Текст книги "Еще одно путешествие на край земли"

Автор книги: Владимир Бардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Ты ведь еще не бывал во Франции? – спросил меня Ганс.

– Ни разу.

– Ну вот, поздравляю, сейчас побываешь. Вон у них здесь и свой Нотр-Дам, – кивнул он в сторону здания с крестом.

Я улыбнулся, подумав, что в столицу Франции имеют шанс попасть довольно многие, побывать же на «островах отчаяния» не снится, наверное, даже большинству парижан.

Мы слонялись по палубе в ожидании дальнейших событий. Берег был рядом, на него так не терпелось ступить – чувство особенно понятное морякам.

Пока французы запускали свою самоходную баржу – наш капитан решил поберечь корабельные шлюпки, – с противоположного берега залива Морбиан, очевидно из района Пор-Жанн-д’Арк, где в былые времена действовал заводик по переработке китового и тюленьего жира, подошел небольшой катер.

Наш приход явно внес оживление в жизнь островитян. Ребята на катере, длинноволосые парни в ярко-желтых непромокаемых комбинезонах, с любопытством посматривали на наш белый теплоход, особенно на кормовую палубу, где смешливой стайкой собрались судовые девчата во главе с Эммой, сделавшей себе грандиозную прическу, которую мы туг же окрестили «смерть французам». Катер трижды в опасной близости обошел наше судно, вызвав неудовольствие капитана, а пассажирский помощник заметил, что «французы за зимовку, видно, совсем одичали».

На такой плоскодонной барже-самоходке удобно плавать по мелководью среди многочисленных рифов и мелей.

Немного спустя подошла долгожданная самоходка. На ней прибыло местное начальство. Вскоре стало известно, что переговоры «на высшем уровне» прошли удачно. Один из руководителей французской базы в прошлом принимал участие в советской антарктической экспедиции, ходил с нашими ребятами на снегоходах на станцию Восток. А полярники не забывают старой дружбы. Так что нашему заходу здесь, без сомнения, искренне рады, и встреча не будет иметь ничего общего с сухим, официальным визитом.

Из достоверных источников просочились сведения, что галантные французы особо пригласили на берег представительниц прекрасного пола, заверив пассажирского помощника, что они гарантируют им полную «дипломатическую» неприкосновенность.

Это сообщение вызвало веселый переполох среди наших прелестниц, и они, не дожидаясь официального, распоряжения, побежали принарядиться. А мы не мешкая собрались в маршрут, предвкушая удовольствие вволю побродить по острову.

СРЕДИ СЛОНОВ И КРОЛИКОВ

Что касается любителей рагу из дичи, то кролики представляют для них неиссякаемый источник. Обер де ла Рю

На барже до берега пять минут хода. От встречного ветра на глазах слезы. Небо вновь обложило облаками. Но грех жаловаться: погода для этих мест приличная.

Самоходка упирается в причал. Мы молодцевато соскакиваем, делаем пять-шесть легких пружинистых шагов по настоящей земле и едва не спотыкаемся о тюленей, лежащих вдоль берега, словно вынесенные водой бревна.

Вот они, морские слоны! Глаза разбегаются. Пухлые, серо-зеленые туши неподвижно распростерлись на прибрежной гальке. Отдельные экземпляры длиной в несколько метров весят наверняка больше тонны, но есть и «малыши» – на 200—300 килограммов. Я знал, что самцы достигают в длину более шести метров при весе до двух тонн; и искал глазами такого разъяренного гиганта: должен же он ревниво реагировать на наше вторжение. Но весна была позади, страсти утихли, или, возможно, морской слон не увидел в нас достойных соперников. Так или иначе, но владелец гарема так и не объявился. Самки продолжали лежать, полузарывшись носами в коричневые водоросли. Порой они приподнимали головы и флегматично смотрели на нас. С неохотой, словно делая одолжение, открывали пасти и что-то по-своему бормотали. Некоторые толстухи расплылись под собственным весом и походили на комические чудовища. На их мордах застыло уморительное извиняющееся выражение. Время от времени слонихи издавали странные булькающие звуки, как будто, захлебываясь, пили частыми глотками, или тяжко вздыхали, словно жалуясь на нелегкую гаремную жизнь. Другие вполне удовлетворенно посапывали или с наслаждением почесывались, а одна великанша вдруг плаксиво скорчила морду, сморщилась и неожиданно громко чихнула.

