Текст книги "Еще одно путешествие на край земли"

Автор книги: Владимир Бардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

...Вечером мы снялись с якоря и стали осторожно выбираться из фьорда. И как всегда в ответственные моменты, на мостике рядом с капитаном замерла строгая, подтянуая фигура старпома.

Мы же с Василием Семеновичем вышагивали по палубе, словно продолжали недавний маршрут.

– Погорячился твой Обер, – говорил Василий Семенович, глядя на уходящие назад скалистые берега. – Какие же это «острова отчаяния»? По антарктической мерке тут цветущий сад. Его бы к нам на Восток, на полюс холода. Да мы и там жили – не тужили! А то выдумал «от-ча-я-ни-я»!

Берега Кергелена отступали все дальше, растворялись в сиреневых сумерках. «Прав ведь Василий Семенович, – думал я. Только судит он по своим антарктическим меркам. Да и Обер де ла Рю, хотя и назвал свою книгу «На островах Отчаяния», хотя и ругает острова, вдруг скажет такое, что понимаешь: на самом деле любит он эту землю. Вот, к примеру: «Нельзя провести около двух лет на островах Кергелен, не привязавшись к ним». Или: «Что касается меня, то я с большим удовольствием вновь вижу эту бесплодную, печальную и все же чем-то чарующую землю...» А «острова Отчаяния» – это ведь Кук придумал. А он на острова только взглянул. Кук, как мореплаватель, был больше всего к морю привязан. А что частенько Обер де ла Рю ругает Кергелен, так это в порядке вещей. На зимовках, бывает, на чем свет стоит клянут Антарктиду, а потом вновь туда по доброй воле возвращаются. Для того же Василия Семеновича его полюс холода – это же земля обетованная. В который раз рвался туда на зимовку! Известно: то, во что вкладываешь себя, прикипает к сердцу!

И опять у борта замелькали крылья больших светлых птиц. На этот раз они провожали нас в открытый океан...

Глава пятая

В ЮЖНОМ ОКЕАНЕ

Южный океан, усл. назв. прилегающих к Антарктиде юж. частей Атлантич., Индийского и Тихого ок., встречающееся в лит-ре и

выделенное в самостоят. океан в сов. Атласе Антарктики

(1969). СЭС

КАЧКА

Я изложу теперь весь свой опыт в морской болезни, купленный мной дорогой ценой. Прежде всего бедствие это огромно и далеко превосходит все то,

что может предположить человек, никогда не бывавший в море больше нескольких дней. Чарлз Дарвин

«Пятидесятые неистовые» широты в отличие от «ревущих сороковых» не балуют погодой. Волнение моря – 8 баллов. Но почти все на борту, за исключением двух-трех страдальцев, привыкли или делают вид, что привыкли к качке. Потеря равновесия тем не менее отражается на каждом.

У моего соседа по каюте, ученого из ГДР – Ганса, прорезался зверский аппетит. В сильную качку он грезит жареным мясом. Дома же, как уверяет нас Ганс, он вегетарианец. Наши геологи, наоборот, к еде равнодушны, но изнывают от жажды. Каждый раз, встретив Ганса на палубе, они тактично намекают ему, что не мешало бы промочить горло. Дело в том, что мой сосед имеет представительские запасы: несколько ящиков немецкого пива. Ганс простодушно соглашается с геологами, но дальше разговоров дело не идет: ценный напиток предназначен для Антарктиды. В последнее время Ганс предпочитает отсиживаться в каюте.

Устроившись за единственным столиком под иллюминатором, он похрустывал леденцами из представительских запасов и, невзирая на качку, работал с самого утра. На столе перед Гансом все возрастала стопка библиографических карточек, которые он заполнял день за днем с начала рейса.

Ганс хорошо говорил по-русски, обладал дружелюбным характером. О лучшем товарище по каюте нельзя было и мечтать, если бы только не его страстное увлечение бравурной музыкой. Она почти беспрерывно извергалась либо из его карликового транзистора, либо из портативного кассетного магнитофона, включенных на полную мощность.

