Текст книги "Еще одно путешествие на край земли"

Автор книги: Владимир Бардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Машина делает еще несколько поворотов, и мы снова оказываемся близ Джемстауна. Вернее, над ним, но теперь уже с южной стороны. Здесь на вершине скалы находится старая крепость, когда-то охранявшая подступы к берегу, а теперь превращенная в школу. Всего школ на острове двенадцать. Одна из них средняя, остальные начальные. Школьников на Святой Елене почти полторы тысячи, а учителей около шестидесяти, причем из них только тринадцать мужчин. Среди учителей немало очень молодых – шестнадцати – восемнадцати лет. Да и вообще около половины населения острова моложе 16 лет.

Двор крепости-школы, к которой мы подъехали, отделен от двухсотметрового обрыва к океану небольшой балюстрадой. Ребята с любопытством рассматривали отсюда наше судно, застывшее внизу под скалой.

Святоеленские школьники приветливо встречают советских полярников.

Школьники в большинстве смуглые. Редко-редко можно увидеть типично европейское, бледное лицо. Однако когда доктор поинтересовался у самых темных из них, какой они национальности, ему ответили:

– Мы англичане.

Большинство жителей Святой Елены родились здесь, на острове. Выходцев из других мест совсем мало, около 100 человек.

С вершины скалы вниз, к центру города, ведет очень крутая и узкая лестница, едва ли не самая длинная и крутая в мире. Построена она еще в 1829 году. Длина ее около 300 метров, высота почти 200 метров, а крутизна достигает 44 градусов. В ней 700 ступеней, правда самая нижняя уже сравнялась с землей. Дух захватывает, когда смотришь с вершины лестницы вниз. Лестница эта, как и черепаха, достопримечательность острова.

Не рискнув пересчитать все оставшиеся 699 ступеней, съезжаем вниз, в город, по узкому шоссе, искусно проложенному вдоль края обрыва.

Мы прощаемся с Фрэдом Янгом. Поездка по острову закончена. Нам остается еще несколько часов побродить по самому городу. Почти одновременно с нами заканчивают экскурсии и остальные участники нашей экспедиции, и скоро двухсотенная толпа полярников и моряков заполняет миниатюрный центр Джемстауна.

Местные жители словно растворились в нашей массе. Одинокий полисмен, регулирующий несуществующее движение в центре города, вежливо здоровается с проходящими русскими. Он оттерт куда-то в сторону и, беспомощно улыбаясь, позирует фотолюбителям. Рядом с ним вертится все время большой рыжий петух, явно смущающий его.

Главную городскую площадь шириной не более 40 метров окаймляют небольшой универсальный магазин, крытый рынок и две таверны. Одна из них, почище, называется «Белая лошадь», другая, похожая на темный сарайчик, – «Черная лошадь». На рынке одна-единственная женщина продает несколько плодов манго. Значит, нам так и не удастся попробовать гуайяву, папайю, лайм, баньян и другие диковинные плоды, о которых нам рассказал Фрэд Янг. Не обнаружили мы на базаре и знаменитого святоеленского кофе, которому, говорят, отдавал должное сам Наполеон.

Но все это нас нисколько не расстраивало. Очутившись на улицах Джемстауна, мы, казалось, подпали под чары этого старинного городка, где жизнь катилась медленно и неторопливо, где все было на виду.

Вдоль стены рынка сидят несколько старушек, вяжут и переговариваются друг с другом, зорко поглядывая на прохожих, то бишь на нас. Ну совсем как в наших дворах и у подъездов.

Возле старушек стоит смуглая молодая женщина в ярком красном костюме, держа за руку совершенно черненького мальчика. Она нисколько не смущается присутствием иностранцев. Когда я прошу разрешения сфотографировать ее, она утвердительно кивает, но затем вдруг начинает громко смеяться, показывая рукой в сторону. Я смотрю туда и вижу двух темнокожих женщин, испуганно прикрывающих лица. Этим они, очевидно, показывают, что не хотят сниматься.

