги и около часа с трибуны призывал рабочих не щадить своей жизни во имя горячо любимой Родины. И вот тут-то он переборщил, не учел ситуации. Его «патриотический» порыв приняли за чистую монету. Представитель районного комитета партии посовещался с директором, с военкомом, и Акиму была оказана честь «добровольцем» защищать Отчизну.
Перед отъездом Овеченский вставил в буфет дополнительные замки и строго-настрого приказал Марфе не входить в его комнату.
На фронте он как хозяйственник сумел определиться на продовольственный склад танковой бригады. Здесь, в бригаде, он и познакомился с механиком-водителем Маркиным.
Проходимец и с войны вернулся не с пустыми руками. Люди погибали, лежали в госпиталях, а довольствие шло на весь личный состав. Овеченский ловко пользовался этим. Поступали на склад и подарки фронтовикам от трудящихся тыла, и различные трофеи. Никто не уличил Овеченского! Документация у него всегда была в полном порядке. И бойцы им были довольны: никогда не скупился на лишнюю чарку водки (благо всегда находилось, чем ее разбавить).
На фабрике Овеченского встретили как героя. А он, выпятив широкую грудь, ладный, загоревший на морозе, ходил по цехам и выставлял медаль напоказ. Ему сразу дали путевку на юг. Он укатил и весь отпуск волочился за молоденькой актрисой.
Марфа умерла весной сорокового года. Аким обратился в фабком за пособием на похороны. Собрали ему рабочие по пятерке, помогли и соседи.
Прошел год. Над страной нависла смертельная опасность. На этот раз Овеченский не решился выступать на митинге. Он только ходил среди рабочих и агитировал их идти добровольцами на фронт. Цехи опустели. Многие ушли в регулярную Красную Армию, кто постарше – в ополчение.
Овеченский уволился с фабрики и уехал из Москвы, только не на Запад, а в Рязанскую область, к сестре жены. Слушая в деревне тревожные вести с фронтов, он подумывал, а не переметнуться ли к немцам, пока не поздно. Решил подождать.
В разгар зимы Овеченский приехал в Москву проведать свою квартиру. Завидев пропавшего жильца, дворник поспешил к нему:
– Повесточек для вас, Аким Акимович! Глядите, сколько накопилось.
Овеченский затащил дворника к себе, напоил водкой, дал ломоть сала и попросил забыть о повестках.
В деревне его ждала новая неприятность. К сестре жены приходил председатель колхоза и сказал, чтобы постоялец срочно явился в сельсовет, так как он призывается в армию. Аким перебрался к тетке под Казань, откуда изредка наезжал в Москву. Потом нашлись люди, которые «за услуги» сделали Овеченскому нужный документ о болезни. Теперь Акиму можно было не прятаться. И он начал ездить по сельским районам, закупал продукты, отвозил их в Москву и менял на дорогие вещи. Его часто можно было видеть то у воинских эшелонов, то у военных продовольственных пунктов. Огромные барыши принесло горе людей Овеченскому.
Весной сорок пятого года Аким присмотрел себе хорошую квартиру на втором этаже (ее владельцы находились в эвакуации). В своей тесной квартирке он испортил водопроводные трубы, затопил ее, запер дверь и несколько дней там не появлялся. Вода сделала свое дело: стены заплесневели, обои отстали, полы набухли и покоробились. Возвратясь, Овеченский кинулся за домоуправом. Тот, не долго раздумывая, разрешил ему занять временно пустующую жилплощадь. Сколько слез потом пролили вернувшиеся из эвакуации люди, сколько было переписано бумаги! Но тщетно. Аким выстоял.
После войны Овеченский устроился в скупочный магазин. Присмотрелся к делу и развернул кипучую деятельность. Он занижал установленные государством расценки при выплате наличных, выписывал подложные квитанции, которые после уничтожал, а вещи перепродавал через своих посредников. Организовал Овеченский и своеобразный филиал по скупке краденого – пригодился опыт, приобретенный на Сухаревском рынке.
После ареста директора магазина Овеченский поспешил уволиться. Только взял расчет, как на него обрушился страшнейший удар – денежная реформа. Какие он только проклятия не посылал в адрес правительства, бегая с чемоданом, набитым деньгами, по сберегательным кассам и банкам! Так и не найдя выхода из положения, он с остервенением жег купюры в печке, провожая каждую пачку обильными слезами и сочным матом. В тот «траурный» вечер Аким Акимович дал себе клятву каждый украденный рубль тратить на свои удовольствия или превращать в желтый металл.
Горевал Овеченский недолго. Он подыскал себе доходное местечко заведующего магазином в совхозе. И опять звонким ручейком потекли в его карман деньги. Все шло хорошо, но вдруг к нему зачастили работники БХСС. Дрогнуло сердце преступника. У него появилась бессонница, стали мучать кошмары. Тогда он сказал себе: «Хватит, Аким, пора закругляться». Но, как ни трусил, все же решил «заработать» напоследок.
