Текст книги "Еще одно путешествие на край земли"

Автор книги: Владимир Бардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Нашей смены тут еще нет‚ – сказал Мишель, но обязательно будет, оставим на память.

Я вглядывался в лица отзимовавших предшественников Мишеля, стараясь представить, как прошли их экспедиции, с какими чувствами они покидали остров? В надежде никогда сюда больше не возвращаться? Был ли для них этот год изоляции от остального мира попусту потерянным временем или они возмужали, обрели уверенность в себе?

И на наших зимовках полярники фотографируются на память. Такие фотографии украшают стены кают-компаний. Увы, по ним, конечно, невозможно судить о перипетиях, которые случаются на зимовках. Обер де ла Рю порой с нескрываемой горечью пишет о том равнодушии и непонимании, с которыми он столкнулся однажды в Порт-о-Франс: «Многие мелкие дрязги, отравлявшие нашу длительную уединенную жизнь, конечно, не произошли бы, если бы не безделье одних и недостаточное понимание другими той задачи, для выполнения которой все мы по тем или иным соображениям добровольно согласились провести этот год вдали от цивилизованного мира». Зато о другой экспедиции на Кергелен у него сохранились самые радужные воспоминания. Так и в Антарктиде – бывают экспедиции легкие, удачные в психологическом отношении и плодотворные по научным результатам, но бывают и крайне трудные, со срывами. Каждая новая экспедиция – новый коллектив со своими собственными проблемами, своими победами и поражениями...

Неутомимый Мишель увлекает нас дальше. Мы проходим мимо странного деревянного дома, напоминающего остов выброшенного на берег судна. Оно резко выделяется среди современных типовых построек. В. нем в свое время жили метеорологи и радисты. Специально запроектированное для лучшего сопротивления ураганам, оно было поставлено «бортом» к направлению преобладающих ветров и потому сильно раскачивалось во время бурь. Со времен Обера де ла Рю в Порт-о-Франс многое изменилось. В старом доме уже никто не живет. Красноречивый жест нашего гида свидетельствовал, что внутри этого исторического помещения беспорядок и разруха.

Около здания с изображением красного креста на стене мы невольно замедляем шаг. Нет сомнения, оттуда слышится заливистый хохот нашего бородатого доктора.

В амбулатории Порт-о-Франс местные эскулапы принимали наших антарктических врачей. Идет оживленная беседа, заморских гостей угощают чудодейственным напитком собственного изготовления. В центре внимания наш бородатый доктор. Обращаясь к вновь прибывшим, он объясняет:

– Госпиталь Кергелена – это вам не что-нибудь. Здесь иной раз совершают сложнейшие операции: ведь до ближайшего стационара тысячи километров.

Действительно, к услугам местных врачей прибегают не только сотрудники станции, но зачастую и моряки, которых занесла судьба в эти дальние края.

Мы осматриваем госпиталь, жилые комнаты врачей. В каждой есть что-то свое, отвечающее вкусам ее владельцев. Но есть и общее: как и повсюду на станции, на стенах – журнальные красотки. Чувствуется, за долгие месяцы зимовки французы истомились по женскому обществу.

Вот почему так настойчиво приглашали они наших девушек. И те пользуются шумным успехом. В этом цветнике особенно выделяется наша Эмма со своей бесподобной прической.

А между тем срок нашего пребывания на французской базе истекал. К причалу, где нас уже ожидала знакомая баржа-самоходка, со всех сторон из жилых домиков и лабораторий стекались советские и французские полярники. Впрочем, можно ли коллектив станции Порт-о-Франс называть полярным? Остров Кергелен расположен далеко от полюса. В северном полушарии, к примеру, на той же широте находится Киев. Никому же не придет в голову говорить «полярники Киева». Но с другой стороны, нельзя подходить к Кергелену с мерками северного полушария. Условия на юге нашей планеты совсем иные. И главная причина тому – близость ледяной Антарктиды.