На берегах Кергелена царство тюленей. Основная часть территории архипелага объявлена заповедной. Морские слоны, варварски уничтожавшиеся в прежние времена, теперь находятся под охраной закона.

Тюлени подпускают к себе совсем близко.

Геологов в маршрут по острову взялся сопровождать молодой сотрудник станции, назвавшийся Мишелем. Блондин, с прекрасными до плеч волосами и благостным лицом, он походил на херувима. Мишель гордо заявил, что в нем есть доля славянской крови. Срок зимовки у Мишеля подходил к концу, и настроение у него было отменное. Во всяком случае так можно было подумать, судя по его радостным восклицаниям, где он смело использовал полюбившиеся ему русские выражения, к удовольствию наших геологов, сразу признавших в нем, несмотря на ангельское обличье, своего.

От Мишеля мы узнали, что сейчас в Порт-о-Франс находится 90 человек. Но к концу лета ожидается группа советских геофизиков, которые будут участвовать в совместном научном эксперименте по ракетному зондированию высоких слоев атмосферы.

Кергелен – исключительно интересное место для географов, биологов, но, пожалуй, в особенности для геофизиков. Этот архипелаг находится на одном магнитном меридиане с арктическим островом Хейса (Земля Франца-Иосифа), где работают советские геофизики. Результаты исследований на разных концах одного и того же магнитного меридиана чрезвычайно важно сопоставлять. Сотрудничество советских и французских ученых в этой области началось еще в шестидесятых годах и стало традиционным. Может быть, поэтому нас и принимали в Порт-о-Франс с особым радушием.

Наш гид Мишель занимается электроникой, но имеет слабость к естественным наукам. Очевидно, в связи с этим, а также с некоторыми его лингвистическими познаниями ему и поручили показать нам станцию и ее окрестности.

Вначале Мишель повел нас в лабораторный корпус – просторное одноэтажное здание, расположенное несколько особняком у самого берега. О том, чем здесь занимаются, можно судить еще по прихожей, где на вбитых в стену крюках развешаны ярко-оранжевые водолазные костюмы и акваланги. Первая лаборатория, которую нам показывает Мишель, биологическая. Ее хозяин, розовощекий крепыш, близоруко улыбаясь, обстоятельно, с паузами говорит что-то по-французски. Он обращает наше внимание на стоящие на столах приборы и коллекцию рыб, очевидно обитающих в прибрежных водах.

– Нототения! – не может сдержать радости узнавания Василий Евграфович.

Биолог важно кивает. Он сообщает нам, что в последние годы делаются попытки населить внутренние водоемы острова, ведь рыбы в них никогда не водилось. А сейчас в некоторых ручьях прижилась форель, интересных результатов ожидают от экспериментов с другими видами.

– Скоро будем угощать всех семгой, – переводит Мишель.

Мы одобрительно киваем и с чувством жмем руку раскрасневшемуся ученому.

В следующей лаборатории, судя по длинным столам с колбами, пробирками и замысловатыми стеклянными установками, обосновались гидрохимики. Так оно и есть. Василий Евграфович тут знаток и перечисляет множество макро– и микроэлементов, в том числе и золото, которое можно обнаружить с помощью этих приборов в, казалось бы, обыкновенной воде.

Учитывая, однако, что время нашего пребывания на острове ограниченно, а осмотр других лабораторий, как уже ясно, не внесет особого переворота в наши научные представления, мы просим Мишеля вывести нас «на пленэр».

