Текст книги "Долг, честь, мужество"
Автор книги: Владимир Самоварщиков
Соавторы: Станислав Пылев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Возвращался Генка с завода отпускником. По пути зашел с ребятами из бригады в кафе, распечатали под столом пару бутылок, купленных за счет отпускника, выпили и разошлись. Генка и домой прихватил четвертинку. Рассудил, что все равно за ней бежать придется: мать покоя не даст.
Акулина Петровна была, как всегда, навеселе. Сидела на ободранном диване и что-то напевала вполголоса.
– Опять набралась, дура, – хлопнул дверью Генка.
– Полы помыла у соседей, дали на чекушку добрые люди. Один раз живем, сынок, – и пьяная женщина грязно выругалась.
Генка поставил перед матерью бутылку, положил несколько ломтиков колбасы. Глаза у Акулины Петровны как-то неестественно расширились, она заплакала. По одутловатому морщинистому лицу грязными ручейками потекли слезы.
– Спасибо, сыночек, пожалел мамочку, – запричитала она.
Генка налил водки в стакан и протянул матери:
– Не блажи, на лучше выпей.
Акулина Петровна мигом опорожнила стакан, понюхала корку хлеба и снова замурлыкала себе под нос. А Генка переодел рубашку и выбежал на улицу. Из автомата он позвонил Лариске. К телефону подошла мать, ответила:
– Шляется где-то...
Генка стоял возле будки телефона-автомата и раздумывал, куда же ему теперь податься. И тут вспомнил, что надо рассказать Акиму о встрече в ресторане. Позвонил Настасье. Та сказала, что Аким Акимович будет у неё только завтра. А свой домашний адрес Овеченский никому не давал.
Домой идти не хотелось, и Генка договорился с Настасьей насчет ночлега. Купил коньяк, закуску и поехал к ней. Только переступил порог, как дородная Настасья сразу же заключила его в свои мощные объятия. Генка брезгливо морщился, но оттолкнуть ее не решался. Не домой же ехать ночевать, где все так осточертело!
А Лариска в тот вечер опять пошла «на дело». Стоя с дружками у метро, она наметанным взглядом отметила двух мужчин, по виду явно приезжих, и направилась к ним.
– Извините, пожалуйста, но я вынуждена обратиться к вам за помощью. Меня все время преследует какой-то парень. Если не трудно, проводите меня до трамвайной остановки. Это недалеко.
Ну разве могли мужчины отказать в любезности такой симпатичной и милой девушке! Конечно, если бы они были трезвыми, то им показалось бы странным, что молодая особа находится «под градусом» (преступница, прежде чем идти «на дело», всегда принимала солидную дозу спиртного).
Тот, что был помоложе, галантно поклонился и осторожно взял девушку под руку:
– Указывайте дорогу!
Все трое свернули на затемненную улицу.
– Что за напасть! – Лариска высвободила руку. – Чулок расстегнулся, сейчас поправлю.
Мужчины вежливо отвернулись. В это время сзади на них напали двое с ножами. Не успели приезжие опомниться, как остались без часов и бумажников. Первым сообразил, в чем дело, молодой. Он подставил одному из грабителей ногу, и тот кубарем полетел на асфальт. Завязалась борьба. Приезжие до того увлеклись, что не заметили опасности. Обломком кирпича Лариска ударила по голове пожилого провожатого. Мужчина опрокинулся навзничь и застонал. Этим воспользовался преступник. Он ужом выскользнул из-под молодого человека, схватил Лариску за руку и потащил ее под арку проходного двора. У Лариски соскочила туфля, она остановилась, нагнулась, пытаясь надеть ее на ногу, и тут же мужчины, догнав, схватили ее.
– Ах ты, гадюка! – ткнул ей под нос кулаком пожилой.
Лариска закричала:
– Помогите, хулиганы!
На крик стали сбегаться прохожие. Толпа росла, как снежный ком.
Лариска рыдала:
– Насильники проклятые!
Ох уж эти любители скандальных зрелищ! Не подоспей инспектор ГАИ, они, чего доброго, и самосуд бы устроили над приезжими.
Лариска, воспользовавшись суматохой, вскочила в проезжавшее мимо такси. Странное поведение потерпевшей не ускользнуло от внимания инспектора. Он назвал мужчинам адрес ближайшего отделения, а сам помчался за такси на мотоцикле...