Оттого и климат островов суров. Почти каждый день независимо от сезона возможны заморозки. Постоянно дует ветер, идет снег или дождь. Нескончаемое осеннее ненастье определяет лицо Кергелена. И в довершение печальной картины – на островах не увидишь ни единого деревца. Но в то же время больших холодов на Кергелене не бывает, вечная мерзлота, характерная для полярных районов, отсутствует. Однако зимуют здесь, как и в Антарктиде, одни мужчины, испытывая сходные психологические перегрузки. Вот и разберись, следует ли называть зимовщиков Кергелена полярниками?.

...Вскоре все успешно погрузились на баржу – и наши полярники, и французы. Дул промозглый ветер, и Эмму с подружками рулевой впустил к себе в ходовую рубку. Разместил девушек возле себя по обеим сторонам от штурвала и был просто счастлив. Все сияли улыбками. На палубе грянули «Катюшу». Баржа тронулась. Врачи – наш бородач и француз, – обхватив друг друга, исполнили танец, который сделал бы честь островитянам времен славного мореплавателя Кука.

Через час мы снялись с якоря, тепло распрощавшись с французскими коллегами.

Но прежде чем покинуть гостеприимный архипелаг, нам предстояло пополнить запасы пресной воды в бухте Хопфул.

СУРОВЫЙ ФЬОРД

Самым страшным бичом архипелага является ветер; его постоянство и сила достигают здесь рекордов, равных которым вы редко встретите где-либо, кроме полярных стран. Обер де ла Рю

Переход в бухту Хопфул, расположенную на полуострове Жанн-д’Арк, занял всю ночь. Выйдя из залива Морбиан, мы направились к северу, в обход восточной части архипелага, держась на почтительном расстоянии от берега. «Береженого бог бережет» – любимое высказывание нашего капитана. Иногда он еще добавляет: «В нашем деле достаточно только раз ошибиться». В данном случае такая осторожность была вполне оправданна: на имеющиеся карты нельзя полагаться полностью.

К утру мы подошли к бухте Надежд, так можно перевести Хопфул. Вообще, когда я стал интересоваться местными географическими названиями, обнаружилось немало любопытного. На карте архипелага господствует смесь слов романского и германского происхождения, отражающих историю его изучения. Некоторые названия, звучащие романтично и загадочно, в переводе становились совершенно прозаическими, например острова Ша и Кошон оказались островами Кошки и Свиньи.

Бухта Надежд – узкий длинный фьорд. Где-то в глубине его находится водопад, который, согласно лоции и рекомендациям французов, наиболее удобен для набора пресной воды.

Мы смело направились в бухту. Но странное дело, по мере приближения к берегу ветер усиливался. Он крепчал с каждой минутой. Поверхность воды в фьорде, вся в крутых белых барашках, напоминала стиральную доску. С гребней летели брызги и пена.

Мимо проплыли несколько островков-шхер, покрытых сочной зеленью: сюда, очевидно, еще не добрались кролики. Берега фьорда местами круто обрывались, обнажая слои темной застывшей лавы. Волны выбили в породах глубокие пещеры и ниши. Наше белоснежное судно было словно в плену у этих мрачных суровых уступов. Фьорд сужался, но встречный ветер усиливался. Под его бешеными порывами вода вокруг корабля теперь кипела, клокотала. Очевидно, мы попали в один из чудовищных шквалов, которые нередко возникают у здешних берегов и о которых предупреждает лоция.

Маневрировать в ураганном ветровом потоке становилось все труднее. Нас сносило с курса. Ближе и ближе подступали скалы. Швартоваться в таких условиях было слишком рискованно, и капитан решил отступить. Но попытки развернуться и убраться подобру-поздорову из «чертовой» бухты, как ее окрестил капитан, не удавались: судно, как норовистый конь, отказывалось повиноваться. Ветер, напирая на корпус, мешал маневру, сносил к скалам.