Через центр городка проходят девушки. Одних, совсем юных, сопровождают матери, другие, повзрослее, смуглые и стройные, гуляют самостоятельно. Они весело постукивают каблучками по мостовой, двигаясь легкой, грациозной походкой, с чуть заметным вызовом поглядывая на полярников. И мы понимаем, что сведения доктора о том, что женщин на острове больше, чем мужчин, вполне соответствуют действительности.

Центральная улица Джемстауна – Мейн-стрит – очень уютна и чиста. В начале ее – у моря – расположена церковь святого Джемса, в конце – церковь святого Джонса.

По дороге мы заходим на почту и покупаем на память святоеленские марки. На них изображены местные рыбы, птицы и, как на большинстве английских марок, вечно юная королева Елизавета.

Хотя столица Святой Елены и невелика, здесь есть гостиница, две таверны, библиотека, школы, почта, аптека, больница, тюрьма... , но только все маленькое, миниатюрное.

Походить бы еще по городу, свернув с центрального проспекта, но уже вечереет, и нам пора к причалу. Мы направляемся к морю. На крохотной набережной молодые мамаши прогуливают в колясочках детей, здесь же вертится уйма ребятишек. У причала особенно многолюдно. Наши парни уже купаются здесь, ныряя в теплую зеленоватую воду с каменных ступенек. Среди местных жителей мы видим уже знакомую нам женщину в красном. Рядом с ней стоит другая молодая мамаша с симпатичным, типично славянским лицом. Поодаль в колясочке полулежит маленькая девочка – ее дочка. Девочка во все глаза смотрит на окружающих ее русских полярников. Очевидно, ее сначала удивляет, а потом пугает борода нашего доктора, и она заливается слезами. Мать быстро подхватывает ее на руки. Я фотографирую их. Молодая женщина бросает протестующий взгляд, но, встречая мою улыбку, улыбается сама.

Подошла шлюпка, мы вскакиваем в нее и тут же отчаливаем. Прощально машут нам женщины и ребятишки, и мы им в ответ. Пристань удаляется, удаляется навсегда, потому что не может быть на свете такого чуда, чтобы человек дважды в своей жизни посетил этот затерявшийся в океане, крохотный, как говорят, «богом забытый» остров.

Глава четвертая

АРХИПЕЛАГ ОСЕННИХ БУРЬ

Кергелен (Kerguelen), группа вулканич. о-вов в юж. части Инд. ок. Владение Франции. Ок. 7 т. км². Выс. до 1965 м. Промысел тюленя. Научная станция Порт-о-Франс (с 1950). СЭС

НА КАПИТАНСКОМ МОСТИКЕ

Острова Кергелен принадлежат к числу самых отдаленных уголков

земного шара. Обер де ла Рю

Южная оконечность Африканского материка далеко позади. Мы вошли в океанские широты, известные под названием «ревущих сороковых». Однако океан будто дремлет, волны ворочаются нехотя, и качка почти не ощущается.

С утра за кормой парят несколько гигантских птиц. Размах их крыльев не меньше полутора метров. Это знаменитые странствующие альбатросы, знакомые всем, кто хотя бы раз плавал в Антарктиду. К вечеру появляется сильная зыбь, отголосок дальнего шторма.

Я поднимаюсь в каюту капитана. Это мой первый визит за месяц совместного плавания. На каждом судне капитан – лицо особое, для пассажиров нередко таинственное и недоступное. По прошлому опыту знаю: не проявишь инициативы, за весь рейс хорошо если два-три раза увидишь его, да и то на расстоянии. Потом жалеть будешь: плавали вместе, а о своем капитане знаешь только понаслышке. Без дела, конечно, к капитану идти не следует. Но у меня есть повод – хочу узнать о предстоящем заходе на острова Кергелен.