Сергей Владимирович Качалов, сотрудник Московского уголовного розыска, узнал об этом происшествии в половине двенадцатого ночи от инспектора уголовного розыска отделения милиции. По мере того как офицер рассказывал фабулу ограбления и перечислял приметы задержанной, Качалов все больше убеждался в том, что потерпевший Чаешвили – тоже ее жертва. Почерк один и тот же.
Капитан Качалов достал из сейфа документы и долго изучал сведения о похожих преступлениях. Вот, например, ограбление двух студенток. Неизвестная преступница отрекомендовалась девушкам дружинницей, заманила их в подъезд – якобы для проверки документов, и там с них сняли пальто.
Утром Качалов отправился в отделение. На месте сотрудник милиции более подробно рассказал капитану о ночном происшествии, положил перед ним заявление потерпевших, объяснение водителя такси и рапорт инспектора ГАИ. Сергей Владимирович несколько раз перечитал документы и попросил привести задержанную.
Лариска, войдя, сильно хлопнула дверью и сразу же потребовала сигарету. Капитан указал ей на стул, пододвинул пачку «Шипки» и спички:
– Курите.
Лариска плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и закурила. Сделав несколько затяжек, она затушила сигарету о край стола и бросила окурок на пол.
– Сорить здесь нельзя, гражданка, – заметил капитан.
– А ты подними, поухаживай за дамой, – огрызнулась Лариска и отвернулась.
Все это время Сергей Владимирович старался вспомнить, где он ее видел. Ну, конечно же, лет пять назад он отправлял ее в воспитательную колонию.
– Чего надо? Спрашивай, – вывела его из раздумий задержанная.
– Прежде всего следует познакомиться, – сказал капитан. – Я Качалов Сергей Владимирович, сотрудник милиции. Теперь необходимо, чтобы вы...
Лариска вскочила с места.
– А мне плевать на тебя, кто ты такой! Нет у меня ни имени, ни фамилии, понятно? – и она разразилась нецензурной бранью.
Сергей Владимирович подошел к окну. По улице, залитой ярким солнцем, прогуливались москвичи. Сегодня, в выходной, не было обычной будничной суеты. Капитану вдруг захотелось настежь распахнуть окно и крикнуть во весь голос: «Остановитесь! Всё ли вы делаете у себя в семье для того, чтобы ваши дети выросли настоящими людьми? Зайдите и посмотрите, как ведет себя эта девчонка. Увидите и наверняка глубже задумаетесь над воспитанием своих детей...»
Задержанная помешала мысленному монологу Качалова:
– Начальник, я спать хочу, давай закругляйся.
Сергей Владимирович обернулся.
– Я думал, что Лариса Ивановна Чувилина поумнела, исправила свою первую ошибку. А она, оказывается, вот какими делами занимается.
Задержанная выронила сигарету прямо на колени.
– Сгоришь, Лариса! – вскрикнул Качалов.
Но та сидела, как завороженная.
Сергей Владимирович тронул ее за плечо и указал на тлеющую сигарету.
Лариска, машинально сбросив окурок, тряхнула головой. В глазах у нее появилась какая-то бесшабашная тоскливая удаль. Она схватила новую сигарету, судорожно затянулась.
– Пиши, начальник, черт с тобой. Расколол.
– Зачем же хулиганить, Чувилина? Иди-ка лучше и подумай обо всем. Учти и пользу чистосердечного признания, и то, что тебе только двадцать. Все учти.
Лариска медленно поднялась, поправила юбку и тут заметила прожженную сигаретой дырку.
– А ведь ты прав, начальник, я на самом деле сгорела. Смотри!
– Я еще пять лет тому назад говорил тебе: одумайся. Ты не обратила внимания на мои слова. Иди, Лариса. Поразмысли, как вести себя на следствии, а то дотла сгоришь. Так-то вот.
Стараясь не разбудить Генку, Настасья осторожно соскользнула с кровати, просунула ноги в домашние шлепанцы и принялась наводить порядок в комнате. Через полчаса стол снова был уставлен закусками, а посредине возвышалась бутылка шампанского и хрустальный графин с коньяком.