Еле-еле удалось выскочить из каменной западни. Капитан решил переждать: шквалы у здешних берегов обычно непродолжительны. И действительно, через несколько часов ветер стал слабеть. Но теперь капитан не торопился принимать решение. Он морщился, как от зубной боли, всматриваясь в скалистые берега бухты Надежд – «одной из лучших якорных стоянок архипелага». Однако пресная вода в судовых танках была на исходе.

В конце концов решили на шлюпке совершить предварительную разведку. В шлюпку спустились наш грозный старпом, моторист и четверо матросов. Ветер долго еще доносил до нас тарахтение хиленького моторчика.

Прошло несколько часов. От разведгруппы не поступало никаких донесений. Они должны были давно достичь цели и вернуться.

Капитан послал на камбуз за молоком...

День клонился к вечеру. Бухта Надежд, бесследно поглотившая шлюпку, лежала перед нашими глазами, немая и загадочная.

– Риск – благородное дело! – сказал капитан и перевел ручку машинного телеграфа на «малый вперед». Ветер уже не был столь резким, и судно без труда прошло почти к самой вершине фьорда. Капитан упорно разглядывал в бинокль берег. Безусловно, он искал наших разведчиков. В ожидании их донесения мы встали на якорь. Но шлюпка со старпомом исчезла.

– Вон они, голубчики! – облегченно вздохнул капитан, когда на скале перед нами возникли человеческие фигуры. Разведчики осматривали место, где мы должны были набирать воду. Это была узкая прямая расщелина. По ней круто спадала горная речка – так называемый водопад Лозер. Карта позволяла судить, что этот короткий бурный поток вытекает из озера Дасте, сбрасывающего к морю избыток воды.

Фигурки на скалах опять куда-то запропастились, потом вынырнули далеко в стороне и почему-то направились назад по берегу.

– Чего они разгуливают? – недоумевал капитан.

Мы следили в бинокль за удалявшейся группой. Двое несли на спинах какие-то странные светлые предметы, похожие на пропеллеры. Вскоре они пропали за береговыми уступами.

Часа через два из дальнего края фьорда вышла шлюпка. Почему она оказалась там, а не здесь, в месте швартовки? Чихая дымящим двигателем, шлюпка подошла к борту. С палубы все увидели трофеи: два гигантских китовых позвонка!

Оказалось, что, вскоре после того как шлюпка отошла от борта, в моторе пробило прокладку. Пришлось на веслах добираться до берега. В ближайшей бухте разведчики оставили лодку, предоставив механику заниматься ремонтом. Сами же двинулись к водопаду Лозер пешком. Преодолев вереницу крутых скал, многочисленные гаремы морских слонов и колоний ослиных пингвинов, они достигли водопада и осмотрели место, куда должно было подойти наше судно. А на обратном пути к шлюпке прихватили пару китовых позвонков в качестве, сувениров.

Поднявшись на корабль, старпом, не давая себе ни малейшей передышки, занялся швартовкой. Словно и не было долгого, изнурительного маршрута. На берег на шлюпке переправили концы швартовых канатов. В скалах у водопада, как и было указано в лоции, для их крепления имелись специальные металлические приспособления. Теперь можно не опасаться внезапного шквала: якоря и канат сумели бы удержать судно на месте.

Тем временем сгустились сумерки. Операцию по переброске на берег шлангов, по которым предстояло закачивать воду, отложили до утра. И у нас появилась надежда вновь высадиться на остров.

НАД ОЗЕРОМ ДАСТЕ

Правы те, кто говорит, что климат островов Кергелен – непрерывная поздняя осень. Обер де ла Рю

Ночью не спалось. Я то и дело вскакивал и поглядывал на часы – боялся пропустить первую шлюпку. Когда поднялся, не было еще и четырех. Матросы на палубе уже готовили шланги. Моторист в шлюпке пробовал запустить мотор. Старпом, хотя и крутился вчера допоздна, был уже на ногах, скорей всего не ложился вовсе.

Вскоре вся наша геологическая группа высыпала на палубу. В последний момент к нам присоединился начальник обсерватории Мирный – Василий Семенович, ему тоже захотелось полазить по скалам и осмотреть их.