Мишель охотно соглашается показать нам берег бухты, где поблизости в одной из ложбин выходят интересные породы. Мы поднимаемся по наезженной дороге на возвышенность, где находится здание с крестом – местная часовня. На небольшом постаменте перед часовней – статуя мадонны: женщина, прижав младенца к груди, смотрит на море, словно в ожидании доброй вести.

С холма открывалась темно-серая, словно залитая асфальтом, плоскость залива с многочисленными островами-шхерами. Дальше за ними – холмистый берег и снежная вершина горы Росс, господствующая над всей местностью. Зато вблизи, сразу за часовней, все выглядело более прозаично. Здесь сгрудились покореженные вездеходы, автомобили, трактора. Эту унылую картину съедаемого ржой металла мы наблюдали в бинокль с борта судна.

Кладбище отжившей техники отмечало край поселка. Дорога кончилась, и, спустившись в распадок, мы зашагали по мягкой и влажной, пружинящей поверхности. Землю почти сплошь устилал ковер из коричнево-зеленых прочно перепленных стебельков, от которых в разные стороны разбегались фестоны узких листочков. Это и была знаменитая ацена – растение-«путешественник», о котором обычно упоминают все, кто побывал на Кергелене. Считается, что ацена была занесена на здешний берег птицами, скорее всего странствующими альбатросами, но широкому ее расселению по всей территории способствовали кролики. Дело в том, что семена ацены имеют весьма цепкие крючочки. Именно на это неприхотливое растение возлагались основные надежды, когда пытались развести здесь овец.

Шагая по стелющимся у самой земли зарослям ацены, мы то и дело проваливались в небольшие, замаскированные стеблями кроличьи норы. Несколько серых зверьков шустро удирали от нас по склону холма. Ганс скакал по склону как горный козел и ухитрился попасть ногой в веревочную петлю-силок, установленный перед одной из нор. Красные стреляные гильзы двенадцатого калибра, которые мы то и дело примечали на нашем пути, также свидетельствовали о том, что охота на кроликов здесь процветает, благо и ходить недалеко.

Эти грызуны, завезенные на остров в 1874 году одним незадачливым капитаном, за прошлое столетие буквально заполонили остров. Все вокруг изрыто их норами, растительность угнетена, и, хотя кергеленская земля буквально устлана кроличьими костями, новые поколения плодовитых зверьков продолжают одолевать остров.

Миновав холмы с кроличьими поселениями, наша группа выбралась на каменистый уступ на берегу залива. Тут наши глаза разбежались. На скалистой площадке было разбросано множество блестящих, отливающих перламутром створок раковин. Большая часть их была побита, но попадались и целехонькие. Как они попали сюда? Сначала мы подумали, то створки раковин принесены с залива ветром: ведь Кергелен славится жестокими ураганами. Но Мишель, исчерпав свои словарные возможности, неожиданно ухватил одну из раковин зубами и взмахнул руками, словно крыльями. Мы восхищением наблюдали его выразительный полет и, когда он, описав вираж, выронил раковину на камни, сообразили, что находимся на месте птичьей столовой. Чайки, подхватив во время отлива с береговой отмели крепко сомкнутые раковины, разбивают их таким хитроумным способом, используя закон всемирного тяготения. К каким открытиям не придешь, когда хочется полакомиться нежными устрицами! На этот раз чайкам пришлось бы поделиться добычей с полярниками. Дело в том, что, едва ступив на твердую землю, мы все вдруг ощутили, что называется, волчий аппетит (тем более что, спеша первыми высадиться на остров, пренебрегли корабельным обедом). Поэтому всякое напоминание о еде действовало на нас удручающе. Удиравшие от нас во все лопатки кролики поступали весьма предусмотрительно. Но то, что не удалось нам – хотя Ганс, сделав отчаянный прыжок, чуть не ухватил зазевавшегося зверька за задние ноги, – очевидно, не составило труда двум бурым птицам, солидно расхаживающим неподалеку. Их сытый вид не мог не привлечь внимание. Никакого сомнения! Это были наши старые антарктические знакомые – поморники. На южнополярном материке они гнездятся вблизи колоний пингвинов и буревестников, уничтожая больных птиц. Но наибольшая их «слабость» – полярные станции. Без особых колебаний меняют они жизнь, полную смелого поиска и разбойничьих вылазок, на прозябание вблизи станционных помоек. Несмотря на эти малопривлекательные черты, поморников справедливо считают санитарами Антарктиды. На Кергелене же этим санитарам особенно много дел. Кроме уничтожения нежизнестойких особей в мире пернатых они «ведут работу» по ограничению угрожающе растущей численности грызунов. А сколько хлопот с тюленями! Особенно во время родов. Кто еще, кроме поморника, сумеет ловко, словно хирургическими ножницами, перекусить пуповину? Нет, не даром эту огромную чайку называют птицей-санитаром.