Настасья отошла к двери, придирчиво посмотрела на дело своих рук, поправила завернувшийся угол накрахмаленной скатерти и села возле кровати. Несколько минут она пристально смотрела на спящего, потом, вздохнув, поцеловала его в щеку.
– Геночка, вставай! Скоро Аким Акимович пожалует.
Спящий что-то пробормотал и повернулся на другой бок. Настасья принялась его тормошить.
– А? Что? – протирая глаза, сел в постели Генка. И тут же увидел накрытый стол и прыгнул к нему. – Ну и баба, молодец! – он схватил кусок сыра и убежал в ванную.
Когда сели за стол, Настасья попросила:
– Только, Гена, чур, по маленькой. Вот-вот подъедет Аким Акимович. Если спросит – ты у меня не ночевал, а зашел с утра по делу.
– Само собой, – Генка опрокинул рюмку.
Ровно в одиннадцать в комнату вошел Овеченский. В новом светлом костюме, в массивных очках с дымчатыми стеклами и фотоаппаратом на груди, он походил на иностранного туриста. Настасья приняла у него из рук небрежно поданную легкую шляпу.
– А этот чего здесь? – поправляя перед трельяжем редкие волосы, спросил Аким Акимович.
– Дело есть, – ответил Генка.
Овеченский натянуто улыбнулся, показывая золотые зубы.
– Ко мне или к ней?
– Какие у меня дела к Настасье?
– Ну смотри, малец! – разговаривая, Овеченский обошел вокруг стола, удовлетворенно крякнул и легонько шлепнул Настасью ниже спины. – Угодила! Присядем и начнем, помолясь, – Овеченский картинно перекрестился.
Когда выпили по второй, Настасья вышла на кухню. Овеченский подсел ближе к Генке.
– Выкладывай.
Генка рассказал о встрече в ресторане, показал записку. Аким Акимович переписал номер телефона и вернул записку обратно.
– Звонил?
– Как же я мог, не сказав вам, Аким Акимыч!
– Это верно. Без меня никак нельзя. А вот сейчас звони.
Генка метнулся к телефону.
– Ты что, опух, что ли? – удержал его Овеченский. – Продумай, что сказать. Нежность, переживания должны быть в голосе. А ты сразу за трубку. Если мужик подойдет, спроси: «Гастроном номер двадцать?» Ну, а если она, издалека начинай.
Генка прополоскал рот шампанским, снял трубку и набрал номер.
На том конце провода раздался мелодичный голос.
– Элла Викентьевна? – спросил Генка и подмигнул Овеченскому.
– Да, – послышалось в трубке.
– Добрый день. Как вы себя чувствуете? – Генка скорчил рожу.
– Кто это так беспокоится о моем здоровье? – поинтересовалась женщина.
– Ай-я-яй! Так быстро вы забываете тех, кто постоянно думает о вас? – Генка глубоко вздохнул. – Это Николай.
– Ах, это вы. Я уж подумала, что ваши взгляды в ресторане только мое воображение.
– Что вы, Элла Викентьевна, как можно!
– Николай, называйте меня лучше Эллой.
Овеченский не ожидал такой прыти от своего крестника, настолько искусно вел Генка разговор по телефону. От удовольствия Аким Акимович потирал руки.
– Кто тебе дал науку?
Генка заулыбался.
– Ну, а та, – спросил Овеченский, – у которой ты спал? Как ее...
– Марина, – подсказал Генка.
– Да. Она как?
– Сильна, Аким Акимович, сильна! Но мне неохота было с ней связываться, вот я и прикинулся, будто сплю. Так она подошла и говорит: «Фи, дикарь!»
Лицо Овеченского расплылось в улыбке.
– Дикарь? Так и сказала? Ну и дела! Ты мне ее покажи.
Генка подмигнул Овеченскому и наполнил рюмки.
На следующее утро Генка сходил в парикмахерскую, потом купил букет цветов и отправился к Рижскому вокзалу. Там он быстро разыскал голубую «Волгу», взглянул на номер и подошел к машине.
Элла Викентьевна, протянув ему загорелую руку в капроновой перчатке по локоть, приветливо улыбнулась:
– Вы пунктуальны, Николай.
– Как же я мог иначе?
Женщина распахнула дверцу:
– Прошу!
– И за какие заслуги столько любезностей? – усаживаясь рядом с Эллой Викентьевной, проговорил Маркин.