С первой шлюпкой нас переправили на берег. Мишеля теперь с нами не было, мы оказались предоставленными сами себе и небольшими группами разбрелись по берегу. Геологи устремились к ближайшим скалам. Мы с Василием Семеновичем отправились вдвоем по ущелью – нам хотелось проникнуть в глубь острова.

Поднявшись метров на сорок, мы увидели озеро, из которого изливался бурный поток, получивший название водопада.

Озеро лежало среди темных сопок, которые гигантскими, слегка наклонными ступенями спускались к самому водному зеркалу. Ступени отмечали последовательное излияние лав. Давно заглохли вулканические процессы, благодаря которым возникли несколько десятков миллионов лет назад эти острова. Немало изменений произошло с той поры. Небольшие пласты бурого угля, обнаруженные на Кергелене, свидетельствуют, что здесь прежде росли леса. Шло время, менялись очертания материков и океанов, перестраивались воздушные и морские течения, и вот повеяло холодом с юга – началось великое антарктическое оледенение. Понижение температуры привело к образованию на Кергелене собственных ледников. Они возникли вначале в горах, потом, увеличиваясь в размерах, вышли на прибрежную равнину и заняли почти весь остров. К нашему времени несколько потеплело, и льды снова отступили в горы.

Все эти изменения протекали в геологическом масштабе времени, несоизмеримом с человеческой историей, и хотя человек не был свидетелем этих грандиозных перестроек, он сумел воссоздать их, ибо в природе ни один процесс не проходит бесследно. Отпечаток прошлого хранят на себе эти угрюмые скалы, над которыми непрестанно трудились великие скульпторы: лед и пламень, ветер и вода.

Раскинувшееся перед нашими глазами озеро Дасте светлым полумесяцем уходит в глубь острова. Оно названо в честь капитана одного из старых промысловых судов. Я знал из книги Обера де ла Рю, что обойти озеро можно часов за десять. Таким временем мы, увы, не располагаем, дай бог осмотреть хотя бы половину.

Склоны близ воды покрыты сочной зеленью. Однако оказалось, что это отнюдь не лучшее место для прогулок: мы с трудом вытаскиваем сапоги из вязкой, засасывающей грязи, кроющейся под тонким чехлом зеленого мха.

Выше по склону – суше. Здесь среди кустиков ацены многочисленные норы кроликов. Одни зверьки убегают от нас, другие предпочитают прятаться в норах: из-под земли доносится их испуганное сопение. Бедная ацена! Стебли ее объедены, обгрызаны, повсюду клочья грязного пуха, шарики помета.

Мы взбираемся на сопку, господствующую над озером. Разговор с Василием Семеновичем пока не ладится. Хотя знакомы мы очень давно, еще по первым антарктическим экспедициям, судьба нас никогда не сводила близко.

Василий Семенович – полярник-ветеран, крепко сбитый, широкий в кости, с крупными чертами лица и серо-голубыми глазами. Взгляд у него словно бы оценивающий, взвешивающий, то ли с легким лукавством, то ли с хитрецой. Он не раз зимовал и в Арктике, и в Антарктиде, четырежды возглавлял станцию Восток – полюс холода нашей планеты. Василий Семенович и в пятый раз туда собрался, но в самый последний момент руководство распорядилось по-своему – назначило его начальником обсерватории Мирного. Климат там, конечно, помягче, но забот не меньше, зимовщиков раз в пять больше, чем на Востоке.

Наслышан был я, что он очень требователен к подчиненным, но и себе спуску не дает. В Москве, в управлении, он занимал довольно ответственный пост по материально-техническому снабжению. Но вот вновь потянуло его в Антарктиду, в шестой раз, хотя лет Василию Семеновичу не так уж мало: в коллективе Мирного он один из двоих, кому за пятьдесят. Однако выглядит он моложе многих. И волосы густы, и седины в них почти нет. Чувствуется могучая порода. Именно такими представлял я поморов, первопроходцев нашего Севера.