Для осуществления своего замысла Овеченский так испортил торговый зал, что директору совхоза волей-неволей пришлось соглашаться на ремонт. Аким Акимович сам подыскал «шабашников».
– Ну, молодцы-удальцы, – обратился он к ним, – марафет наведете, сколько возьмете?
– Пять тысяч, – был ответ.
Завмаг достал из-под прилавка две поллитровки и подмигнул:
– Семь кладу на лапу, а вы мне – бумажку на пятнадцать. Идет?
Ударили по рукам, и работа закипела.
Сразу после ремонта Овеченский уволился из магазина, а на свое место рекомендовал директору совхоза Георгия Прокофьевича Маркина.
Генка сел в такси и доехал до улицы Горького. На двери ресторана висела табличка со словами «Свободных мест нет». Генка постучался. К двери подошел швейцар и ткнул пальцем в табличку. Генка достал из кармана пятерку и показал ее швейцару. Дверь открылась. Завидев нового посетителя, метрдотель услужливо поклонился ему и отвел на свободное место.
Генка осмотрелся. Под потолком ярко освещенного зала плавали сизые клубы табачного дыма. На импровизированной сцене громыхал эстрадный оркестр. Между столиками танцевали.
Соседями Генки оказались красивая дама с ярко накрашенными губами, девушка лет двадцати трех с обилием косметики на лице и худощавый пожилой мужчина, почти старик, со впалыми щеками в склеротических прожилках. Быстрым взглядом окинув компанию, Генка пожелал всем доброго вечера и приятного аппетита. От его наметанного взгляда не укрылся толстый портфель, стоявший возле ног мужчины.
Соседки оказались словоохотливыми, особенно та, которая постарше, – Элла Викентьевна. Она восхищалась и тем, что молодой человек, не закусывая, выпил большой бокал коньяку, и его молчаливостью, и внешностью.
Генка отрекомендовался Николаем, сыном генерала. Сказал, что ему наскучило жить на даче и он приехал развлечься в Москву.
Элла Викентьевна зааплодировала.
– А вот Виктор Сергеевич, – сказала она, поправляя прическу холеными руками, унизанными кольцами и браслетами, – удерживает меня на даче. Но Москва есть Москва...
Генка впился взглядом в руки женщины, он даже подался вперед, но поймал себя на этой неосторожности и тут же уставился в пустой бокал. Элла Викентьевна, заметив его взгляд, расцвела. Она одарила молодого человека многообещающей улыбкой и кивком головы указала на своего спутника.
Из ресторана вышли все вчетвером. Прощаясь, Элла Викентьевна сжала Генке руку, вложила ему в ладонь какую-то бумажку и попросила проводить Марину.
Не впервые приходилось Генке осуществлять такую «операцию». Надоумил его на это Овеченский. Как-то он встретился с Генкой у Настасьи (она выполняла роль связующего звена между членами преступной группы), куда тот пришел с дружком – Серегой-Хмырем – занять денег под проценты. Выпили. Серега ушел с Настасьей в кино, а Генке Аким Акимович велел остаться. Начал он издалека:
– Есть тут одна лебедушка...
– На мокрое не пойду, – сразу отрезал Генка.
– Ша! – усадил его Овеченский. – Не ерепенься, а слушай. Лебедушка, говорю, есть. Баба – класс. Любит сходить налевака. Мужик ее все время в разъездах. Вот ты и подкатись к ней. С твоей внешностью – в самый раз. Запасись от нее записочками, карточками, в любовь поиграй, а потом бери у нее все, что хочешь.
Была Юлия Матвеевна, потом Нина Сергеевна. Крепко наказал их Генка за мимолетную любовь. У Акима Акимовича хранятся их записки, фотографии с такими надписями, что покажи их мужьям – разрыв семьи, а то и сердца получится.
...Сидя в такси, Марина рассказывала Николаю о том, как хотела стать актрисой или хотя бы диктором на телевидении, но ее не приняли на работу, посоветовали учиться.
– А учиться – скучища, – пояснила она. – Понимаешь, Коленька, скучища! Но я добьюсь своего. Конечно, не сама. Вот Элла поможет.
Произнесенное Мариной имя вывело Генку из оцепенения. До этого не обращавший никакого внимания на болтовню девушки, теперь он ловил каждое ее слово. И та, словно поняв его желание, принялась выкладывать ему все, что знала о старшей приятельнице.
У самой Марины была одна заветная мечта – найти состоятельного мужа. Она представляла себе, как идет под руку с седым мужем по улицам курортного городка, а по ее точеной фигурке скользят манящие взгляды красивых и статных мужчин. Потом муж укладывается отдыхать после обеда, а она садится за руль собственной «Волги» и мчится на тайное свидание.