– Авансом, – загадочно улыбнулась женщина.
Всю дорогу Генка рассказывал забавные истории. Это веселило Эллу Викентьевну. Она то и дело, любуясь, поглядывала на своего спутника.
Машина остановилась в самой чаще леса. Элла Викентьевна легко спрыгнула на траву, сцепила оголенные руки на затылке, вздохнула полной грудью и потянулась, отчего платье у нее плотно прилегло к телу, обозначив полноватую, но еще стройную фигуру. Затем она круто повернулась, подбежала к Генке, схватила его за руку и повлекла в глубь леса. Генке почему-то стало жаль эту по-детски веселящуюся женщину. Ему захотелось бежать отсюда. А Элла Викентьевна все тащила и тащила его за собой, напевая какую-то сумбурную мелодию. Но вот она внезапно остановилась и заглянула в побледневшее Генкино лицо. И опять, как тогда в ресторане, оценила все по-своему.
Тем временем преступник уже вышел из оцепенения. Его охватила злость. Он думал: «Вот баба, все берет от жизни! А за какие такие коврижки? Я вор. А она? Она тоже. Нашла себе старого мужа, набитого грошами, и обирает его. А я нюни распустил».
Женщина вплотную приблизилась к Генке.
– О чем вы задумались, Николай?
Генка отрывисто вздохнул и потупился:
– Неужели вы не понимаете, Эллочка?
Элла Викентьевна запрокинула голову, дрожащим телом прижалась к нему и зашептала:
– Милый ты мой...
Получив санкцию на арест Чувилиной и ее дружков, сотрудники МУРа и следователь не спешили с очными ставками. Они хотели как можно больше узнать о связях арестованных. Потому и пропадали целыми днями среди населения домов, где жили задержанные. Вскоре стало известно, с кем Чувилина и ее приятели водили компанию. Так нити потянулись и к другим участникам преступной группы.
Для сотрудников милиции наступила напряженная пора, пришлось создавать оперативную группу. Последовали аресты, обыски, допросы, очные ставки. Преступники до того запутались в своих показаниях, что в конце концов, как это обычно бывает, начали говорить правду, стараясь свалить вину друг на друга.
Уголовное дело было закончено в течение полумесяца и направлено в прокуратуру. Но Качалову не давала покоя одна невыясненная подробность: Чувилину несколько раз видели с симпатичным стройным молодым человеком. Почему о нем не упомянул никто из грабителей? Ни слова не сказала и сама Лариса. Кто он? Случайный знакомый преступницы или компаньон? Эта мысль тревожила капитана. Сергей Владимирович поделился своими сомнениями с начальником отдела полковником Батуриным. Тот насторожился и попросил еще раз все проверить. Сергей Владимирович побывал в прокуратуре, просмотрел показания арестованных, по нескольку раз беседовал с потерпевшими, но они не давали никаких данных о человеке, по приметам похожем на знакомого Ларисы, о котором говорили ее соседи. Тогда Качалов поехал в следственный изолятор, чтобы поговорить с самой Чувилиной.
– Ах, вот вы о ком! – всплеснула она руками. – Был у меня такой красавчик, но это к делу не относится. Адрес у него на лбу не написан, а зовут его Николаем (так Маркин рекомендовался всем новым знакомым, немногим открывал он свое настоящее имя).
Визит к матери Чувилиной тоже ничего не дал. Она нехотя ответила:
– Звонил тут один.
– Что же вы ему сказали?
– В тюрьме моя шлюха, вот что!
За тридцать рублей, обещанных Генкой, Настасья согласилась присутствовать на судебном процессе. Дослушав приговор до конца, она поспешила к ресторану «Кристалл», где он уже ждал её.
Сделав заказ, Генка придвинулся ближе к Настасье и стал слушать ее заговорщический шепот. По мере того как она рассказывала о ходе судебного процесса, Генка все больше мрачнел. Слова Настасьи свинцом давили ему на сердце, тело бил мелкий озноб. Он до краев наполнил пивной бокал коньяком и залпом выпил. По телу разлилась истомная теплота, но страх не отступал. Вдруг, словно на что-то решившись, Генка выпрямился во весь рост, бросил на стол деньги и быстрыми шагами вышел из зала.