В первые дни я пытался уменьшить громкость, потом стал подозревать, что Ганс глуховат, пока, наконец, не понял, что именно громкая музыка доставляет моему товарищу удовольствие. Тогда я покорился своей участи. Впрочем, иной раз я срывался, тем более что репертуар Ганса мне уже порядком надоел. Вот и сейчас, вернувшись в каюту с палубы, где мне удалось сфотографировать альбатросов, я надеялся подремать, полистать в тиши «Путешествие на «Бигле» », а меня встретил бодрый марш. И тут я не удержался:

– Ты меломан, – сказал я в сердцах, – и вдобавок оброс, как хиппи. В Антарктиду тебя не пустят.

Ганс придал своему лицу обезоруживающе приветливое выражение:

– Меломан – это отлично!

Однако сравнение с хиппи его задело, и он, поправляя свою льнивую гриву, заметил, очевидно намекая на мою «свежеобработанную» голову:

– А вот некоторые своей прической пингвинов распугают.

– Да, ты за словом в карман не полезешь, – удрученно махнул я рукой, поняв, что подремать в каюте сегодня не удастся.

– В карман не полезешь?! – несколько раз радостно воскликнул Ганс и потянулся за тетрадью, куда он аккуратно вписывал все новые для него русские выражения.

В коридоре я столкнулся с Эммой – нашим парикмахером, которая после захода на Кергелен приобрела еще более царственную осанку и ухитрялась не терять ее даже несмотря на качку.

Антарктическая станция Молодежная

– Эмма, – как можно более серьезно обратился я к ней, – наш Ганс очень хочет постричься, но стесняется. Надо бы проявить чуткость. Словом, зайди к нам в каюту, возьми Ганса за руку и уведи в свой салон. Дело это срочное – Антарктида не за горами.

Эмма понимающе кивнула.

– Через пять минут я освобожусь, – заверила она, – и все будет в порядке.

Я вернулся в каюту, сел на койку и раскрыл лоцию. Ничего не подозревающий Ганс менял очередную кассету в магнитофоне.

– Свежие мысли приходят под бодрую, жизнеутверждающую музыку, – пояснил он. – Чем, к примеру, хорош марш? Он не дает расслабляться и слоняться без дела по кораблю. – И, пустив эту стрелу в мой адрес, Ганс тряхнул своими роскошными локонами.

В этот момент в дверь постучали.

– Войдите, – радушно провозгласил Ганс.

На пороге возникла Эмма во всем своем великолепии.

Ганс вздрогнул от неожиданности и невольно приподнялся.

– Пойдемте со мной, Ганс, – грудным, задушевным голосом пропела Эмма и протянула Гансу руку.

Ганс беспомощно взглянул на меня. Я понял, что он, как кролик перед удавом, не в силах сопротивляться.

– Ганс, – сказал я, – марш – это, конечно, прекрасно! Под такую музыку можно без колебаний положить свою голову даже в пасть льву.

Но Ганс уже не слышал меня, увлекаемый Эммой.

... На другой день, как я и предполагал, погода не улучшилась. С утра моросил дождь, небо было сплошь затянуто тучами, качка усилилась. Тем не менее мы с Гансом вышли на палубу делать зарядку. Ганс еще не пришел в себя после вчерашнего свидания с Эммой. Оно стоило ему лучшей части его роскошной шевелюры. Кое-что ему, правда, удалось спасти, и голова его, хотя и не приобрела идеально яйцевидной формы, как у большинства полярников (фирменная стрижка Эммы), вызывала смутное раздражение, которое обычно возникает при взгляде на недоощипанную птицу. Ганс бодрился, был повышенно деловит, но избегал смотреть на себя в зеркало. Он захватил на палубу горный компас – замерить амплитуду качки.

– С одного борта на другой – тридцать градусов, – сообщил он.

– Для «неистовых пятидесятых» это нормально, – констатирую я.

– Да, думаю, не кувыркнемся, – соглашается Ганс.

В кают-компании тарелки, ножи и вилки гуляют по столу, норовя соскользнуть на пол.

