Текст книги "Этапы большого пути. Сатира без юмора"

Автор книги: Владимир Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Запалил Игорь сигарету. Уважая бабушкин труд, не стал бросать остатки спички на пол, а умудрился бросить её вниз, в ямку. Бывает, что спичку никакими усилиями невозможно зажечь, а бывает наоборот – не гаснет, как Бикфордов шнурок. У меня сколько раз было. То не горит, то не гаснет, хоть как тряси ей. Горит и пальцы обжигает, а чтобы потухнуть, так нет, не заставишь никаким образом. Другой внучок швырнул бы спичку на улицу – всеравно дверь открыта – и горя бы не знал, но так, как вот звёзды невероятно сошлись на небосводе, что получил страшное потрясение организма. Не поленился заботливый внук, знал, что бабушке трудно убирать за ним всякий сор. В ту же секунду сильный взрыв выбросил Игорька на мягкую навозную огуречную грядку, опалив определённые места, которые были у него в ту секунду оголены. Совершив мягкую посадку в районе второй лунки, мужчина ничего не мог понять, из-за контузии в стороне головы и ожоги в месте отрастания ног у большинства людей.

Некоторые обсерватории зафиксировали странный взрыв, похожий на Тунгусский метеоритный, что произошёл недалеко от стойбища Ванавары. Никто не поехал искать следы падения объекта, хотя на звук взрыва примчалась… бабушка с веником и совком. Страстно и быстро принялась забрасывать землицей горящее заведение, именуемое туалетом. Внука отхаживала водкой и гусиным жиром, смешенным с облепиховым маслом, которое бабушка научилась делать в русской печи по методике одного сельского естествоиспытателя.

Спустя многих месяцев, узнал Игорёк горькую правду о подрыве. Очень долго смеялся, рассказывая вернувшейся жене: «Бабушке досаждал, а дурной был, оставшись без работы и денег на покупку железных полос для скрепления клёпки. С того времени, как обрезало – пить перестал, и подсвечники стал точить для интерьеров и продажи». Нина ничего не поняла, да и желания не испытывала разбираться в деталях отчего муж неожиданно преодолел тягу к спиртным напиткам. Не пьёт и не пьёт – ну, и слава бабушке. У других внуков нет такой замечательной старушки, которая вылила бензин в туалетную яму, а в канистру налила воды. Поэтому большинство внуков маются по утрам, ищут, чем бы им преодолеть похмельный синдром.

Поэзия

Саша Капустин не любил копать большие ямы. Он стихи писал. Считал, что писать стихотворения не так утомительно и не очень трудно… Придёт с работы и пишет. Иногда на работе писал. Придёт на работу и макает в чернилку перо. Шариковой ручкой принципиально не записывал свои произведения, так как считал, что она портит стиль. Другие сотрудники спешат пригласить девчат на озеро, если солнечно и песок горячий стал, или в кинотеатр сводят на премьеру зарубежной индийской ленты. Можно просто закатиться в пивнуху и залиться жигулевским с креветками или воблой.

Раньше Капустин не отрывался от коллектива – на пляж, в кино, на пикник. Со всеми врезал и на пляже и в кинотеатре, сами понимаете, на природе, под ушицу. Как положено, голова у него потрескивала от перебора.

Как человек культурны и образованный, Санёк, пьянство в особо крупных размерах не обожал, то решил стихи писать. Захочет выпить и садится стихи сочинять. Сочиняет и чувствует, что это полезно для организма. Голова не стала у него болеть после посещения пляжа, кинотеатра и пикников на природу. Утром просыпается и чувствует себя другим человеком. Так ему это понравилось, что стал он стихотворения посылать в разные издания, а его взялись приглашать на семинары, где умудрённые поэтическим опытом товарищи, подсказывали молодёжи, как нужно правильно писать. Через год или два у Капустина набралось две общих тетради продукции стихосложения.