– Шеф, – крикнул он водителю такси, – в Измайлово.
...Долго бродил Маркин по аллеям парка и все думал, думал. Не выходила из головы и мучила мысль о судьбе Лариски. И не только потому, что Генка любил эту красивую и податливую девчонку, но и потому, что он нутром чувствовал: судьба Лариски – его судьба. Так непременно будет. Развязка с каждым днем приближается. «Ну, хорошо, – рассуждал он, – наживусь я на Эллочке, прокучу деньги, а дальше что? Дальше опять надо подыскивать дело... И так всегда, всю жизнь. Всю жизнь надо прятаться, одному идти против всех. Люди пока терпят, а потом, глядишь, скажут: хватит, повозились с ним». Генка поежился.
– А была ли жизнь? – произнес он вслух и с испугом огляделся по сторонам: никого. Этот вопрос назойливо сверлил мозг и требовал ответа. Что-то в душе робко подсказывало: «Иди на Петровку, расскажи все и начинай жизнь сначала». Но страх тут же нашептывал: «Иди, иди, еще срок схватишь!» Маркин далеко отшвырнул окурок, сплюнул со злобой и направился к шашлычной. Но и большая доза спиртного не принесла облегчения. Наоборот, Генка еще сильнее почувствовал свое одиночество. Не с кем поговорить, некому излить накопившуюся горечь. Лариски нет, от Настасьи воротит, к дружкам пойти – Аким запретил. Так и сказал: «Ты, Генка, для всех «завязал» – и баста. Ты работяга. А будешь с братвой путаться – вмиг продадут».
– Что мне Аким, указ, что ли? – разозлился Генка. – Срок буду тянуть я, а не он.
Генка вышел из павильона и твердой, решительной поступью направился к стоянке такси.
– Живо на Петровку, – скомандовал он водителю.
– Номер дома? – не оборачиваясь, спросил водитель.
– Тридцать восемь! – отрубил Маркин.
– Бывал я у них, свидетелем проходил по делу, – разоткровенничался шофер. – А вы что, работаете в милиции?
– В МУРе, – пробурчал Маркин. – Вези...
Когда «Волга» остановилась, Генка бросил шоферу на колени пятерку и почти бегом направился к подъезду. По мере того, как он подходил к двери, шаги его все замедлялись. Наконец он совсем остановился и зашарил по карманам. В руке оказалась пачка денег. Две десятирублевки Генка сунул в нагрудный карман, остальные зажал в кулаке, повернулся и зашагал к магазину. Там его обступили сизоносые завсегдатаи, предлагавшие «строи́ть». Маркин молча отошел от прилавка, выбил чек, взял несколько бутылок водки, закуску, сигарет и пригласил всю компанию с собой.
Выпивали во дворе. Опрокидывая стакан, каждый желал хорошему человеку здоровья и хвалил его за доброе сердце, а один пьяница даже прослезился и полез целоваться.
Генка оттолкнул его и дал ломоть колбасы:
– На-ка лучше закуси! А мне некогда с тобой рассусоливаться.
– Уезжаете куда или с прибытием, молодой человек? – спросил пьяница.
– В командировку посылают, – вздохнул Маркин.
– Надолго?
– Года на три наверняка, – в раздумье ответил Генка, потом выругался и бросил стакан на землю. – Будьте здоровы, прощайте!
Алкоголики загалдели ему вслед.
Генка шел в Управление милиции и представлял себя уже в исправительно-трудовой колонии, где на арке за вахтой висит знакомый плакат: «Позор вернувшимся повторно!» Он мысленно прошел под арку, обернулся, и опять перед его глазами предстал лозунг: «На свободу – с чистой совестью!» А потом все замелькало, как в детском калейдоскопе: зона, барак, работа в мастерских, игра в карты, проверки...
Маркин остановился у небольшого скверика, закурил, жадно затягиваясь, и облокотился на изгородь. Его лихорадило. Попытался идти, но ноги были как ватные. К нему подошла какая-то старушка, заглянула в лицо:
– Что, плохо, касатик?
Маркин разогнулся, далеко выплюнул окурок и сверкнул глазами.
– Это мне-то плохо, бабуся? Ошибаешься!