Капитан – человек приветливый, держится просто. Невысокий, плотный, не старше 45 лет, он нисколько не походит морского волка, скорее наоборот, в нем преобладают черты сугубо сухопутного человека. И начинается наш разговор довольно прозаично – с сетования на «проклятые болезни». Капитану принесли стакан подогретого молока, и он несколько смущенно объясняет, что ему предписана строгая диета: перед самой экспедицией болел желтухой, к тому же нет-нет да и дает о себе знать застарелая язва желудка. Эта болезнь мне тоже хорошо знакома. Поэтому разговор сразу становится непринужденным: у нас есть общие интересы, и второй стакан молока тут не помешает. Капитан рассказывает о целебных источниках и курортах: Железноводске, Ессентуках, Карловых Варах. Часть своего отпуска он обычно проводит на водах.

Из-за перегородки, отделяющей спальное помещение капитанской каюты от кабинета, неожиданно вылетают две канарейки. Одна садится капитану на плечо. Эти птицы – подарок маленькой дочки. Они свободно летают по каюте, но сейчас пришло время устраиваться на ночевку, и хозяин заботливо помещает своих питомцев в клетку, занавешивая ее куском материи, чтобы птицам не мешал свет лампы.

Для нашего капитана рейс в Антарктиду не в новинку. Но на Кергелене судно раньше не бывало. На этот раз, в связи с тем что острова оказались почти по курсу, решили сделать попытку пополнить тут запасы пресной воды. Ведь предстоит длительное плавание вдоль берегов Антарктиды, где хотя и сосредоточены самые крупные запасы пресных вод, но... в виде льда. Капитана беспокоит предстоящий визит на острова: подходы к ним исследованы плохо, глубины на картах показаны неточно. Чувствуется, что посещение островов ему не очень-то по душе. Опасаясь, что заход на Кергелен может не состояться, я спешу заметить, что этот архипелаг еще с прошлого века служил базой многочисленным промысловым экспедициям, добывавшим китов, тюленей, а иной раз не брезговавшим и пингвинами. Поэтому опыт плавания у здешних берегов не малый.

– Так-то оно так, – невесело улыбается капитан. – Только разве можно равнять небольшие промысловые суда с нашим лайнером! Да и то – прочитайте лоцию – сколько их, разных суденышек, здесь затонуло, до сих пор у берегов видны следы кораблекрушений.

Мне ничего не остается, как согласиться с капитаном. И я дипломатично помалкиваю о неожиданных шквалах, возникающих у здешних берегов: для мореплавателей они представляют особую опасность. А в некоторых проливах архипелага – того хуже: не исключена возможность напороться на мину! В годы второй мировой войны англичане кое-где минировали подходы к островам с целью не допустить в эти воды фашистские военные корабли. Однако немецкие суда здесь все же побывали, причем один из них, хотя и не подорвался на мине, получил серьезную пробоину, наскочив на подводную скалу. Минированные участки обозначены на специальных картах как «бывшие опасные от мин районы». Становиться на якорь там не рекомендуется. Впрочем, капитану обо всем этом, конечно, известно. Интерес к группе островов Кергелен, лежащих в Южном океане, у 50 градусов южной широты, возник у меня не вдруг. Еще в пятидесятых годах, в пору первых советских экспедиций в Антарктиду, нам случалось не раз проплывать мимо архипелага, однако вблизи видеть его не приходилось: курс благоразумно прокладывали на почтительном расстоянии от опасных берегов. А между тем с природными условиями этого архипелага, лежащего как раз на границе умеренных и антарктических широт, было бы весьма полезно ознакомиться географам, исследующим южную полярную область.

Пробуждению интереса к Кергелену способствовала также книга известного зарубежного геолога, швейцарца по происхождению, Э. Обера де ла Рю «Два года на островах Отчаяния». Автор – участник французских экспедиций, неоднократно посещал острова в период между 1928 и 1953 годами. Он исходил пешком значительную часть их территории и, будучи естествоиспытателем, основное внимание уделил местной природе, которая, по его мнению, во многом неповторима.