Захотелось Саньку гласности и какой-то известности в народе. В газете его труды иногда печатали. Прикинул Саша, что если публиковать стихотворения на страницах издания, то потребуется много лет, чтобы подписчики прочитали всё, что он написал. Писал не быстро, но часто. Каждый день. Захочет на природу, садится и пишет. Сказали Капустину, что пора книжку выпустить. Обратился в издательство. Все оказались согласными, но потребовали некоторую сумму денег. Что Шурик получал на производстве, то всё уходило на продукты питания, а из одежды он многого не носил. Один пиджак и брюки носил до самых последних видов. Два костюма сразу не надеть. Понимал он. А денег лишних не мог организовать, хотя и пытался, где-то и как-то заработать побольше.

Однажды обратился в профсоюз, чтобы ему оказали помощь в издании стихотворной книги. В сберкассе деньги давали, но на строительство жилья. Предприятие, в котором трудился поэт, перешло на самофинансирование, поэтому в кассе свободных денег для Капустина не нашлось. А фонда для развития талантов не сообразили создать. Сказал Сашке директор, чтобы он поискал спонсоров на стороне.

Спонсоры отказались помогать вложением средств в поэзию, так как понимали, что возврата может не быть.

– Нужно головой думать, – сказали ему. – Прежде чем осуществлять такой проект, убыточный.

– Это вам не Америка, – сказали в другом месте. – На покупку оборудования ещё можем дать, а стихи – в залог не возьмёшь.

Однажды, когда все возможные варианты добычи средств на издание книги были испробованы, Капустин решил придти к друзьям. В кино они не ходили, так как кинотеатры закрыли. В музее пиво перестали продавать, а только одежду. Приятели поехали на велосипедах к родной матери – природе, которая всё ещё существовала, хотя её старательно загрязняли, кто и как мог. Сидит Сашка в кругу друзей, пьёт пиво, которое стали продавать на каждом углу и даже теперь можно было оформить подписку на доставку любого сорта в нужный адрес. Почтовые ящики для бутылок начали изготавливать. Друзья расспрашивают, что с ним происходило последние года. Капустин рассказывает о своих мытарствах. Один друг по фамилии Гуляев Бориска сказал:

– Не бери в голову. Поможем тебе мечту претворить в жизнь.

Приятели решили «скинуться», но, узнав, сколько стоит книга, загрустили.

– У меня есть тётя в Саратове. Так она вполне может выступить твоим спонсором, только пообещай ей сделать в книге извещение, что оказала содействие и вошла в положение такая-то милая женщина. Она стихи любит, будет очень рада помочь тебе.

Через два дня, превозмогая головную боль, Капустин с Гуляевым пришли на переговорную станцию. Тётя в Саратове оказалась дома. Попросила прислать рукопись. Заверила, если поэзия ей понравится, то обязательно сама найдёт издателя и всё сделает, как нужно, чтобы страна узнала нового поэта. Александр согласился. Через неделю, перепечатанные листы упорхнули в Саратов. Через месяц пришло письмо. Женщина сказала, что лирика однобока, но это не значит, что поэзия не должна получить известность. Слов было много хороших и разных. В конце эта милая и добрая женщина «сказала» красивым почерком, что у автора мало эротики, а она прекрасно знает вкусы и запросы нового поколения любителей поэзии. Если он ей разрешит, то расширит и углубит этот вопрос, так как её познания и опыт могут и должны двигать слово в народ. Тогда книга станет достоянием массового читателя. Тётка нагло напрашивалась в соавторы.

Капустин не спал две ночи. С одной стороны чего бы она там написала, с другой – на обложке должна быть и её фамилия. Славой Шурик не желал делиться. Но денег не прибавлялось для опубликования сборника.

Он сдался.

Написал доверенность, завизировал у директора своего предприятия, уговорил поставить профсоюзную печать.