В редкие солнечные часы Кергелен не выглядит унылым и суровым.

Двигаясь вдоль берега, мы пересекли несколько ложбин. Сейчас дно их почти сухо, но во время дождей здесь несутся потоки. Об этом свидетельствуют многочисленные промоины. Уцелевшие участки грунта, скрепленного корнями ацены, кое-где торчат на склонах ложбин в виде причудливых столбиков-останцов высотой в рост человека.

Большая часть прибрежной равнины – это прекрасно видно в стенах промоин – сложена слоистыми песками. Они принесены сюда из центральной части острова потоками талых ледниковых вод. И сейчас там располагается огромный ледник – ледниковый покров Кука. А в прошлом оледенение распространялось почти на всю территорию островов, захватывая даже часть береговой отмели.

Повсюду, где только есть вода – в ручьях и лужах, на дне ложбин,– валяются тюлени. Они сопят, похрюкивают, порой шумно плюхаются в грязь. Теперь им раздолье на Кергелене: ведь большая часть острова объявлена заповедником.

Никто не смеет уже поднять руку на этих удивительных морских чудовищ. На ластах некоторых тюленей видны специальные яркие метки: с их помощью прослеживают пути и сроки миграции животных.

Я отстал, фотографируя морских слонов. Мишель с группой геологов оказался далеко впереди. Они торопились к овражку, где, по словам Мишеля, «О ля-ля, какие минералы!». В этом не было ничего удивительного: архипелаг Кергелен вулканического происхождения. В лавах на месте пузырьков газов во многих местах образовались красивые кристаллы различных разновидностей кварца: халцедоны, агаты, аметисты.

ТРЕВОЖНЫЙ КРИК

Когда речь идет о пернатом царстве, населяющем острова Кергелен, пальма первенства неизбежно отдается пингвинам... Обер де ла Рю

Решив не спешить за своими товарищами, я свернул к морю: оттуда из-за холма послышался резкий печальный вскрик, словно чья-то мольба о помощи. Берег уютной галечниковой бухты был буквально заполонен тюленями. Я обходил и перешагивал преграждавшие путь жирные тела. Лишь одна самка приподнялась, чтобы взглянуть на меня. Оскалив клыкастую, алую изнутри пасть, она издала грозное урчание, затем, будто обессилев от этого прилива гнева, опустила голову и закрыла свои темные, словно лакированные глаза без зрачков.

Вдоль полосы прибоя прыгали три небольших пингвина, внешне заметно отличающихся от тех, с которыми мне приходилось общаться в Антарктиде. Именно в надежде на такую встречу я и свернул к берегу. Я не ошибся: у воды резвились ослиные пингвины – коренные, оседлые жители Кергелена. Хотя этот вид и не образует больших колоний, на архипелаге он наиболее многочислен. Ослиных пингвинов читают самыми сварливыми, непоседливыми и раздражительными. Тем не менее в отличие от своих сородичей, мигрирующих с севера на юг в зависимости от сезона, они не покидают острова. Кто знает, как объяснить их тоскливые, пронзительные звуки. Что это – призыв, обращение к соплеменникам или просто печальный крик пингвиньей души, этой «неудавшейся», как ее порой называют, птицы, которой не суждено подняться в воздух?