Вот почему столь велико было желание увидеть острова своими собственными глазами и тревожило отсутствие энтузиазма у капитана. Он не слишком-то успокоил меня, заявив, что мы непременно зайдем на острова в случае приличной погоды. На хорошую погоду в этом районе трудно было рассчитывать. Обер де ла Рю, рассказывая о здешнем климате, употреблял в основном мрачные эпитеты: ужасающий, мерзкий, отвратительный, подчеркивая, что ясные, безветренные дни здесь – великая редкость и их считанное число в году.

Смеркалось. За окнами капитанской каюты океан становился темно-свинцовым. Ничего не предвещало хорошей погоды на завтра. Капитан пригласил меня на мостик: подошло время определять местонахождение нашего судна. Процедура эта не хитрая и хорошо знакомая всем морякам, но мне, человеку сухопутному, она всегда представлялась ем-то особенным. Да и сами моряки выполняли ее с увлечением.

Кергелен

Секстантом нужно поймать две-три звезды под углом не меньше 30 градусов к горизонту, и на месте пересечения их азимутов, которые находят в специальном каталоге по отсчетам времени наблюдения и величинам углов, засечь точку. Она и дает координаты судна на данный момент. Само собой, ловить звезды можно, пока в сумерках еще видна линия горизонта.

Мы стоим на правом крыле мостика. Уже ничто не напоминает о тропиках. Над нами проносятся рваные серые облака. Дует холодный напористый ветер. Судно все с большей почтительностью раскланивается с волнами. Капитан поеживается на ветру и в конце концов, оторвавшись от секстанта, просит матроса принести меховую куртку.

Мне не удается различить в таком облачном небе ни одной звезды, но наметанный глаз капитана, облачившегося в теплую куртку и сразу повеселевшего, ловит Венеру. Она то появляется, то пропадает в облаках. Одновременно ту же операцию пытаются выполнить старпом и вахтенный штурман. Идет настоящая охота за звездами.

Поймав Венеру, капитан нацеливается на то место, где, по его расчету, должна быть Андромеда, но тщетно: она скрыта в облаках. Тем временем сумерки сгущаются и небо на горизонте сливается с поверхностью океана.

– Фокус не удался, – без особого, однако, огорчения констатировал капитан.– Повторим завтра утром.

Старпом и штурман, также не добившись успеха, откладывают инструменты.

С мостика заходим в радиорубку за новостями. Радиосвязь с Москвой, до недавнего времени прямая, сейчас идет через радиоцентр нашей главной антарктической станции – Молодежной. До нее, однако, не близко: почти полторы тысячи миль. Радист разводит руками: связи нет, полное непрохождение радиоволн. Значит, где-то над Антарктидой разыгралась магнитная буря – обычное явление в полярных широтах.

В штурманской, расположенной рядом, я, воспользовавшись присутствием капитана, взял с настенной полки один из томов морской лоции и, притулившись у стола, где штурман прокладывал курс, принялся за чтение. Проходивший мимо старпом недовольно взглянул на меня. Его взгляд был достаточно красноречив: он не выносил посторонних в служебных помещениях.

Нашего старпома, признаться, побаивались на корабле. Он не терпел беспорядка, и в первые недели плавания многие из полярников, еще не освоившиеся с корабельной обстановкой, получали от него строгие замечания.

Старпом был на редкость энергичен, во все вникал и, казалось, ничто не ускользало от его взгляда. Брошенный на палубу окурок был для него ЧП – не только возможным очагом пожара, но и неуважением к морским традициям, личным оскорблением. Мы ни разу не видели его одетым по-домашнему: он всегда был в форме. При встрече с ним многие из нас невольно подтягивались, одергивали одежду. Словом, наш старпом был морским офицером, как говорится, по призванию. Притом он был хорош собой, его жгучим черным глазам мог бы позавидовать не один киноактер. Последнее, видимо, удручало старпома, и он стремился придать своему взгляду намеренно холодное выражение. Даже голос его был жесткий, решительный в противоположность мягкому одесскому говорку капитана.