Прошёл год. Вышла маленькая книжечка. Тётя не поставила свою фамилию на обложку, убрала она и слова благодарности за помощь, но руку свою приложила. К каждому стихотворению дописала по четыре, а где и восемь строк. Когда Капустин взялся читать свои опусы, то волосы у него встали даже подмышками. Такой вот пример самого скромного и добропорядочного окончания Капустинского стишка:

 
Однажды в студёную зимнюю пору
Пришла ты ко мне и легла на кровать.
Я лез на перину, на белые горы,
Которые мне никогда не измять.
 

Капустин немедленно изорвал и сжёг свою книгу. Не на свече, но в костре. Больше стихотворений не пишет и спонсоры теперь ему не нужны. Он расстраивался и горевал, что теперь весь мир узнает о его глупых и тупых виршах.

– Тётка-соавторша, – сказал Бориска, – каждый день стоит на базаре и продаёт твою книгу. Что удивительно, её покупают с восторгом и по несколько штук сразу. Это она написала. Просит, чтобы ты не зарывал свой талант в песок… Ждёт стихов…

– Что ты говоришь? Издевательство. Это пошлятина чистой воды. Она мне все перековеркала, в душу наплевала. Поеду, и я ей… – Саня вдруг горько заплакал. – Я ей отомщу за поруганную честь. Пусть меня…

Товарищи долго успокаивали поэта. А он грозил стереть с лица земли редакторшу, которая приняла к изданию такую гадость.

Вчера друзья кутили. Сашке пришёл солидный перевод из Саратова. Он не горевал и не расстраивал друзей своим тягостным плачем, а наливал в кружку коньяк и произносил тосты за здоровье тёти из далёкого города, за поэзию, за читателей.

Фотокарточки

Максимка Апушкин фотографом работает. Много лет работает. Ему скоро пятьдесят стукнет, а его Максимкой зовут. Не высок и не статен, на подростка походит издали, если смотреть. Снимает на карточки честные лица ударников сельского труда, счастливые до глупости физиономии молодожёнов. И многих других товарищей снимает, которым вдруг захотелось увидеть свой облик на портрете, а потом его подарить, как сувенир на вечную и добрую память. Фотал Максим Сергеевич и на документы, кому какие требуются. Постоянно для водителей старался и депутатов, которых выбирали сами себе жители села Приморского. Конечно, моря у нас не было, и даже на самом дальнем горизонте нельзя его рассмотреть. Это ирония такая. Моряки были в деревне. Возвращались после морской службы в тельниках и в чёрных бушлатах.

Весной Апушкин молодёжь фотографировал, так как она ехала в города и пыталась поступать в учебные заведения. Надо сказать, что снимал он неплохо, а порой даже отлично получалось, да так хорошо, что сельчане себя сразу узнавали и, конечно, радовались удаче. Ликовал и Максимка, а ликуя, подсигивал вверх, несмотря на преклонный возраст и, отравленный химикатами, организм. Думаю, что по этой причине не вырос, так как с первого класса научился на самодельный весах метол и гидрохинон развешивать. Дышал этой химией, когда над корытцами склонялся, рассматривая знакомые лица на клочках фотобумаги. Это же не Шанель номер пять и даже не Красная Москва; такая неприятная эта фотографическая гадость у него в бутылках растворялась, что от неё вонь, честно сказать, исходила. …Попрыгивая, мастер вскрикивал пронзительно и восторженно: «Ах, Апушкин, ах, сукин сын!»

Это грубо, сами понимаете, некрасиво так называть свою матушку, работавшую всю жизнь дояркой и не снимавшей резиновых сапог, как зимой, так и летом, отчего у неё ревматизм и другие животноводческие болячки возникли. Папаша – пахал и сеял. Радовался за сына, что не трясётся с утра до звёзд в кабине трактора, что не получит ни хандроза, ни простатита на старость лет. Чего с него возьмёшь – служитель искусству. Не знали? Совсем недавно фотография признана не ремеслом, как столярно-плотницкие работы или там сапожно-кулинарное производство, а самым настоящим видом искусства. И муза у них, у фотографов похожая на другую покровительницу, но тоже с весами и с повязкой на глазах, оттого, что не видят, что проявляется в бачках, а вместо меча муза держит в руке не то штатив, не то ещё какой стимул для фотографии.