Из-за качки не удалось приготовить первое блюдо: на камбузе опрокинулся бак со щами. Девчата в столовой бледные, неулыбчивые – работать в таких условиях сущее наказание. Да и полярникам было не до веселья. Многие вовсе не пришли обедать, предпочитая отлеживаться на койках.

Даже наш пассажирский помощник уже несколько дней не показывался на палубе, скрывшись в каюте, но, как подлинный богатырь, не сдавался – снова и снова играл на своем тромбоне «Марш Черномора».

Если на большом современном судне так чувствовалась качка, то как же нелегко приходилось пассажирам парусных кораблей! Ч. Дарвин. оставил в своем дневнике многочисленные и весьма красноречивые свидетельства этому: «Корабль полон ворчунов и брюзг, и я в ожидании морской болезни чувствую себя как нельзя хуже»; «Вечером подул свежий противный ветер. Этот и три следующих дня были для меня днями больших и непрекращающихся страданий»; «Бурная погода. Я был близок к потере сознания от истощения» и т. д. и т. п. Даже по этим кратким выдержкам можно представить, чего стоили Ч. Дарвину годы плавания на «Бигле».

Не исключено, что именно морская болезнь, столь измучившая естествоиспытателя, была причиной дурного настроения и сделала его излишне раздражительным, а порой и категоричным в оценках.

А вот И. А. Гончаров, совершивший в этих широтах путешествие на фрегате «Паллада», напротив, нисколько не страдал от морской болезни, наслаждался плаванием и пребывал большую часть времени в отличном расположении духа: «Я ждал, когда начну и я отдавать эту скучную дань морю, а ждал непременно. Между тем наблюдал за другими: вот молодой человек, гардемарин, бледнеет, опускается на стул; глаза у него тускнеют, голова клонится на сторону. Вот сменили часового, и он, отдав ружье, бежит опрометью на бак. Офицер хотел что-то закричать матросам, но вдруг отвернулся лицом к морю и оперся на борт... – «Что это, вас, кажется, травит?» – говорит ему другой. (Травить, вытравливать – значит выпускать понемногу канат.) Едва успеваешь отскакивать то от того, то от другого... – «Выпейте водки», – говорят мне одни. – «Нет, лучше лимонного соку» – советуют другие; третьи предлагают луку или редьки. – Я не знал, на что решиться, чтобы предупредить болезнь, и закурил сигару. Болезнь все не приходила, и я тревожно похаживал между больными, ожидая, вот-вот начнется. – «Вы курите в качку сигару и ожидаете после этого, что вас укачает. Напрасно!» – сказал мне один из спутников. И в самом деле напрасно: во все время плавания я ни разу не почувствовал ни малейшей дурноты и возбуждал зависть даже в моряках».

А страдай Гончаров от качки, может быть, и не была бы написана такая яркая, с тонким юмором книга, как «Фрегат «Паллада» ».

... Все с облегчением вздохнули, когда на шестьдесят первом градусе южной широты судно вошло в поля разреженного битого льда и качка почти прекратилась. Заходить далеко во льды было, однако, рискованно.

Кит малый полосатик любит глотнуть свежего воздуха невдалеке от судна.

Странствующий альбатрос, обитатель «ревущих сороковых» и «неистовых пятидесятых» широт. Птенцов эти птицы выводят на Кергелене и других островах Южного океана.

– Мы пока еще, слава богу, не ледокол, – резонно заметил наш капитан, днююший и ночующий теперь на мостике. И, взглянув на стоящего рядом старпома, добавил: – Лавры «Титаника» меня нисколько не прельщают.

Старпом молчал, но глаза его горели. Я чувствовал, что ему хочется идти дальше к югу. Возможно, только сейчас, увидев завораживающую панораму ледяных полей, он осознал свое призвание: быть полярным капитаном.

Ледовую проводку нашего судна должен был обеспечить флагман антарктической экспедиции дизель-электроход «Михаил Сомов», но он задержался у берегов Земли Королевы Мод, в районе станции Новолазаревской, и было решено двигаться навстречу ему вдоль кромки дрейфующих льдов.