Под суровым взглядом старпома я внутренне сжался, но остался в штурманской: как-никак я пришел с капитаном. К тому же от лоции было не так просто оторваться.

Нет более увлекательного чтения, чем морская лоция. Уже одно только перечисление мысов, бухт, проливов, островов, мне кажется, звучит как музыка: полуостров Жанн-д’Арк, остров Кармен, бухта Воскресенье, проход Газель, якорное место Ролан-Бонапарт. А сам лаконичный стиль лоции, морская терминология! Например: «Гавань Иль расположена между островами Норд, Ша, Симетьер и Кошон. Проходы, по сведениям 1941 года, заросли водорослями. Вблизи северо-западного берега острова Ша лежит затонувшее судно с частями над водой. Гавань является бывшим опасным от мин районом».

Нет, здесь нам явно не удастся побывать, наш капитан не станет попусту рисковать судном. Тогда, может быть, здесь? «Бухта Газель – одно из лучших убежищ для судов в районе островов Кергелен. Здесь водится много кроликов и гнездится большое количество морских птиц. В бухте можно принять пресную воду; она поступает по трубопроводу из водопада, который находится примерно в 5 кабельтовых от берега. На северном берегу бухты Газель у каменистой пирамиды высотой 3,7 м был оставлен запас продовольствия для потерпевших кораблекрушение, но в 1941 г. никаких. ризнаков этого запаса не обнаружено».

Сюда заход тоже проблематичен: неизвестно, действует сейчас трубопровод. Судя по всему, лоция дает сильно устаревшие сведения.

Следующая информация более оптимистична: «Водопад Лозер ниспадает с северного берега бухты Хопфул... Здесь легко набрать пресной воды, ошвартовавшись у скал водопада, глубина у скал 7 м. В скалах закреплено металлическое приспособление для крепления швартовов. Против водопада на глубине 20 м можно стать на якорь, здесь выставлена швартовая бочка, это якорное место хорошо защищено от северных и западных ветров».

Что же, возможно, нам пригодятся эти ценные сведения. Однако во всех случаях прежде всего надлежит представиться хозяевам этих мест. Острова Кергелен находятся под суверенитетом Франции; французская научная станция Порт-о-Франс расположена на юге острова, в заливе Морбиан. Вот уж там, если погода будет нам благоприятствовать, мы обязательно побываем.

Больше часа я просидел в штурманской, почерпнув массу любопытных сведений: о количестве островов в архипелаге (их более трехсот); о горах, максимальные высоты которых почти две тысячи метров; о местных ледниках, кое-где порождающих свои собственные, кергеленские айсберги. Немало интересного прочитал я о растительности, в том числе о кергеленской капусте – прекрасном противоцинготном средстве, которое особенно ценилось мореплавателями прошлого, и, наконец, об уникальном животном мире, прежде всего о морских слонах, еще совсем недавно подвергавшихся безжалостному истреблению. Упоминались и животные-новоселы, попавшие на острова с человеком: собаки, кошки, мыши, но прежде всего кролики, которые освоились тут, судя по всему, ничуть не хуже, чем в Австралии.

Словом, лоция была энциклопедией, полезной не только для судовождения – она давала массу ценных сведений и потерпевшим кораблекрушение.

Я не удержался и высказал эту неожиданно осенившую меня мысль старпому, который как раз в этот момент зашел в штурманскую и внимательно смотрел на карту. Мне хотелось как-то завоевать его расположение.

Однако старпом помрачнел и, сверкнув глазами, посоветовал идти читать в каюту. Сообразив, что сделал непростительный промах, я, захватив лоцию, покинул мостик.