Он сорвался с места и почти бегом бросился прочь, ругая себя: «Болван, надумал садиться за решетку. Да за какие такие коврижки? Я сяду, а Аким с Настасьей на свободе? Нет, надо сначала их заложить, чтобы на свободу – с чистой совестью. А я пока погуляю...»
Ночевал Генка дома, а утром уехал на дачу к Элле Викентьевне. Муж ее был в долгосрочной командировке, и Генка чувствовал себя здесь полновластным хозяином, только с той разницей, что любовница просила его не попадаться соседям на глаза. Генка того и хотел: зачем нужны лишние свидетели?
Элла Викентьевна иногда отлучалась за покупками, и преступник оставался один. Он отыскал, где лежат драгоценности, деньги, прикинул, что взять. Это можно было сделать в любую минуту, но Маркин тянул время. Ему доставляло удовольствие общество этой красивой взбалмошной женщины. Льстило, что такая видная особа уделяет его персоне столько внимания и потакает всем его капризам. А Элле Викентьевне нравилась грубая, доходившая до цинизма «любовь» Николая. Ради нее она шла на все. Иначе не появились бы у Маркина ее фотографии в костюме Евы, которые он сделал по совету Овеченского.
...В этот день Генка наконец решил провести «операцию». Аким Акимович в последнее время был не в духе, наседал на него:
– И долго ты еще намерен шуры-муры разводить? Пора кончать!
Недавно он передал Генке записку, отпечатанную на пишущей машинке, со словами: «Оставь ей на память».
Элла Викентьевна ждала Николая до половины двенадцатого. Она то и дело выходила на крыльцо и, приставив ладонь козырьком ко лбу, долго и пристально смотрела на дорогу. Устав от ожидания, она подумала: «Наверное, родители задержали», – и решила съездить в город. Но сначала надо было переодеться и взять деньги. Элла Викентьевна достала из шкафа малахитовую шкатулку, открыла крышку и побледнела: денег не было. Тут ей бросилось в глаза, что дверца небольшого металлического ящика, в котором хранились драгоценности, открыта настежь. Женщина медленно опустилась на толстый ковер и забилась в рыданиях.
До сумерек Элла Викентьевна пролежала на ковре, скорчившись. Потом с трудом поднялась и, ненароком взглянув в зеркало, отшатнулась: на нее смотрела подурневшая женщина с серым, осунувшимся лицом.
– Неужели он?.. – запекшимися губами прошептала Элла Викентьевна. – А может быть, здесь были воры? Нет, он, он! – и снова зарыдала.
Наконец, будто на что-то решившись, Элла Викентьевна выпрямилась, включила торшер и тут увидела на столе клочок бумаги. Он резко выделялся на темно-бордовой бархатной скатерти. Буквы машинописного текста заплясали перед глазами: «Не думай поднимать шум. Надеюсь, ты не забыла, какие твои карточки есть у меня. Покажу я их твоему старикашке или пошлю к нему на работу – ты представляешь, что будет? Да и не только мужу, всем соседям и по даче, и по Москве разошлю. Разумеешь? А кроме всего, за любовь надо платить. Ты не догадалась, так я сам позаимствовал. У тебя не убудет».
Всю ночь Элла Викентьевна не смыкала глаз, а чуть свет приехала в Москву, сняла деньги со сберкнижки и купила в ювелирном магазине несколько колец, серьги, браслет. Приобрела на первый случай такие вещи, пропажу которых муж сразу же мог бы заметить. Несколько раз она порывалась пойти в милицию с заявлением, но тут же на память приходил текст записки, и Элла Викентьевна так и не решилась на это.
Муж приехал в субботу вечером, уставший, но веселый. Он сразу же заметил перемену, происшедшую с женой, и испугался.
– Эллик, что с тобой? – и принялся целовать ее лоб, глаза, шею, приговаривая: – Заболела, моя девочка.
– Я так ужасно себя чувствовала, так волновалась за тебя! Как ты там?
Тронутый такой нежностью, Виктор Сергеевич поцеловал у жены руку.
– Немедленно, немедленно в постель! Я сам управлюсь.
Элла Викентьевна усталой походкой направилась в спальню.