ИМЕНА НА КАРТЕ

Континент белых бесконечных дорог, по которым полярные исследователи шли для того, чтобы неизвестное стало известным. Алексей Трешников

Через несколько дней наши моряки освоились в ледовой обстановке. Теперь мы уже не шарахались далеко в сторону от встречных айсбергов, все реже вспоминали о «Титанике», а когда видимость ухудшалась, доверяли локатору. Старпом на своей вахте смело форсировал поля ледяных обломков. На краю ледового пояса настоящих прочных льдин не попадалось и судно не страдало. Наоборот, льды, проходя по корпусу, снимали всякого рода подводные обрастания: ракушки, водоросли, и ход судна увеличивался. Старпом был доволен. И капитан уже не кривился, глотая подогретое молоко: болезнь желудка в антарктических водах отступила. Иной раз, когда нас окружали айсберги, он даже пошучивал: «Ну, чем мы не ледокол?!»

По левому борту проходили берега Антарктиды. Мы их не видели, они были скрыты непреодолимым ледовым поясом, но я, глядя в штурманской на карту (старпом уже смирился с моим присутствием здесь и не сверкал в мою сторону глазами), восстанавливал в памяти знакомую картину.

Места эти мне были хорошо известны. Здесь начиналась моя первая самостоятельная работа. Я вспоминал свирепый ураган, сорвавший с креплений наш самолет, находку первого в этих местах железного метеорита; трудный поиск дороги для санно-гусеничного поезда, виртуозные посадки наших летчиков в узких горных долинах. И конечно, прежде всего своих товарищей: гостеприимных зимовщиков Новолазаревской и дружелюбного чехословацкого геолога Иозефа Секиру, с которым мы были неразлучны в маршрутах. А сколько мог бы я рассказать о ярких, талантливых ученых Михаиле Равиче и Дмитрии Соловьеве, с именами которых в немалой степени связан успех советских геологических изысканий в Антарктиде.

Мы летали над удивительными, утопающими во льдах горами, совершали долгие маршруты по нехоженой антарктической земле. Позднее через мои руки прошли сотни аэрофотографий этой территории. С их помощью составлялись точные карты, вошедшие в первый советский Атлас Антарктики.

И еще вспомнилось детство...

Это произошло в одном из первых классов. Рассматривая в кабинете завуча, куда я был вызван за какую-то провинность, географическую карту, я увидел в самом низу, как раз на уровне глаз, необычайный континент. Был он белый в отличие от других зеленовато-коричневых, а названия на нем казались взятыми из сказок: Земля Королевы Мод, Берег Принцессы Марты, Земля Адели. Быть может, именно тогда и возник у меня «синдром путешествий», причинивший немалое беспокойство моим родителям.

Мои школьные изыскания (наша школа находилась на месте нынешнего Дворца пионеров на Ленинских горах) распространились на окрестности старой Воробьевки, мосфильмовские овраги, на пустыри и свалки у Калужского шоссе – места, претерпевшие к настоящему времени необратимые изменения.

За эти первые, вполне самостоятельные путешествия, из которых я возвращался, как и подобает настоящему путешественнику, в грязи, ссадинах и царапинах, приходилось нести суровые наказания. Самым ужасным была угроза надеть на меня... юбку! Самую обыкновенную девчачью юбку. Эту злосчастную, как сейчас помню, болотного цвета юбку за неимением ничего более подходящего как-то купила мама, с тем чтобы сшить из нее сыну штаны. Перед тем как приступить к раскройке, она решила сделать примерку и, надев юбку на ничего не подозревающего путешественника, подвела его к зеркалу. На удивление всем домочадцам, это произвело на меня неизгладимое впечатление. Мое мужское достоинство было попрано, слезам и воплям не было конца. На семейном совете решено было юбку сохранить, использовать ее как средство наказания, дабы воспрепятствовать моим дальнейшим путешествиям, география которых стремительно расширялась.