Наш служитель музы любит детей «щёлкать». Своих мальчиков с пелёнок стал к вспышкам приучать. Хлебом не корми Максимку, а дай ему ребёнка, чтобы он с него портрет сделал – запечатлел мгновение вырастания детского организма. Много мальчишек и девчонок прошли через его объективы. Теперь, когда они успели так вырасти, что и не узнавали фотомастера, но, перебирая в альбомах карточки, рассматривали себя и вспоминали, то далёкое и малозубое время, которое многие хотели бы вернуть, но пока не всем удалось.

В детсадах, в школах и на улицах ставил детей на фоне сельской архитектуры, скажем, у ворот или под цветущей черёмухой. Щёлкал затвор состарившегося ФЭДа направо и налево. В музее много его фотоснимков хранится. Можно теперь увидеть ручные молотилки, соломенные крыши хат, тракторы НАТИ и комбайны прицепные «Сталинец». А сколько разных митингов и собраний наснимал, что вам покажется, будто в селе только и занимались, что стояли у президиумов, ходили нестройными колоннами и голосовали двумя руками за мир во всём земном мире.

Характер Апушкина, говорили, подвижнический. Незнаю, как это понимается, но любил и любит своё тёмное и мокрое дело на всю диафрагму. Это в объективах такое устройство случается бывает, чтобы негатив получался очень резким и глубина резкости возникала на большом расстоянии. До самозабвения увлекается своей работой, то есть себя забывает ощущать. Засядет в тёмную конурку, где и дышать нечем, словно в отсеке подводной лодки, так и сидит, незная, что на улице утро, а не ночь. Потом выберется на солнечный свет и начнёт сортировать отпечатки. Половину повыкидывает. Одни не закрепились, так как много было отпечатков, а раствор, фиксирующий изображения, так истощился, что не успевал выполнить свои прямые обязанности. Случались фотки малорезкими отчего-то, хотя и наводил резкость, хотя и не шевелил увеличитель и даже во время экспонирования не дышал. Совсем не дышал. Забывал, по правде сказать.

Часто Максимка в пионерские лагеря наведывался. Не зимой. Летом. Там детей уйма бывает. Как пчёл в хорошем улье. Дети по бору косяками бродят. Наснимает фотограф прорву плёнок, наделает карточек. Подретуширует, убрав бородавки и шрамы, подскоблит, чтобы глаза были пошире, подрисует черной анилиновой краской брови, подкрасит губы и галстуки, а потом идёт в лагерь. Он у нас на берегу озера в сосновом бору. Озеро – не море, но рыба водится. Бегает по отрядам и домикам, чтобы отдать плоды своего труда или произведения искусства, если хотите.

Кто из родителей рублишко сунет, не рассмотрев квитанции, что написано чуть больше, кто мятую и влажную трёшку пиханёт в карман, полагая, рассчитался за весь отряд. Не обижался Максимка на подобный расчёт. Если из-за каждого полтинника нервы рвать, себе дороже получается. Нервы, как и сгущённое молоко не восстанавливаются под прилавками. Хотя кто-то видит, а у других зрение слабое. Не могут и наклейки углядеть. Загадочные явления, как НЛО.

Вчера Апушкин пришёл в творческую мастерскую весь в грусти и задумчивый, как Роденовский мыслитель. Но тот голый, а Максимка в рубашке и на босу ногу в галошиках. В них по бору удобно ходить, отыскивая должников.