Три ослиных пингвина решительно не желали фотографироваться. Они плюхнулись на грудь, быстро заработали крылышками и нырнули, только их и видели! А жаль – в окрестностях Порт-о-Франс пингвинов мы больше не встречали. Эти птицы не обладают спокойствием тюленей и не любят, когда их часто тревожат. А станция с ее современным техническим оснащением – постоянный источник беспокойства. Надо также учитывать, что яйца пингвинов – признанный деликатес, и среди них яйца ослиного пингвина, по мнению знатоков, самые вкусные. Конечно, теперь, когда острова объявлены заповедником, вряд ли кто станет обижать пингвинов. В прошлом же их взаимоотношения с человеком складывались отнюдь не идиллически. Обер де ла Рю упоминает, что всего сто лет назад пингвины шли под выжимной пресс хозяйничавших на островах промышленников: хотя жира в них было маловато, зато «сырье» всегда было под рукой. Иной раз из-за отсутствия топлива тушки шли в топку, чтобы поддерживать огонь под большими котлами, где перетапливался тюлений жир. В других случаях, например на острове Сен-Поль, их использовали в качестве приманки для ловли лангустов. Для этого пингвинов забивали до смерти дубинками и, содрав шкуру, бросали в сети. Но порой дело доходило до садистских развлечений: пингвинов обливали керосином и поджигали. Вечером в темноте промышленникам, очевидно, занятно было смотреть, как мечутся живые факелы. В наше время, когда все говорят о защите природы, такое отношение к беззащитным птицам представляется варварским. Я помню, что, когда однажды в Антарктиде на императорского пингвина любители развлечься напялили тельняшку, многие возмущались: «Разве можно так мучить птицу!»

Однако кергеленские пингвины, предки которых испытывали на себе ужасы «инквизиции», показались мне чересчур уж пугливыми, не в пример своим доверчивым антарктическим собратьям, которые не только не убегают от человека, но, наоборот, с любопытством устремляются к нему.

Воздух на берегу особый – терпкий, насыщенный крепкими йодистыми испарениями. Под ногами гниют выброшенные волнами длинные коричневые водоросли. Одни напоминают тонко нарезанные куски кожи, другие – темные шнуры, к которым словно для украшения подвешены пузатые, наполненные воздухом колбочки, очевидно играющие роль поплавков.

Я с трудом отдираю одну из плетей водоросли-дюрвилеи для коллекции. На блестящей мокрой плоскости виден рисунок внутреннего строения, похожий на сплетение кровеносных сосудов. И становится не по себе, будто ты оторвал часть от какого-то живого организма. А щупальца морских растений колеблются негодующе и тянутся к сапогам, шлепающим по мелководью.

Старые, выброшенные на берег водоросли далеко не так привлекательны. Тугие гладкие стебли утеряли свой блеск и превратились в невзрачную сморщенную бечеву. Очевидно, то же произойдет и с моим обрывком. Но когда видишь живое, не хочется верить в его эфемерность.

Пока я бродил по пляжу, геологи, достигнув конечного пункта маршрута, повернули назад, и мы встречаемся. Довольный Ганс показывает оранжевые обломки халцедонов.

Время в маршруте всегда летит быстро. Близится вечер и возвращение на корабль, а Порт-о-Франс мы еще не осмотрели. Жадно прошагав эти первые километры по кергеленской земле, все вдруг ощутили непривычную тяжесть в ногах. Ганс, который предпочел нашим испытанным резиновым сапогам свои новые маршрутные ботинки, стал прихрамывать.