Но запретный плод сладок. Окончив школу, я не пошел по стопам моих родителей, имевших оседлую специальность, а поступил на географический факультет Московского университета. И в конце концов попал в Антарктиду, на материк, поразивший мое воображение своими необычными названиями еще в далекие детские годы. За первой экспедицией последовали другие. Теперь карта Антарктиды стала родной и привычной. Районы, где мне довелось работать, я мог рисовать по памяти. И названия уже не казались необыкновенными и загадочными. Они отражали историю изучения этого единственного необитаемого материка нашей планеты.

Первыми, кто оставил тут след, были наши соотечественники, первооткрыватели южнополярного континента и многих близлежаних островов, – экспедиция Ф. Беллинсгаузена и М. Лазарева на шлюпах «Мирный» и «Восток». Так появились Земля Александра I, острова Бородино, Малый Ярославец, Смоленск, Петра I и другие. Некоторые названия были даны в честь наиболее отличившихся офицеров экспедиции. Небезынтересен такой факт: лейтенант шлюпа «Восток» К. П. Торсон, именем которого был назван один из островов, впоследствии принял участие в восстании декабристов. Последовало наказание – каторга. Имя лейтенанта поспешили убрать с карты. Однако время восстановило справедливость. Теперь на карте Антарктиды снова есть имя доблестного моряка – его носит мыс к западу от первой советской антарктической станции Мирный...

Вслед за русскими мореплавателями к южнополярному материку устремились многие другие экспедиции. В результате интернациональных усилий в освоении этой суровой и труднодоступной полярной области на современной карте соседствуют названия не менее чем на восьми языках.

Чьи же имена увековечены на карте Антарктиды? Конечно, ее первоисследователей, руководителей экспедиций, их участников, а нередко царствовавших особ и членов их семей из стран, где снаряжались эти экспедиции. К примеру, Земля Королевы Мод названа норвежскими мореплавателями в честь своей королевы, а Берег Принцессы Марты – ее дочери и т. д. Вот откуда на ледяном континенте такое множество имен знатных особ. Карта Антарктиды прославила также финансовых покровителей экспедиций. Организация путешествия в южнополярные широты весьма дорогостоящее дело. У самих же исследователей было в избытке энтузиазма, денег же они не имели.

Некоторые названия не могут не вызвать удивление, а то и улыбку. По фантазии австралийских полярников (возможно, среди них были французы по происхождению), в горах Принца Чарлза появились хребты Атос, Портос и Арамис. Д’Артаньяну почему-то не повезло. На противоположном краю континента, на Земле Александра I, где работали англичане, много «музыкальных» названий. Здесь находятся ледяное плато Моцарта, ледяные бухты Мендельсона, Шуберта, Брамса, Верди; шельфовый ледник Баха; мысы Россини, Берлиоза. Рядом на полуострове Бетховена расположились горы Листа, Грига, Шумана и пик Глюка. Не обойдены и наши композиторы. Есть тут пик Мусоргского, гора Чайковского, Бородина, а недавно появился полуостров Шостаковича.

Калейдоскоп наименований явно неполярного происхождения вряд ли можно объяснить случайными субъективными обстоятельствами. Конечно, зарубежные исследователи, пользуясь правом первооткрывателей, нередко давали названия, согласуясь лишь со своими личными вкусами, симпатиями, привязанностями. Так, на карту Антарктиды, этого до недавнего времени сугубо мужского материка, попало немало женских имен. К примеру, уже упоминавшуюся Землю Адели руководитель французской экспедиции 1837—1340 годов Дюмон-Дюрвиль назвал именем своей жены.

Однако дело не только в личных вкусах. В последние годы в результате интенсивных международных изысканий, когда получили большое распространение аэрофотосъемка и радиолокация ледникового покрова, были открыты тысячи новых наземных и подледных географических объектов. Картографы торопились обозначить их на картах. Нужно было дать множество новых названий. Откуда их брать? Конечно, прежде всего из истории изучения континента. Но все имена, связанные с нею, были почти полностью исчерпаны, а новых не хватало. Поэтому многое опять-таки зависело от вкуса и фантазии первооткрывателей.