План Максимка выполнял. Начальница КБО на него редко катила бочку с проявителем. Накануне фотомастер посетил пионерский лагерь «В добрый путь», присутствовал на закрытии смены. Нащёлкал там мордашки пионерчиков, отдохнувших, как по плану записано, набравшихся сил перед школьными сидениями на уроках, а пока ещё каникулы дети и дома отдыхают – кто по грибы, кто корову пасти, кто за гусями ухаживать, кто огурцы собирать у селян корейской национальности. Говорит мне Апушкин. Я – сторожу лодки и ограду. Взяли меня не сразу, сказали, что образование должно быть педогогическим, а не агрономным. В остальное время я караулю здание комбината бытового обслуживания. Да, кто полезет за негативами или за бигудями. Софии Лорен у Максимки не снималась. Надо сказать, что в прошлом году у нас в клубе пела Мария Пахоменко. Апушкин ей фото послал, когда она с начальством гуляла в музее, цветы возлагала не мемориале славы. Пообещал в впопыхах, объятый обаянием певицы. А если Максимка пообещает, то к Даггеру не ходи. Сделает.

Тихо мне говорит Апушкин, чтоб никто посторонний не услышал, хотя из чужих – портрет героини соцтруда висел на шнурке и сох.

– Демократия народ испортила вконец. В больших дозах нельзя её принимать. Передержка получается.

– В чём дело? – спрашиваю. – Чего так смухортился, голубок унибромный.

– Ты вот сидишь, а жизнь катит мимо. А я везде бываю. Моим объективам не нужны свидетели. Что-то у нас не так. – Подаёт две фотографии – Это я снял три года назад, а эта – вчерашняя. Смотри.

Смотрю. Ничего не понимаю. Очки на мне. Фотку верчу, перевернул, но ничего не могу высмотреть. Хотел зубом куснуть, но пожалел меня фотомастер.

– Видишь, – говорит, – сколько народу на этой фотке? На трибуне места не хватило приглашённым. Стоят с боков и справа и слева. Кто стоит? Узнал? Пионеров было на линейке меньше, чем гостей. Все говорили красивые речи, поздравляли детей с открытием или с закрытием смены. А нынче? К детям отношение плёвое. На вчерашнем мероприятии трибуна пуста. Её заняли барабанщики и горнисты. Директор лагеря и три тёти в белом – вот и все гости. Директору полагается смену открывать. Повара будут празднично кормить своими изделиями и им край взглянуть на дело своих рук. Они обязались выдать тонну привеса. Не добрали килограмм. Пацан был один – по спортплощадке, как наскипидаренный летал. Всю смену проносился. Вот и сорвал поварам выполнение плана, а значит, поварих премиальных лишил.

– Да, – пролепетал я. – Наглядно вижу, как грустно детям без речей секретарей комсомольских и райкомовских. Раньше от каждой организации были представители представлены. Забота была. О детях думали. Каждый колхоз свои домики красил, мебель покупал и простынки. А демократия при чём тут?

– В нашем лагере, что происходит? То-то. Демократия.

– Оставь демократию. Нечего на неё сваливать. Не забыты детишки. Ты хотя и служитель искусства, а дальше своей ванночки-кюветы не видишь. Чувствительность у тебя понизилась от долгого хранения, как у старой фотоплёнки. Лагерь наш год от года краше становится. Баню построили, столовую два раза ремонтировали. Скоро вышку для прыжков с парашютом сделают. А банкет как проходил? С костром и мангалом.

Апушкин почесал затылок, а лоб у него стал походить на мех фотокамеры «Москва».

– Не было банкета. Который сезон обходятся без кутежей. Колхозы развалились. Райкомов нет. Кому речи двигать? Санитарной службе или пожарным? Отстал ты от жизни.

Текущие моменты

Жизнь, товарищи, очень занимательная вещь. Далеко за примерами ездить на телеге не стоит. Зайдите в любой магазин, почитайте объявления на столбах и заборах. Такое увидите и вычитаете, что не сразу вам станет понятно – плакать или посмеяться. Что квартиру меняют на автомобиль – это понятно, что у кого-то есть лишняя мебельная стенка в рабочем состоянии – это естественно, что кооператив гарантирует счастье – это само собой приятно, но почему сметана зимой жидкая и не замерзает на морозе – никто не знает. Чем её таким разбавляют, каким съедобным антифризом можно назвать кефир-разбавитель, который, прореагировав со сметаной, делает её незамерзающей даже при минус сорока. Занятная штука – наша жизнь.