Осторожно ступая, Виктор Сергеевич подкрался к двери, прислушался. Тихо. «Наверно, уснула», – подумал он и пошел в кухню. Достал из холодильника пакет сливок, поставил чайник под кран и только хотел поднести спичку к газовой горелке, как увидел на краю плиты окурок. Взял дрожащей рукой и, близоруко щурясь, прочитал: «Памир». В сердце что-то кольнуло и отпустило. Виктор Сергеевич бросил окурок в мусорный бачок. Стал есть, а в висках стучало: «Па-мир, Па-мир, Па-мир...» Так и не закончив ужин, Виктор Сергеевич прошел в столовую, не раздеваясь лег на софу и укрылся пледом. Окурок не давал ему покоя. «Какая чепуха, – мысленно убеждал он себя. – Мало ли кто мог зайти! Спрошу утром, и все сомнения рассеются. Нет, так нельзя. Спросить жену – значит выразить ей недоверие, обидеть ее. Да, но почему вдруг этот окурок заставил меня так разволноваться?»
Виктор Сергеевич стал перебирать в памяти все годы, прожитые с Эллой. Из-за нее он оставил семью, поссорился с сыновьями, с сотрудниками, которые уговаривали его не делать этот шаг. Ведь как-никак женщина моложе на двадцать с лишним лет. Но не мог Виктор Сергеевич сладить с нахлынувшими на него чувствами. Он все же развелся с женой и зарегистрировал брак с Эллой. После этого очень многое изменилось в его жизни. Если раньше жена делала все для того, чтобы он мог заниматься своей сложной работой, то теперь ему самому приходилось ухаживать за ней. Два года пролетели как сон. На третий Элла доставила мужу первое огорчение. Было это в августе. К Виктору Сергеевичу приехал на дачу молодой коллега. Мужчины долго беседовали, потом Элла послала мужа в сад за крыжовником. Когда Виктор Сергеевич собирал ягоды с куста, им вдруг овладело какое-то тревожное чувство. Он постарался побыстрее справиться с поручением жены и вернулся. А когда шел к дому, то в окно увидел, как Элла обвила руками шею гостя. Прямо с тарелкой в руках Виктор Сергеевич зашел в комнату. Коллега как ни в чем не бывало сидел, уткнувшись в журнал, а жена гремела на кухне посудой. «Что за чертовщина? Показалось. Вот глупый ревнивец», – выругал себя Виктор Сергеевич. Однако с тех пор червь сомнения грыз его сердце. Он стал внимательно приглядываться к жене, оценивать ее поступки, взвешивать каждое ее слово. Так родилось подозрение, которое переросло в недоверие. Время, на которое Виктор Сергеевич уезжал в командировки, стало для него тяжелейшим испытанием, сплошной мукой. Работа не шла на ум.
А Элла Викентьевна в отсутствие мужа развлекалась. Делала она это тонко (по крайней мере ей так казалось). Мужу демонстрировала величайшую преданность, желание угодить во всем, но, как только чувствовала, что он начинает о чем-то догадываться, – хандрила. Тогда Виктор Сергеевич просил прощения за то, что обидел свою девочку, уговаривал ее помириться, осторожно вытирал с ее щек с трудом выдавленные слезинки, осыпал поцелуями ее красивое лицо. Элла тут же пускала в ход женские чары – в этом она была непревзойденная искусница. Виктор Сергеевич таял, как лед на солнцепеке, и забывал обо всем. Но как только проходила коротенькая старческая страсть, сомнения снова возвращались. Постепенно Виктор Сергеевич окончательно поверил в то, что жена ему изменяет. Но уйти от нее, вырвать эту боль с корнями он не мог – слишком любил Эллу. За это надо было платить, и он платил сполна.
Но оставим Виктора Сергеевича наедине со своими мыслями. Пусть он думает об окурке сигареты, его еще не раз посетят подобные мысли. Да это и не удивительно: шестьдесят шесть лет... Если бы он знал, как Элла торопит его годы! Этот (третий по счету) муж, если считать все движимое и недвижимое имущество и наличность, обеспечил ей роскошную жизнь до глубокой старости.
Генка был в ударе, он вовсю старался угодить Овеченскому: то предлагал заказать блюда меню сверху донизу, то заставлял оркестр играть любимые Овеченским мелодии. Аким даже одернул его:
– Ты что это расходился? Хочешь, чтобы на нас зенки пялили?