ОГНИ ВО МРАКЕ

Находясь на большом расстоянии от всех континентов,

затерянные в бескрайних просторах Южных морей, вдали от больших океанских дорог, по которым когда-то

шло переселение первобытных народов,

эти острова не видели людей до конца XVIII в. Обер де ла Рю

На другой день появилось множество пернатых – видимо, земля была совсем близко. К странствующим альбатросам прибавилось еще несколько видов птиц. Из них мне оказались знакомы только пестрые капские голуби и совсем маленькие, юркие, как стрижи, качурки. Птицы легко и свободно реяли над волнами, вели затейливые хороводы за кормой. У борта проплыла большая коричневая водоросль, очевидно оторванная штормом от прибрежных скал. Поднявшись на верхний мостик, я увидел наконец гористые очертания «островов отчаяния».

Более двух столетий назад, 12 декабря 1772 года, острова эти были открыты французской экспедицией, возглавляемой кавалером Ивом де Кергеленом. Любопытно, что сам Кергелен так и не ступил на берег открытой им суши, все время оставаясь на судне. Однако по возвращении это не помешало ему в докладе королю расписать богатство природы новых земель с фантастическими преувеличениями. Кергелен считал, что открыл западный берег Южного континента и не дал островам никакого названия.

В 1776 году знаменитый Джеймс Кук посетил открытые французами острова, все еще остававшиеся безыменными. В одной из бухт англичане обнаружили бутылку с запиской своих предшественников. В отличие от Кергелена на Кука новая земля произвела безрадостное впечатление. Он писал: Я мог бы из-за ее бесплодия дать ей вполне подходящее название «островов отчаяния», но чтобы не отнимать у господина де Кергелена чести открытия, я назвал ее Землей Кергелена». Таким образом, появлению своего имени на карте Кергелен обязан прежде всего щепетильности своего английского коллеги.

Долгое время после открытия этих лежащих на краю света островов ни у кого не возникало к ним серьезного интереса. Однако в связи с развитием морского промысла в Южном океане сюда начали наведываться китоловы и тюленебои. Омывающие острова воды изобиловали наиболее ценными в промысловом отношении голубыми китами, а на берегах располагались многочисленные лежбища тюленей. В XIX веке здесь перебывало немало промысловых экспедиций, большей частью американских, безжалостно истреблявших все живое.

Во Франции тоже стали задумываться над тем, какую выгоду можно извлечь из далекого заморского владения. Возникло несколько проектов, по одному из которых на островах предполагалось организовать исправительную колонию.

В конце концов архипелаг Кергелен вместе с рядом других принадлежащих Франции островов в южной части Индийского Океана (Крозе, Сен-Поль, Амстердам) был в 1893 году сдан на 50 лет в концессию частным предпринимателям. Попытки колонизации островов, разведения здесь овец, поиски полезных ископаемых не увенчались успехом и не принесли дохода концессионерам. По мнению Обера де ла Рю, острова решительно не подходят для освоения. Их изолированное положение, равно как и суровый климат, бедность природными ресурсами, делают бесперспективными такого рода усилия. Однако в природном отношении, именно благодаря своему географическому положению, этот архипелаг уникален. Изучение местной природы – вот что, по мнению ученого, должно было стать здесь главным и определить непреходящую ценность Кергелена.

...Весь вечер я не уходил с верхнего мостика, наблюдая медленно надвигающуюся землю. Мы вышли на траверз островов Ранде-Ву и начали огибать архипелаг с востока, как предписывалось в лоции. В бинокль уже можно было рассмотреть низкие, унылые, словно зализанные океаном берега, а поодаль вставали высокие зазубренные пики, на склонах которых сквозь дымку смутно просматривались снежные пятна. Лучи заходящего солнца, пробившись в разрывах облаков, на миг раскрылись над островом гигантским веером, но тут же скрылись за тучами. Все сразу потемнело, приобрело мрачноватые темно-сиреневые тона.

От перемены освещения, казалось, резко похолодало. И я впервые вспомнил об антарктической меховой одежде, ожидавшей своей поры в корабельной кладовой. К тому же судно изменило курс, ветер стал лобовым и еще более колючим.