У нас географические названия присваиваются после тщательного отбора. Утверждает их Междуведомственная комиссия Академии наук по изучению Антарктики. К настоящему времени на карте южной полярной области насчитывается свыше 700 русских географических названий из общего числа около 10 тысяч.

На новых картах, подготовленных на основании изысканий советских ученых, можно увидеть многие славные имена русских путешественников, писателей и поэтов, космонавтов, деятелей коммунистических партий и международного рабочего движения.

Увековечены имена многих ныне покойных участников советских антарктических экспедиций. Вот только некоторые из них.

Море Сомова названо в честь прославленного советского полярника, исследователя Арктики и Антарктики, мыс Маркова – в честь выдающегося географа, академика. Это наименование появилось на карте еще при жизни исследователя. Полуостров Борщевского назван в честь начальника нескольких сезонных морских экспедиций, проводивших у берегов Антарктиды гидрографические работы и аэрофотосъемку, а горы Дмитрия Соловьева – в честь ленинградского полярного геолога, участника десяти антарктических экспедиций.

Карта Антарктиды хранит память о многих советских людях, изучавших этот суровый материк. Не могу не упомянуть еще несколько названий: холмы Свиридова, банка Пожарского, подледные долины Бугаева, Матвейчука; горы Серлапова, скалы Шестерикова... Для меня каждое из них – воспоминание о реальном, живом человеке.

За многими названиями кроются трагичные истории. Тут запечатлены имена первопроходцев, заплативших за свое стремление к неизведанному ценой жизни. Среди первых в этом печальном списке мужественный английский капитан Скотт и четверо его славных товарищей – Отс, Уилсон, Боуэрс и Эванс. Все они погибли на обратном пути с Южного полюса. Ледники Мерца и Нинниса, изучению которых была посвящена моя первая и тем мне особенно дорогая научная публикация, напоминают о гибели участников экспедиции, возглавляемой знаменитым австралийским полярным исследователем Дугласом Моусоном. Ниннис исчез вместе с санями в бездонной трещине в леднике, Мерц умер от истощения. Этот список можно было бы продолжить.

Трагичные случаи нередки и в наши дни, и на карте появляются все новые и новые названия. Иной раз это имена твоих близких товарищей.

На карте Восточной Антарктиды, на Берегу Отса, можно найти ледник Зыкова и мыс Буромского. Те же названия носят два небольших рядом лежащих островка на рейде обсерватории Мирный. Об истории их появления я считаю долгом рассказать.

О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ

Всем нам случалось, встретив товарищей... вспоминать о самых

тяжких испытаниях, которые мы пережили вместе. Антуан де Сент-Экзюпери

...Это было ровно четверть века назад. В наиболее труднодоступные районы, к полюсам Земли, отправлялись тогда экспедиции вести исследования по Международной геофизической программе. Для меня то время особенно памятно – я впервые попал в Антарктиду. Нас было несколько таких ребят, студентов-практикантов, которым столь несказанно повезло.

Повезло нам и с научными руководителями. Они были не только крупными учеными, но и людьми приветливыми, доброжелательными. Это известные географы, профессора Константин Константинович Марков и Борис Львович Дзердзеевский, опытный полярный гидролог Павел Афанасьевич Гордиенко и другие. К нам, студентам, они относились внимательно и сердечно. Морской частью экспедиции, в состав которой мы входили и которая размещалась на дизель-электроходе «Лена», командовал гидрограф, капитан первого ранга Олег Александрович Борщевский.

Трюмы «Лены» были переполнены грузами для зимовщиков. Но мы запоздали с приходом в Антарктику, и припай – береговой морской лед, на котором безопаснее разгружаться – разрушился. Тем не менее разгрузиться было необходимо.

Начало февраля 1957 г. Эти дни запомнились на всю жизнь. Вот строки моих старых дневниковых записей.