Мы хлюпали резиновыми сапогами по мокрому грунту, перебрасываясь редкими фразами. Небо хмурилось, низкие облака стлались над сопками, и вот уже начал моросить дождь. Мы, как на грех, хотя и надели свою теплую антарктическую одежду, но не имели плащей. На шестом континенте плащ – бесполезная вещь, дождей там не бывает. Кергелен же можно смело назвать островом дождей.

Я пристроился под козырьком скалы в сухой нише и достал полевой дневник. Василий Семенович тут же рядом осматривал скалу в поисках красивых минералов. Потом мы позавтракали свежевыпеченной в судовой пекарне буханкой и шоколадом, поговорили о кроликах, пожалели, что у нас нет ружья (вот бы пир закатили на судовом камбузе!), и отправились дальше.

Теперь было рукой подать до вершины сопки. Топкие зеленые «лужайки» остались внизу. Мы взбирались по скалам, покрытым пятнами лишайников, бежевых, светло-зеленых, черных. Преобладали плотно прижатые, словно припаенные к камню, корочки – так называемые накипные лишайники. Они, казалось, слились с породой, и отодрать их можно было только с помощью ножа. Подобных лишайников много и на южнополярном континенте: им не страшны самые свирепые ураганы. Однако близ вершины стали попадаться другие виды – пышные кустики высотой в два-три сантиметра. Их не часто встретишь в Антарктиде, и я беру несколько покрытых растениями камней в свою коллекцию.

Скальная вершина сопки испещрена выемками, по форме похожими на стаканы. Болышая часть их до краев заполнена водой. Мне приходилось видеть каменные «стаканы» и в Антарктиде. Их образование скорее всего связано с морозным выветриванием. Замерзающая в углублениях вода постепенно разрушает вокруг себя горную породу.

На Кергелене можно встретить необычные стаканообразные формы выветривания. Такого рода формы встречаются и в Антарктиде.

Сопка, на которую мы поднялись, вызвышалась метров на двести над озером. Полюбоваться видом с вершины нам, однако, не удалось: окрестности скрывались в облаках. Косой дождь, на который мы старались не обращать внимания, сменился снегопадом. Крупные хлопья мокрого снега застилали горизонт. Сквозь эти косо летящие белые полосы еще некоторое время проглядывала стальная поверхность озера, темнели сопки противоположного берега, но вот и эта картина растворилась в снегопаде.

Перспектива исчезла, окружающий мир сузился. Снежное облако, казалось, поглотило нас. Скалы под ногами побелели. И хотя снег тут же таял, нового выпадало в избытке.

Несмотря на непогоду, не хотелось отказываться от замысла проникнуть подальше в глубь острова. Я предложил Василию Семеновичу оставить уже изрядно нагруженный образцами рюкзак в сухой нише, а самим отправиться дальше налегке.

Мы карабкались по скалам, спускались в расщелины, пересекали ручьи, даже фотографировали друг друга, невзирая на снегопад, и постепенно разговорились. Холодок отчуждения, обычный при общении недостаточно знакомых людей, почти рассеялся.

Меня уже давно интересовал вопрос, какими качествами должен обладать полярный руководитель. Ведь от него в немалой степени зависит успех работы далекой, затерянной на краю Земли антарктической станции. Василий Семенович был признанный полярный лидер, и я приглядывался к нему с особым вниманием.

Думаю, я не ошибался, представляя его человеком весьма одаренным. Возможно, ему в чем-то везло. Без удачи, пожалуй, никому не обойтись. Натуре Василия Семеновича присущи основательность, упорство. Природа наградила его сметливостью, сообразительностью и не обидела честолюбием: ему нравилось быть начальником. Но он не почивал на лаврах, а энергично работал, думал. Учитывал опыт свой и чужой, умел быть достаточно гибким, предусмотрительным. Словом, Василий Семенович был человеком незаурядным. Даже обороты его речи, порой угловатые, были выразительными, незатертыми. К примеру, вспоминая о том, как строили Восток, с одобрением, заметил: «Плотники охорашивали дома». Рассказывая на корабле новичкам о Мирном, он упомянул о кладбище на близлежащем островке, где покоились погибшие в Антарктиде полярники, и тут же добавил: «Хорошие могилы, на цепях, но не дай бог туда попасть, не за тем едем».