От жгучих соленых брызг, достигавших теперь верхнего мостика, пришлось искать укрытие позади зачехленного прожектора. Наверное, со стороны моя съежившаяся фигура в куртке с поднятым воротником походила на нахохлившегося пингвина. А лет двадцать назад я вел себя совершенно иначе – подставлял лицо навстречу ветру, стремясь во что бы то ни стало «задубить» кожу, дабы выглядеть истинным моряком. То было незабываемое, счастливое время первого океанского путешествия!

Кергелен – архипелаг на подступах к Антарктике. Ветры, дожди, холода, мрачные скалы... Недаром эту землю называют «островами отчаяния». В прошлом Кергелен был пристанищем охотников за китами и тюленями, а теперь на острове работает французская научная станция.

По правому борту уже совсем четко вырисовывался полуостров Курбе, восточная оконечность архипелага. Неприютная равнина, на которой выделялись две одиноко стоящих горы конусообразной формы, что выдавало их вулканическое происхождение. Обогнув полуостров, мы должны были войти в залив Морбиан, где и располагалась французская научная станция.

Уже почти в полной темноте мы резко повернули на запад и вошли в пролив Руайаль, ведущий в глубь архипелага. Ветер сразу ослабел, небо прояснилось, лишний раз свидетельствуя, сколь изменчива здешняя погода. Высыпали звезды, и холодный свет их посеребрил поверхность океана.

Судно сбавило ход. Приближался решительный момент. На мостик вышел капитан.

Берег все приближался. Справа у самой воды возникли вдруг из мрака и замерцали узкой полосой электрические огни. Порт-о-Франс!

Мы прошли еще несколько миль, и огоньки исчезли. Теперь уже прямо перед нами угадывался силуэт приближающегося берега. Капитан сбавил ход до малого и самого малого. Боцман на баке изготовил якоря к отдаче. Ночь нам предстояло провести на рейде в заливе Морбиан.

УТРО В ЗАЛИВЕ МОРБИАН

Жить на островах Кергелен – это значит, хотите вы того или нет, находиться в тесном общении с морскими слонами... Обер де ла Рю

Рассвело. И так близко возник берег, что в случае кораблекрушения до него легко было добраться вплавь. Вокруг судна в воде покачивались длинные коричневые щупальца диковинных водорослей.

Я вспомнил вычитанное в лоции предостережение, рекомендующее избегать участки, заросшие водорослями: здесь повышенная опасность наскочить на подводную скалу. Очевидно, вчера под покровом ночи наш капитан подвел судно гораздо ближе к берегу, чем сделал бы это днем.

Побережье ступенями отступало от залива, набирая высоту. У самой воды кое-где маняще зеленели яркие лужайки. Выше на горных склонах белели пятна снега. Местный ландшафт отнюдь не представлялся мне таким уж «бесплодным», «неблагодарным и негостеприимным», как о нем высказлся Кук. Однако наш заход сюда – всего лишь кратковременный визит, а в таких случаях многое зависит от настроения.

Станция, огоньки которой мы видели на подходе, была скрыта невысоким мысом, и наше внимание сосредоточилось на тюленях, туши которых хорошо различались на прибрежной гальке. Их было множество.

Большинству участников экспедиции, за исключением лишь тех, кто работал раньше на антарктической станции Беллинсгаузен, не приходилось наблюдать тюленей в таком количестве. К тому же здесь нас ожидала встреча с самыми колоритными представителями ластоногих – морскими слонами, которых на Кергелене около четверти миллиона. Впрочем, пока с корабля различить «кто есть кто» не представлялось возможным.

До сих пор видеть морских слонов мне случалось только на картинках, и я мечтал познакомиться с ними поближе. Теперь эта мечта сбывалась: берег близок!