«...Четвертый день «Лена» ищет место для выгрузки. Наконец швартуемся к ледяному барьеру в трех километрах к западу от Мирного. Место мало удобное, но лучшего нет. Барьер высотой до двенадцати – пятнадцати метров. Стрела крана еле достает до края. Кое-где видны трещины, нависают ледяные карнизы. Часть карнизов подорвали, обрушили взрывами, но другие пришлось сохранить, иначе груз неудобно подавать с корабля.

На одном из таких карнизов, против четвертого трюма, начала работать наша бригада из пяти человек: бригадир – главный механик Евгений Желтовский, три моряка и я. Карниз состоит из довольно рыхлого, слоистого фирна; лом уходит внутрь, как в масло. Если он рухнет, несдобровать: и высоко; и вода ледяная. А под обрывом выныривают хищные касатки – кормятся отбросами с камбуза. Когда находишься на карнизе, появляется странная настороженность. Если нужно принять груз и отцепить его от стрелы, подходишь к самому краю. Чувствуешь, вмиг все может оборваться. Подбираешься, словно готовясь к прыжку, говоришь почему-то тихо, почти шепотом. Из-за этого постоянного напряжения устаешь не столько физически, сколько морально.

Приближается конец двенадцатичасовой смены, и на напряженных лицах работающих на барьере появляются улыбки. Темп разгрузки ускоряется. Один за другим подходят трактора с волокушами – плоскими металлическими санями на прицепе. Трактор останавливается поодаль, а волокушу на тросе подают к краю барьера. Мы складываем на нее грузы, которые подаются краном из трюма.

Идет последний час. Лица товарищей веселы, слышатся шутки, и усталость вроде бы пропала. Становишься беспечным и забываешь о возможном обвале. Немного в стороне, метрах в двухстах, с треском рушится в воду небольшой ледяной карниз, но это уже никого не пугает, не настораживает. Кончаем смену. Нам полагается законных двенадцать часов отдыха. Последние груженые сани уходят от карниза.

Оглядываешься и замечаешь: какая же красота вокруг! Малиновые краски антарктического заката разлились на полгоризонта. Айсберг поблизости светится изнутри зеленовато-голубоватым огнем, а в его подводной части видны темные пещеры.

Довольные, мы шагаем по трапу на корабль, а навстречу нам – наша смена. Лица сменщиков хмуры, заспанны, им до веселья еще далеко. Подбадриваем товарищей, желаем им удачи, а сами идем спать.

3 февраля 1957 г. Пурга, затруднявшая накануне работу, прекратилась. Все кругом покрыто тяжелым, влажным снегом. Снег лежит на палубе, на оснастке судна, придавая кораблю нарядный облик. Небо прояснилось. Работается весело. Странно, но меня все же не оставляет чувство приближающейся опасности. Проходит четыре часа. Перерыв, полчаса отдыха на корабле. Встречаю своего руководителя – Константина Константиновича Маркова. Он идет в кладовую получать резиновые сапоги. На палубе слякоть – ботинки профессора размокли. Выдает обувь гидрограф Николай Буромский, он материально ответственный. Ему лет тридцать пять. У него рыжая бородка, запавшие выразительные глаза. Лицо его еще разгорячено работой. Он разгружал соседний, третий трюм, метрах в десяти от нас вдоль края барьера. Своеобразный человек Николай Буромский – корректный, предупредительный, но почти всегда с какой-то немного грустной улыбкой на лице. Но сегодня он весел. Утром получил радиограмму – семье выделили квартиру. Все его поздравляют, называют счастливчиком. У него праздник.

Вместе с Буромским на барьере работает мой сверстник, курсант Ленинградского высшего инженерного морского училища имени адмирала С. О. Макарова Евгений Зыков. Немногословный, спокойный, основательный. Курсантов в экспедиции несколько человек, и все они связаны тесной дружбой: все за одного, один за всех! И я тянусь к их группе. Женя Зыков как бы цементирует нас своим твердым «взрослым» характером. Геофизик Игорь Гончаров, мой сосед по кубрику, тоже в их бригаде. Он всех заражает оптимизмом, бодрым строением. Зато ремонтный механик Иван Анисимов, наоборот, неразговорчив. Из гидрографов в этой бригаде работает еще Анатолий Дадашев. У него восточная внешность и, чувствуется, такой же темперамент. Их бригадир – Роман Книжник – тоже гидрограф. Он постарше нас и кажется мне загадочным. Два месяца с ним на корабле, а ничего сказать про него не могу. Уж очень молчалив.