Василий Семенович законно гордился правительственными наградами, которыми был наделен достаточно щедро. Стремился получить новые и не скрывал своего желания. Но зарабатывал их не ловча, а честным, далеко не легким трудом. Он с успехом справлялся с весьма ответственными и трудными заданиями. Четыре благополучные зимовки на полюсе холода говорили сами за себя. Наверняка иной раз Василий Семенович совершал ошибки, но умел учиться на них и в конце концов добивался успеха.

Притом был он человеком, что называется, земным, отнюдь не простым по характеру, порой жестким и грубоватым в обращении. Оправданно ли это? Известно, что на зимовках, особенно таких дальних, как в Антарктиде, должна быть жесткая дисциплина. Излишняя мягкость и доброта начальника могут обернуться бедой для подчиненных. Правда, я знал одного деликатного, внешне вроде бы даже робкого начальника, который, однако, своим справедливым и заботливым отношением, тактом и умом завоевал всеобщее расположение подчиненных и был для них непререкаемым авторитетом. Всего этого он достиг без грозных приказов, не повышая голоса, не подчеркивая свою роль начальника, Лично мне импонировал именно такой, интеллигентный тип руководителя.

Василий Семенович принадлежал к числу начальников, утверждающих себя, что называется, силой, властью. «Приказы начальника не обсуждаются. Начальников не выбирают. Их назначают, или их бог дает» – были его любимые изречения.

Как бы то ни было, он добивался успеха. На его зимовках был порядок, ЧП почти отсутствовали, планы работ выполнялись, все зимовщики возвращались здоровыми и, как правило, довольными, хотя кое-кто и жаловался на его жесткость. Но победителей, как известно, не судят.

«НЬЮ-РОБИНЗОНЫ»

...мы испытали очарование суровой и дикой природы этой южной земли и сохраним воспоминания о ее ландшафтах редкой красоты. Обер де ла Рю

Снег лепил все сильнее и сильнее. Видимость сократилась до нескольких метров, и Василий Семенович стал беспокоиться, найдем ли мы оставленный в нише рюкзак. К тому же отведенное нам время истекало, и мы повернули назад.

Путешествие по острову несколько сдвинуло строй наших мыслей, и, приближаясь к сопке, за которой должен был находиться фьорд, мы принялись фантазировать: вот, дескать, выйдем к берегу, а судно ушло, не дождавшись нас. Что будем делать?

– Перво-наперво подумаем о жилье, – обстоятельно рассуждал Василий Семенович. – Обоснуемся в пещере. Потом решим вопрос с продовольствием. Кролики вокруг – мясом будем обеспечены. На скалах, конечно, есть птичьи базары, значит, будут и яйца; это очень полезно, в них все необходимые вещества. Ну, а в качестве деликатеса предлагаю тюленью печенку. Очень вкусна, если ее с умом приготовить! Питаться будем разнообразно, чтобы от цинги уберечься.

– Здесь должна быть кергеленская капуста, – добавил я. – Это лучшее противоцинготное средство. Она помогла первооткрывателям Антарктиды – участникам экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева. Кстати, к растительной пище предлагаю еще присовокупить молодые побеги ацены – их можно встретить на берегу под грудами водорослей – и одуванчики. Такие рекомендации дает геолог Обер де ла Рю, автор книги «Два года на островах Отчаяния».

– Про капусту ты верно вспомнил, – согласился Василий Семенович. – Капуста от цинги первое средство. А вот про ацену и одуванчики не знаю, но тебе виднее, на то ты и ученый. А как тут насчет рыбной ловли? Я на берегу под водорослями таких червей видел, прямо как у меня на огороде.