Не подумайте, что я против занимательности и прогресса. Мне это нравится, потому что жить не так скучно и муторно, когда сообщают, что наш лайнер нечаянно состыковался с другим кораблём. Не ясно одно – с какой целью произошла стыковка, когда вокруг столько свободной воды в океане. Взрываются дома. Регулярно. Газ виноват. Неправильно его используют, добыв из-под земли.

Недавно случай телеэкранировали. Захотела семья уехать, где чисто и светло, где нормально платят за работу. Возможно, не пускали семейку или требовали оплатить учёбу в общеобразовательной школе, а у них не нашлось такой огромадной суммы. Семья-то большая. Купили билет и решили с боем прорываться на ту сторону к крупным заработкам и увесистым бытовым благам, захватив самолёт со всеми пассажирами и багажом. Что из этого вышло, знаете?

В пылу непускания семьи к соскам загнивающего капитализма, кое-кому нанесли незначительные увечия, которые вылечивали несколько десятков месяцев, а тех, кто из виновников остался в живых – мальчиков и девочек – наказали, чтобы они в следующий раз не угоняли с маршрута аэропланы.

Я подумал, что их лучше бы их отпустили, билеты помогли быстро купить, пусть бы они там работали и жили, рассчитываясь за билеты инвалютой, за образование, за проживание. …Плакали денежки.

На будущее можно решить – пускать или не пускать, а может быть, прямо в самолёте травить снотворным газом. Как завошкался с гранатой или динамитом, так пустить газ, а потом – никаких желаний о заграничных прелестях в головке не осталось. Сошёл с лесенки самолётной человек и ничего не хочет – ни красиво одеться, ни вкусно закусить. Помнит, что бывает обеденный перерыв, а что с ним делать – забыл, ни крошки не соображает. Тогда очередей в столовках не станет больших. Прямая выгода. Сколько сэкономится разных материалов и продуктов.

Сначала туда им хочется до посинения, а потом встречай обратно. Керосину не напастись, а его кефиром не разводят, я слышал. Хотя и недоброкачественные запасные части к самолётам постоянно в целях экономии покупают, но и продают.

Разводить – спирт нужно. А спирт из разной дряни не получается, нужно определённую – искать, которая бы могла соответствовать. Спирт нужно из хороших компонентов производить. Это, простите, не колбаса. Наши опилки за рубежом ценятся. Все наши неходовые товары в цене. Залежалые наковальни берут вместе со ржавчиной. А садовые вилы прямо без черенков требуют. Песок покупают и просят, чтобы упаковка была плотная. Кубометр тёса стоит дорого, а упаковка от песка, ну тара – им обходится бесплатно. А она – это и есть тёс, но только уже построганный. Показывали, как наши автомашины покупают по цене мопеда, а потом раскрашивают, навешивают всякие блестящие полоски, чтобы было непонятно, что ездить на такой тачке или опасно, или красиво. Наковальни и вилы не украшают. Так берут и переплавляют. Очень ценный металл на них у нас идёт. Экономят свои доллары.

Занятно на такое смотреть или читать. Не так муторно в очереди стоять за пастой для натирания зубов, которую покупают там у них и везут к нам, потратив время и валюту. Полагаю, что они свои зубы начистили, а что осталось, так нам столкнули, всеравно срок годности скоро кончится. У них и бельишко простирано, а у нас постоянно от галош пачкается.