Морские слоны интересовали далеко не меня одного. На баке сконцентрировалась группа полярников, среди которых я а заметил и нашего судового парикмахера Эмму. У некоторых были полевые шестикратные бинокли. Разглагольствующий в центре группы самоуверенный геофизик в больших модных очках реквизировал у стоящего рядом геолога из ГДР Ганса его еще более мощную цейсовскую оптику. Настроив бинокль, он галантно передал его Эмме, а сам, встав рядом, направлял ее голову так, чтобы она поймала нужный ракурс.

– Морские слоны ведут полигамный образ жизни, – вещал геофизик. – Каждый уважающий себя слон, у которого клыки не затупились и хобот в порядке, держит гарем, в котором не меньше нескольких десятков самок. Ну, отдельные самцы могут взять на себя труд позаботиться и о целой сотне.

Эмма долго смотрела в бинокль, а затем нерешительно спросила:

– А мы сможем увидеть бои между слонами?

– Вряд ли, сейчас уже конец ноября, по здешнему – началось лето. Пора любви позади. Опоздали месяца на два, – констатировал знаток морских слонов.

– Жаль, – сказала Эмма, возвращая бинокль геофизику. Ей уже наскучило на палубе, и она собралась уходить.

– Да куда же ты? – пытался задержать ее геофизик. – Я ведь на Беллинсгаузене с этими слонами, можно сказать, пуд соли съел. Мог бы многое о них рассказать.

Но Эмма ушла, и все вдруг потеряли интерес к тюленям, Ганс забрал свой бинокль, и группа распалась.

Вскоре выбрали якорь, и наше судно направилось к станции. Из-за мыса показались радиоантенны, и тотчас открылся вид на французский поселок. Бинокль приблизил его, казалось, к самому носу. На ближайшем, высоком мысу, за которым начиналась пологая ложбина, стояло строгое здание с крестом над порталом. За ним на склоне виднелось странное нагромождение каких-то исковерканных металлических конструкций. Основные постройки располагались в центре ложбины: приземистые прямоугольные коробки или овальные ангары. Единственный высокий и узкий двухэтажный дом, похожий на остов корабля, выглядел архаичным, как парусник в окружении подводных лодок.

На берегу сооружен причал. Неподалеку, у самой воды, – пузатые емкости для горючего. Даже в бинокль нигде не удалось обнаружить ни единого человека. Казалось, станция вымерла. На рейде лениво покачивалась заякоренная плоскодонная баржа-самоходка. На ней тоже никого. Зато на пляжах у причала и вблизи баков с горючим лежали, словно сардельки, туши тюленей.

Я поднялся на мостик, чтобы отдать лоцию. Капитан на этот раз был в парадной форме. Его смущало отсутствие признаков жизни на берегу.

– Где же французы? – беспокоился он.

– Рано еще, – предположил я.

– Рано?!

– Они ведь живут не по московскому, а по парижскому времени.

– Ну все равно, разница не велика, пора бы вставать. И немогут же все спать. У них тоже вахтенный должен быть. А потом как же так – гости на пороге, а хозяева спят? Мы бы им сейчас погудели, поприветствовали, а так вроде неудобно.

– Гудеть тут, наверное, не полагается.

– Это почему же?

– Заповедник. Морских слонов можно напугать.

– Как же! У них нервная система не в пример нашей. Им гуди не гуди – они не почешутся.

– Не скажите. Порой морские слоны очень уязвимы. Попробуйте увести из гарема хотя бы одну самку, – неожиданно для себя самого выпалил я с интонациями геофизика.

– Ну, когда дело касается дам, это – особая статья, – согласился капитан и, взглянув на берег, воскликнул:

– Проснулись французы!

Из-за дома с края поселка вынырнул обыкновенный «пежо», как где-нибудь на улицах Парижа. Автомобиль беззвучно проплыл по центру поселка и скрылся за одним из строений. А несколько минут спустя по улицам, казалось, вымершего поселка весело засновали темные фигурки. Одна из групп направилась к пристани.

Капитана позвали в радиорубку, а я поспешил на завтрак.

Через час нам объявили, что в ближайшее время состоится высадка. Островитяне приглашали нас к себе в гости.