– В этих озерах рыба, к сожалению, не водится. А в море пищей не слишком разживешься. Из рыб здесь, правда, водится нототения.

– Знаю, отличная рыба.

– А Обер де ла Рю дает ей самую нелестную характеристику, называя отвратительной, малосъедобной рыбой, к тому же кишащей паразитами.

– Уж слишком большой гурман твой Обер, как его там по батюшке. Вижу я, дружочек, мы тут с тобой не пропадем, сумеем поробинзонить.

Словом «дружочек», безусловно искренним проявлением симпатии, Василий Семенович тем не менее утверждал и свое положение руководителя. В его воображении мы робинзонили бы, само собой, под его началом. Он органично чувствовал себя начальником.

...Рюкзак был найден, и мы не мешкая направились дальше к фьорду. Увлекшись игрой в робинзонаду, мы едва ли не всерьез стали опасаться, что не увидим наш корабль.

Снегопад прекратился, небо очистилось, и открылись яркая синева бухты, уходящие вдаль скалистые уступы, веселые зеленеющие острова, розовое облако в небе, а прямо перед нами – мачты нашего судна.

– Нет, не судьба нам поробинзонить! – улыбнулся Василий Семенович. И я не без сожаления согласился.

Внизу у моря в лучах солнца на темном галечном пляже валялись тюлени, в воздухе парили большие «носатые» птицы – кергеленские бакланы. В неожиданно прорвавшихся после долгого снегопада потоках солнечного света берег так и просился на цветную пленку.

Мы спустились к пляжу, где дремали морские слоны. Василий Семенович не без труда с помощью моего геологического молотка расщекотал одного лежебоку, заставив его принять воинственную позу. Я сделал несколько снимков. Вызванное нашим вторжением возбуждение распространилось по всему пляжу. Два разбуженных гиганта, очевидно толком не разобравшись, что произошло, устремились в бой. Привстав на ласты и широко раскрыв пасти, они угрожающе крутили головами, раздували ноздри, таращили глаза. Наступая грудью, противники пускали в ход клыки. От подобного «выяснения отношений» на шкурах нередко остаются боевые знаки – рубцы и шрамы, которые, как известно, только украшают мужчин. Потом вдруг, изогнувшись дугой, самцы с размаху бросились друг на друга. От столкновения их увесистых туш, казалось, земля заколебалась под нашими ногами.

– В природе сильный утверждает свое право открыто, намного проще, чем у людей, – отметил Василий Семенович. – Может, и нам стоит поучиться у природы? Что ты по этому поводу думаешь?

– Ты философ, – уклонился я от ответа (в середине маршрута мы перешли на «ты»).

– Позимуешь с мое – станешь философом! Да их же разнимать надо – поуродуют себя!

«Яблоко раздора» – небольшая вялая самочка, лежавшая несколько поодаль, казалось, не обращала никакого внимания на эти «распри мужчин».

– А все же я за то, чтобы в Антарктиде с нами зимовали женщины, —продолжал Василий Семенович. – Арктика когда была покорена? Когда туда пришли дамы. Так и Антарктиду без них нам не одолеть. А всякие разговоры, что, дескать, мужики из-за них не будут ладить – так ведь это вздор. Мы ведь все же не такие, как эти, – указал он молотком на соперничающих слонов. – Мы ведь люди! А человек как-никак венец природы!

Метрах в десяти от нас на скале стоял упитанный поморник и, слегка наклонив голову, внимательно вслушивался в то, что говорил Василий Семенович.

Зелень близ воды была яркой и сочной. На прибрежных скалах лепились растения, которые нам раньше не встречались. Одно – наподобие ромашки с бархатистыми серо-зелеными лепестками – вполне могло бы служить украшением бального платья. Рядом прижалось к скале другое, с мясистыми листьями, словно намеревавшимися свернуться в кочан. Я почти не сомневался, что это и есть та самая кергеленская капуста, которая спасла бы нас с Василием Семеновичем от цинги, случись нам робинзонить на острове. И я смело стал жевать ее жесткий, похрустывающий лист.