Говорят, что у них всё разовое. На стирку не тратят воду, не травят себя порошками стиральными. Костюм надел, в ресторан сбегал поужинать, выбросил. Кашку скушал, а миску в мусор. Машину об столб стукнул, другую взял, а эту нашим продал. Они привезут её, отремонтируют и вновь она будет об столбы биться. Разовые головы не придумали, так что приходится и уши лечить, и глаза, если заболят. Хотя сказали, что начинают отращивать руки, ноги и органы, которые сносились в процессе жизни.

Мне фуфайку жалко выкидывать. Не всякий раз купишь. Ношу сорок лет. Маленький такой холодильник включаю только летом, а потому он уже пятьдесят лет служит. Не потому, что очень полезен, но, как реликвия, как память стоит и почему-то работает, хотя и не должен столько лет холод давать из-за пульсирующего напряжения. У нас в деревне ток переменный. То двести семьдесят, а то и сто пятьдесят вольт в розетки вталкивается. И телевизоры теперь нам поставляют, чтобы могли в таких режимах программы показывать. Подстраивается к нам заграница. Пишут, что наши там у них не хотят из принципа американский язык знать. Приходится им самим глаголы и спряжения зубрить.

Кооперативы у нас были. Они, вероятно, тоже на раз. Открыли – и раз, закрыли, не в смысле закрыли, а в смысле, что сам закроешь, потому как налоги – раз, потом ещё раз. Я лично не против кооперативов. Сам думаю, чего бы такое делать народу полезное. Не получается, чтобы всем стало приятно и хорошо. Если мне выгодно, то покупателям – плохо. Приходит один товарищ и предлагает вместе выращивать бананы. Почему ко мне? Он знал, что я давно пытался комбайном на полях убирать какой-то урожай – или пшеницы, или овса. Не знаю, чего приходилось косить и молотить. Вроде видна пшеница, а дальше овес приходится видеть перед комбайном, растущий среди обильно посеянного разнотравья. В основном – осота. Бывает и ничего иного и не растёт на поле. Случается, что и топольки колосятся и тросы всякие, а то и мешки с какими-то остекленевшими удобрениями. Подумали сначала, что это соль морская, а, когда попробовали – не соль, а что-то другое свалено посреди травы. Объясняю товарищу, что бананы у нас в Сибири не станут колоситься. Хотя и могут, но лето короткое, а валенках не дозреют. Предлагаю ему начать производство того, чего ещё нет в продаже. Фик с ними с бананами.

Пошли смотреть по базару, чего нет на прилавках. Неделю ходили и смотрели. И телевизор по всем двум программам вдоль и поперёк разглядывали. Оказывается, что жизнь очень занимательная. Вроде всё есть, хотя в принципе не может быть такого, чтобы всё было. Присмотрелись. Оказалось, что в продаже нет ходулей, чтобы весной и осенью по грязи ходить и валенки не замарать.

Но ничего у нас не получилось. Надо, говорят, курсы открывать, чтобы людей учить управлять этим средством передвижения. А то на дорогах могут быть несоблюдения правил техники безопасности и дорожного движения. Это повлечёт незапланированные аварии и травмы народа.

Решили мы образец сделать и запатентовать. А знающий человек, ответственный за патенты сказал, что у нас нет габаритных огней, нет стоп-сигнала, нет номеров, нет гидравлических тормозов. Придрался, что необходимы ремни безопасности и лесенки, чтобы забираться на ходули. Всё мы сделали. Комиссия сидит, и товарищ одни бракует наше изделие. Требует, чтобы ходули оснащались парашютами и фарами с указателями поворотов. Без парашютов нам не стали патентовать средство передвижения.

Начали мы парашюты шить, но запутались в верёвках. И тогда решили, что не в кооперативе счастье. Одно нам стало понятно, что рынок – это не базар в центре села, а целая система, которая сама собой управляет, сама и законы пишет. Главное правило рынка простое, как морковка. Нужно, скажу по секрету вам, сначала найти спрос, а потом его и удовлетворять. Спрос на ходули есть, но маленький. Получается, что и спрос спросу не товарищ, а конкурент.