Начал моросить косой колкий дождь. Мы заторопились: то греха таить, нас не оставляли мысли о жареной крольчатине. Наконец мы добрались до окраины станции. Тут среди рядов строений из гофрированного железа, напоминающих ангары, находился офис, где работал Мишель. Мы вошли внутрь и оказались в уютном кабинете с большим письменным столом, книжными полками и радиоэлектронными схемами на стенах, чередующимися с цветными изображениями обольстительных красавиц.

Мишель широким жестом высыпал на стол горсть красивых отполированных агатов – нам на память. У нас тоже есть что подарить нашему проводнику: открытки с видами Москвы и Ленинграда, значки, марки, бутылочки фирменных напитков. Все довольны. Мишель, еще раз блеснув языковыми познаниями, предлагает продолжить осмотр станции.

ПАМЯТЬ О ЗИМОВКЕ

Мы направляемся в центр поселка, к зданию кают-компании. Перед ним просторная площадь, где на специальной мачте развеваются два флага: трехцветный французский и наш с серпом и молотом – в знак уважения к гостям. Неподалеку находится ставший традиционным для полярных станций столб с указателями направлений и расстояний до наиболее важных и дорогих сердцу зимовщиков точек нашей планеты. Конечно, здесь есть Париж, Лион, Марсель, Гавр, но есть и Москва и, к огромному удовольствию Ганса, Берлин. А сама площадь носит имя генерала де Голля.

Станция Порт-о-Франс действует круглый год. Здесь работают географы, биологи, геофизики... На центральной площади поселка, носящей имя генерала де Голля, рядом с французским флагом развивается флаг СССР. Советские и французские ученые плодотворно сотрудничают уже многие годы.

Около флагштока – любопытная реликвия – видавший виды чугунный чан, напоминающий о времени варварского уничтожения морского зверя. В таких чанах вытапливали тюлений жир.

– Это не наш, – поясняет Мишель, – американский.

На первом этаже кают-компании размещаются гардероб, библиотека, различные подсобные помещения. Наверху – просторная столовая с цветными светильниками. Невысокая сцена, усилитель с микрофоном и большой барабан в углу указывают, что по вечерам здесь можно недурно проводить время. Но сегодня здесь и днем шумно и многолюдно: полярники, моряки, русские, французы – все в отменном настроении. Работает бар. Два бородача в белых передниках едва успевают вскрывать бутылки и наполнять бокалы красным вином. Однако запаха жаркого в кают-компании не ощущается.

Самое большое здание станции Порт-о-Франс, где размещаются кухня и столовая.

Смакуя вино, которое мы тут же окрестили «бургундским», рассматриваем украшающий одну из стен герб Кергелена. В центральной части рисунка пингвин, прибрежные скалы, курящийся вулкан и какое-то странное насекомое, отдаленно напоминающее таракана. Два морских слона в боевой позе создают естественную рамку и придают гербу художественную законченность.

Что за загадочное насекомое изображено на гербе, мне так и не удалось выяснить У Мишеля, хотя он энергично объяснял и, став на четвереньки, даже пытался проползти под одним из столов. Но я, видно, оказался недостаточно сообразительным. К тому же мне было известно, что на Кергелене вообще нет вредных насекомых. Комары, мошка – бич нашего Севера – тут отсутствуют. Что касается тараканов, то они с человеком могут попасть и прекрасно освоиться практически где угодно. Я неоднократно убеждался в этом, даже в дальних полярных путешествиях. Но вряд ли кто-либо рискнул «украсить» тараканом свой герб. Скорее всего тут был изображен какой-то неизвестный нам морской рачок или клещ, обитающий на скалах.

Мы перешли к карте архипелага, украшающей другую стену кают-компании. Эта яркая красивая карта снова манит в путешествие по Кергелену. Самым заманчивым было бы направиться в горы, на ледниковый покров Кука, в западной части острова, чтобы выяснить, как ведет себя здесь современное оледенение. Ныне льды отступили к вершинам острова, но прежде покрывали почти всю его территорию. И на месте уютной кают-компании, где мы с таким удовольствием поглощаем «бургундское», тоже были льды. Судя по свежему облику ледниковых валунов, встречающихся в окрестностях станции, ледники наступали не так уж давно – несколько десятков тысячелетий назад. Причины этого ледникового потопа; так же как и современного отступания льдов, нужно искать в событиях на крайнем юге планеты. Гигантское южнополярное оледенение тут, несомненно, главный дирижер.