Моему примеру последовал Василий Семенович, но поспешно сплюнул. Вкус капусты напоминал редьку, только уж со слишком едкой горчинкой.

– Крепка. Чувствуется, много витамина С. Ее нужно с подсолнечным маслом и солью готовить, – одобрил, однако, Василий Семенович.

К скале, где поселилось целое семейство капустных кочанов, от склона сопки шла тропинка. Вдоль нее валялось множество скелетов и не до конца объеденных тушек кроликов. Это была прямо-таки своеобразная «тропа смерти».

– Чего они тут мрут, может, эта капуста ядовитая? – высказал предположение Василий Семенович и еще раз сплюнул. Но тут же опроверг себя: – Не может того быть! Была бы ядовитой – не ели бы. В природе все надежно, без обмана!

Мы двинулись в сторону судна. На наших глазах из норки на склоне сопки выскочил серый зверек, огляделся и шустро устремился к берегу: не иначе как решил полакомиться сочной капустой. В тот же момент со скалы почти бесшумно взметнулся поморник, прошел на бреющем полете и накрыл сверху кролика. Точный удар клювом – и вот уже поморник терзает добычу на прибрежной гальке.

– Мудра природа! – продолжал рассуждать Василий Семенович. – Сама о себе заботится. Человек напортачил, наводнил остров кроликами, и если бы не поморники – видали бы мы твою капусту! От цинги чем бы тогда спасались? Вот у нас в Антарктиде не любят поморника – дескать, бандит, шакал, а тут на острове ему в пору памятник ставить!

Мы проходим мимо остова баркаса, неведомо какой гигантской волной выброшенного далеко на берег. И конечно, задерживаемся у следов кораблекрушения. За двести с лишним лет, прошедших со дня открытия островов Кергелен, многое произошло и на этих, столь удаленных от центров цивилизации берегах. Конечно, события местной истории могут показаться незначительными. Но всем, кто так или иначе связал свою судьбу с этими островами, они несомненно будут интересны. Будь то эпизоды сурового времени промысла китов и тюленей или современные научные экспедиции. Вот и этот старинный, выброшенный морем баркас – одна из страниц, рассказывающая о крушении чьих-то надежд.

Прежде чем пуститься в дальнее плавание, моряки запасаются водой из озера Дасте в бухте Хопфул.

..У водопада Лозер многолюдно. Работает насос, гонит воду по шлангам в танки корабля. С судна доставили еще одну группу желающих взглянуть на здешний берег. Сам капитан решился на часок оставить корабль. Стоит теперь на пригорке у воды, наблюдает за работой помпы.

– Удачно попутешествовали? – обращается он к нам.

Мы в один голос расхваливаем наш маршрут.

– Ну, отправляйтесь на судно. Зайдите на камбуз, скажите, капитан распорядился вас накормить.

Мы залезаем в шлюпку. Вместе с нами еще трое полярников. Один из них – геофизик в модных очках, знаток морских слонов. Капитан хочет еще что-то крикнуть мотористу, делает неосторожный шаг вперед и, поскользнувшись, съезжает по влажному грунту со своего пригорка прямо к воде. Все в шлюпке наблюдают молча, пряча улыбки. Только геофизик, удобно усевшись на самой корме, залился хохотом, даже очки снял, видно, слезы выступили.

Капитан поднимается, отряхивается. Он явно смущен. Делает знак мотористу, чтобы мы скорей отчаливали. Наша шлюпка лихо берет с места. Мы проскакиваем под швартовыми канатами. Один из них провис низко над водой. Внезапно раздается вскрик. Я оборачиваюсь и вижу, как, задетый канатом, весельчак опрокидывается и уходит в воду. Василий Семенович еле успевает схватить его за сапоги.

Мокрого геофизика втаскивают обратно в шлюпку.

– Очки, очки! – бормочет он.

– Вот, дружочек, – мягко журит его Василий Семенович. Что же ты так оплошал? А все почему? Нечего было потешаться над капитаном!