Друг мой Владлен Измайлов, тоже курсант ЛВИМУ, внизу, в трюме, стропит грузы. Молодежи на корабле много: около половины состава экспедиции не старше тридцати лет. В трюме, где работает Измайлов, обстановка мрачная: темновато, сыро, остро пахнет бензином. Только небо, как со дна колодца, виднеется над головой. У нас же на барьере море света, воздуха.

Поздно вечером выходим на последние три часа работы. Из трюма сейчас идут в основном бревна: в Антарктиде строительный материал на вес золота. Впрочем, не только бревна, все здесь ценно, ведь все привозное. Но вот наш трюм почти очищен. Стрела подает на барьер связку тонких металлических труб. Принимаем трубы, цепляем всю связку, за трос. Трактор оттащит их от края барьера волоком.

Наш бригадир Желтовский стоит рядом со мной, в пуховой куртке, застегнутой на все пуговицы. Вот он поднимает руку в рукавице, делает знак трактористу: можно оттягивать трубы. Тракторист трогает, трубы заскользили, оставляя за собой ржавые полосы. Как это Желтовский может работать в пуховике? Мне и в обычном ватнике не холодно, а стоящим рядом матросам жарко. Один работает в брезентовой робе нараспашку, щеголяет своей тельняшкой.

И опять есть несколько минут, чтобы осмотреться. Солнце скрылось на юге за ледяным куполом, и, хотя не уходит далеко и света достаточно, на океан, на лед ложатся длинные сиреневые тени. Антарктический полярный день на исходе. А в небе над морем чуть колеблется белесая, как под легким ветром, почти бесцветная бахрома. Полярное сияние! Я вижу его впервые. Думал, оно выглядит эффектнее.

И вдруг все сотрясает глухой гул. Прямо из-под самых моих ног рушится край барьера. Стоящий рядом бригадир Желтовский громко вскрикивает и мгновенно уходит вниз на огромной глыбе. Глыба на глазах разваливается, фигура его поворачивается и валится вниз головой. Обвалившаяся в воду масса тяжело ухает, вверх поднимаются брызги, смешанные со снежной пылью. Корабль отбрасывает в сторону. Расходятся крупные волны с крошевом снега и льда. На мгновение устанавливается тишина, словно заложило барабанные перепонки. Я стою один на самом краю барьера. Справа от соседей с третьего трюма раздается крик. Я поворачиваюсь. Еще мгновение назад там слышались веселые возгласы. А сейчас пусто. На тросе над морем свисают сани, а на их краю, зацепившись за угловую планку, болтается один человек – Роман Книжник. Сани тяжелые, трос не такой уж прочный, натянут, как струна, вот-вот лопнет. Я поднимаю руки, кричу. Тракторист, который находится метрах в восьмидесяти, недоуменно выглядывает из кабины: он еще не сообразил, что там у нас произошло. Но, увидев мои знаки, включает скорость. Сани медленно выползают на край барьера. Перекошенное лицо Книжника складывается в нелепую лыбку.

А внизу из хаоса ледяных обломков доносится голос Желтовского: «Алё, алё!» На небольшой льдине двое. Один лежит, уткнувшись в снег, другой бегает вокруг, машет руками, потом нагибается над лежащим.

Кто-то плывет саженками к кораблю. Ему сбрасывают с борта конец со спасательным кругом. Под самым обрывом на ледяной глыбе стоит еще один человек. Я узнаю Игоря Гончарова. Он сохраняет завидное хладнокровие. В воде плавают бочки, еще какие-то предметы. Сумерки, видно плохо. Где-то там, среди ледяных обломков, наш бригадир.