Еще было бы интересно побывать на юге Кергелена – на полуострове Жан-д’Арк в бывшем поселке охотников на китов и тюленей Пор-Жанн-д’Арк – своего рода историческом центре архипелага. В начале нашего века здесь даже действовал заводик по переработке китового и тюленьего жира. Это были времена, когда в водах, омывающих архипелаг, водились стада гигантских голубых китов. Норвежские, американские, южноафриканские промышленники устремлялись сюда за добычей и вскоре опустошили этот район. Когда в 1931 году Обер де ла Рю прибыл в Пор-Жанн-д’Арк, станция же была оставлена промышленниками. В брошенных помещениях орудовали полчища мышей, а вокруг строений кишмя кишели кролики. Свидетельством тому, что жизнь на острове была сурова, осталось небольшое кладбище. На нем были похоронены люди разных стран и национальностей, в том числе и несколько африканцев, темнокожих рабочих из Кейптауна.

Среди множества звучных, но большей частью ничего не говорящих нам названий, заполняющих карту, мыс Ратманова на крайнем западе острова воспринимается как старый знакомый. Из книги Обера де ла Рю я помню, что такую фамилию носил французский геодезист, который в 1931 году проводил топографические исследования на побережье залива Морбиан. Ратманову было поручено выяснить возможность проектирования узкоколейных железных дорог от основных районов промысла тюленей, т. е. от их лежбищ, к местам, безопасным для подхода судов: большая часть побережья недоступна с моря из-за мелей и сильного прибоя. Этим замыслам не суждено было осуществиться, но имя французского изыскателя, возможно русского по происхождению, осталось на карте.

Из кают-компании устремляемся на почту. Идем по улице, поднимающейся вверх по ложбине, к сопке, увенчанной сетью радиоантенн. По обеим сторонам улицы аккуратные сине-голубые прямоугольники сборных домов. Это жилые здания. Мишель объясняет, что у каждого здесь своя отдельная комнатка площадью в девять – двенадцать квадратных метров. Вспоминаю, как сетовал Обер де ла Рю на малопригодные жилищные условия на станции и клял мышей, наносивших ощутимый урон его коллекциям. Однако все это было более четверти века назад, в пору организации поселка, когда этих нарядных зданий, обшитых пластиком и металлом, еще не существовало.

На почте тоже многолюдно. Местный почтмейстер ставит штемпель самолично и исключительно на французские марки. За сущую малость можно приобрести набор, специально посвященный французским полярным исследованиям. Конверт с такой маркой, погашенной на Кергелене, доставил бы тихую радость любому филателисту. Как и во времена знаменитого мореплавателя Кука, на островах предпочитают натуральный обмен. Вскоре с помощью Мишеля мы все становимся обладателями памятных конвертов со штемпелем почтового отделения Порт-о-Франс.

С почты мы заглядываем на расположенную поблизости электростанцию. В машинном зале все блещет чистотой. Ровно гудят дизели. Лицо обдает теплый, насыщенный запахом смазки воздух. У пульта улыбается приветливый парень. Со стены ободряюще подмигивает знойная брюнетка с ромашкой в зубах.

Удивительно! Французы – признанные ценители прекрасного пола – ограничивают состав своей экспедиции одними мужчинами. В Антарктиде первыми нарушили эту традицию американцы. Они смело начали включать женщин в состав сезонных и зимовочных партий. А вот нашим соотечественницам работать на ледяном материке не приходилось.

Но нет сомнения, что в самом ближайшем будущем Антарктида будет «открыта» для наших отважных женщин. Тем более что уже многие из них активно добиваются этого.