Пили за здоровье Эллы Викентьевны до закрытия ресторана. Потом Овеченский велел Генке взять все необходимое для того, чтобы не с пустыми руками заявиться к Настасье, и они поехали.
Через час Генка уже храпел у Настасьи на диване, а пьяный Аким, обхватив ее жирное тело, плакал навзрыд:
– Годы уходят, Натка, летят псу под хвост. А я все как перст один. Ты знаешь, что я могу? Я все могу. Любого с потрохами куплю...
– Понимаю, милый Аким Акимыч, – гладила ему голову Настасья, – вы для нас...
– Не лай, – оттолкнул ее Овеченский. – Много ты смыслишь. Вот Генка мне девочку покажет, – Овеченский причмокнул губами, – роза, бутон. А я чем плох? – он выпятил грудь. – Гожусь, Настасья?
– Аким Акимыч!..
– То-то же, – Овеченский покачнулся и ухватился за шею женщины. – Спать...
На следующий вечер, устроив в «Москвиче» Акима Акимовича наблюдательный пункт, Генка с Овеченским караулили Марину.
– Идет, – указал на нее рукой Генка.
Марина села в автобус. «Москвич» последовал за ним. У парка имени Горького Марина вышла.
– Ты побудь здесь, – наказал Овеченский Генке, – покарауль машину.
Долго Аким Акимович ходил следом за Мариной, рассматривая ее со всех сторон, и убедился: Генка не преувеличивал. Наоборот, она была гораздо лучше, чем он представил ее себе после Генкиного рассказа.
Несколько раз Марина присаживалась на скамейку и незаметными движениями ступней снимала туфли. Овеченский догадался: новые, жмут. Решил сыграть на этом.
Туфли действительно испортили Марине настроение. Пробыв в парке около часа, она, чуть прихрамывая, пошла к выходу. Вдруг сзади послышался приятный баритон:
– Ну что делает промышленность с нашими прекрасными девушками! Наказание, да и только.
Марина нахмурилась. С языка у нее уже готово было сорваться обычное: «А вам-то какое дело?» Но, обернувшись, она увидела элегантно одетого мужчину, и слова застряли у нее в горле.
Генка, убедившись в том, что Овеченский уже разговаривает с Мариной, поспешил ретироваться. Оставшись один, он шел и раздумывал, как убить время, но тут, словно из-под земли, перед ним вырос Серега-Хмырь.
– Гена, где это ты обитаешь? Во как нужен, – Хмырь резанул себя ладонью по горлу. – Ты что, куш хороший сорвал? Гляди, как фраер, напетушился.
– Завязал я, Серега!
– Завязал? – набычился Хмырь. – А с Акимом гужевался на какие шиши? Настасье деньжатами кто хвалился? Бабушкино наследство из сундука достал? Забыл, как я тебя после отсидки выхаживал?
Прохожие оглядывались. Маркин заметил это и толкнул дружка в бок:
– Ты б еще у милиции встал под окнами и орал. Псих...
Зашли в сквер, сели на пустую скамейку, закурили.
– Гундосого помнишь? – спросил Хмырь.
– Вместе срок тянули, – рассматривая мыски туфель, ответил Генка.
– Наводку классную дал, – оживился Хмырь и еще долго что-то говорил шепотом.
В воскресенье Овеченский встал рано, доверху заправил бензином топливный бак и ровно в десять был на нужной улице. Марину он заметил издалека. В легком белом платье она стояла около дома и поглядывала на проезжавшие мимо автомашины. Круто развернув «Москвич», Овеченский подрулил к тротуару. Марина не спеша подошла к открытой дверце и протянула руку. Овеченский чмокнул ее в запястье и помог сесть. Дверца захлопнулась. Кабина наполнилась резким запахом «Красной Москвы». Аким Акимович поморщился: он не выносил запахов косметики, но тут же, одернув себя, улыбнулся.
До поселка добрались к обеду. Поели, не выходя из машины, и отправились к владелице дачи. Их встретила не по годам шустрая женщина с острым птичьим носом, остреньким, как морда у хорька, лицом и маслянисто-подобострастными глазами. С малых лет она только тем и занималась, что прислуживала другим, с полуслова угадывая их желания. И на этот раз старушка быстро смекнула, в чем дело, и стала думать, как бы не продешевить. Она в пояс поклонилась гостям и широко распахнула калитку.