Чтобы эта мечта осуществилась, Марина не один раз устраивалась на работу секретарем-машинисткой в солидные учреждения, где искала встреч. Выбрав объект, она утонченно кокетничала, а если чувствовала, что ею интересуются, начинала действовать активно. Однажды ее стал домогаться один конструктор, и Марина решила, что он влюбился. После встречи у него на квартире она услышала признание своего избранника в том, что он давно женат и имеет двоих почти взрослых детей. Марина потребовала бросить семью. Любовник не согласился. Тогда она закатила истерику, грозилась устроить «грандиозный» скандал. Конструктору пришлось раскошеливаться. Марина взяла деньги и укатила на все лето на юг, где и познакомилась с Эллой Викентьевной.
Много с тех пор было у Марины различных встреч, и, хотя все они походили на первую, она все же не теряла надежды и по-прежнему порхала из учреждения в учреждение. Вот и сейчас, сидя в такси рядом с интересным парнем, она прикидывала: «Внешность – это условно, но сын генерала!.. Наверняка есть машина. О даче он сам говорил. Сын генерала, конечно, станет генералом...» И Марина даже увидела мысленно на плечах «Николая» погоны.
А Генка думал об Элле Викентьевне, вернее, о ее кольцах и браслетах. «Если тряхнуть эту мадам, а золотишко толкнуть без Акима, грошей будет навалом. Нет, нельзя. Все равно Аким узнает. Деляга...»
Такси остановилось. Генка щедро расплатился и пошел вслед за Мариной. Родители ее были в экспедиции, и она хозяйничала одна.
Генка попросил завести будильник на семь утра, выпил стакан воды, снял пиджак и лег на тахту. Марина нарочно гремела посудой в кухне, со стуком переставляла стулья, но гость спал.
– Фи, дикарь, – наклонилась Марина над спящим и ушла в смежную комнату.
Проснулся Генка в половине седьмого. Оглядел убранство незнакомой комнаты, вскочил с тахты, постоял немного, потянулся, присел на край стула и с помощью расчески просунул ноги в мокасины. За этим занятием и застала его Марина.
Бесшумно открыв дверь, она улыбнулась новому знакомому:
– С добрым утром, Николай...
– Петрович, – подсказал Генка.
– Николай Петрович, завтракать, надеюсь, будем вместе?
– Спасибо, но я очень спешу. Разрешите умыться.
– Сюда, – Марина указала рукой на дверь.
Выйдя от Марины, Генка отправился на завод. В автобусе он развернул сложенный вчетверо листок бумаги, вырванный из блокнота. Округлым почерком был написан номер телефона и «звонить с 10 до 18, кроме воскресенья. Жду. Э.». Генка свернул записку трубочкой и сунул ее в задний карман брюк.
У проходной завода Генку нагнал Горюнов, работающий с ним в одном цехе.
– Привет, Маркин! Что-то ты сегодня при полном параде? На свадьбу собрался?
– Вчера двадцать семь стукнуло, отметил малость.
– Понимаю, имениннику положено. А мы, пока ты бюллетенил, сто пять процентов цехом выдали. Егорушкин, и тот не отстал.
Так, разговаривая, они дошли до раздевалки, переоделись и направились в цех.
До обеденного перерыва Генка с трудом обработал три детали. Он часто выходил в курительную комнату, за что получил нагоняй.
– Не обижайся, Маркин, – остановил его мастер. – Но гляжу я, как ты напильник мучишь, и аж зло берет. Парень ты здоровый, а лени на десятерых хватит. Вот ты на отпуск заявление подал, начальник цеха подписал. А за что тебе отпуск? Да за такую работу не отдых, а взыскание полагается. Егорушкин – подросток – и то сотню заработал, а ты меньше всех получил. Это с такой-то силищей. Думаешь, я не вижу, что ты здесь лишь время отбываешь? А к чему это? Не по нутру работа – скажи, подыщем другую. В твои годы человек уже должен твердо стоять на ногах. Наметил себе линию – и иди, не сворачивай. Ты пришел к нам с тяжелым грузом, отбыв наказание, а кто-нибудь тебя упрекнул или руки не подал? Не было такого. Все старались помочь, втянуть в коллектив. А ты чем расплачиваешься? Подумай, Маркин, о своей рабочей чести. А о матери не волнуйся, мы позаботимся. Придется лечить ее принудительно. Разговаривал я в завкоме, помогут. Так-то, брат, – и мастер зашагал по цеху.
Сколько людей пытались направить по истинному пути Генку Маркина! Когда он был подростком, им занимались работники детских комнат, потом в его судьбу не раз вмешивались сотрудники уголовного розыска, следователи, судьи, работники колоний. Но все было напрасно. Генка слишком привык к разгульной жизни в доме родителей и органически не переносил никакой труд. Он устраивался на работу лишь для того, чтобы не тревожила милиция. Маркин хорошо знал, что такими, как он, там постоянно интересуются. Недаром при каждой встрече участковый обязательно останавливает его и спрашивает, как дела на работе, как семья, когда пойдет учиться. Генка всегда отвечает, что все в порядке. Не говорить же ему, как ловко он провел «операцию» – комар носа не подточит.