А что касается французов, то создавать или не создавать на Кергелене мужскую заповедную территорию – это, как считает наш пассажирский помощник, их «внутреннее дело».

...Мы спускаемся назад, к берегу залива. Здесь на восточном краю поселка среди типовых построек весело поблескивают стеклами две оранжереи. Заглядываем внутрь. На грядках яркая зелень салата, петрушка, спаржа и даже красные цветы, напоминающие герань. Оранжереи подсвечиваются кварцевыми лампами: солнца в этих облачных широтах не хватает. Вот у нас в Антарктиде, наоборот, напряженность солнечной радиации исключительно высока и оранжерейное подсобное хозяйство могло бы обходиться без дополнительного освещения. Опыты наших антарктических овощеводов-любителей даже в неприспособленных помещениях дают прекрасные результаты.

Мишель великодушно дает нам по листику салата. Из соседствующего с оранжереей сарайчика доносится кудахтанье.

– Сто яиц дают в день, – с гордостью поясняет наш гид, присев на корточки и прихлопывая себя по бедрам. – Есть у нас и инкубатор.

– Значит, свежая курятина, яичница, – соображаем мы.

В специальном загоне за курятником грустно жмутся друг другу приземистые бараны.

– Муфлоны, – объясняет Мишель. – Их специально завезли сюда, и они прижились в горах. Но иной раз, в холода, их много погибает.

Хрюканье из соседнего сарая говорило само за себя: Мишелю не требовалось давать пояснения. Мы не стали заглядывать туда, а направились к берегу. У воды среди тюленей паслась стайка домашних уток. Утром они приходят к морю кормиться, к вечеру сами возвращаются в загон на станцию. Иногда в загоне оказывались пингвины: очевидно, были приглашены в гости. На Кергелене утки не редкость. Здесь обитает и дикая утка Итона – небольшая по размеру, но, как утверждал Обер де ла Рю, наиболее ценная на Архипелаге благодаря нежному мясу.

Ферма Порт-о-Франс несомненно произвела на нас впечатление. Нам стало ясно: французы здесь отнюдь не стали вегетарианцами. Правда, из-за нехватки кормов в местном хозяйстве недоставало коров. Очевидно, для крупного рогатого скота ацена – мало пригодная пища. Следовательно, молоко на Кергелене, как и у нас в Антарктиде, порошковое. Но в случае крайней необходимости, как нам объяснил Мишель, доят овец.

Глотая слюну, мы сбились в тесную кучку, напоминая муфлонов в период бескормицы. Один из геологов, очевидно чтобы отвлечься от грустных мыслей, начал энергично разминаться: приседал, размахивал руками.

Мишель догадливо кивнул головой и пригласил следовать за собой. Мы воспрянули духом.

Нас постигло жестокое разочарование. Помещение, куда нас привел Мишель, даже отдаленно не напоминало столовую. В просторной комнате, разделенной перегородкой на две части, лежали гири, штанги, стояли столы для пинг-понга и даже тренажер – велосипед.

На стенах спортзала висело несколько на первый взгляд необычных групповых портретов участников экспедиции, каждый из которых был помечен определенным годом. Фигуры полярников были нарисованы, а лица вырезаны из фотографий. Авторы этих шедевров самодеятельного творчества запечатлели характерные штрихи жизни островитян. Один смотрит в телескоп на звезду, другой ставит морскому слону градусник, третий запускает ракету, а вот целая группа сидит вокруг костра, в центре которого в языках пламени что-то поджаривается на вертеле...

Лица на фотографиях, хотя и заросшие бородами, выдавали отнюдь не солидные годы полярников. По-видимому, не многим здесь было за тридцать. Попадались снимки и совсем юных парней, как мы поняли, из проходивших здесь армейскую службу. Состав зимовщиков Порт-о-Франс от экспедиции к экспедиции обновляется полностью. Годы под картинками придавали этой своеобразной выставке исторический интерес.