Текст книги "Этапы большого пути. Сатира без юмора"

Автор книги: Владимир Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Окрыление

Пётр Баранов любил смотреть телепрограмму «Это вы можете». Когда показывают самодельные технические средства, когда выступают талантливые рукодельцы, просто теряет собственный облик, задыхается от нестерпимой радости и гордости за них и ничего, кроме телека, не видит в такие минуты. В это время его можно спокойно раздеть и даже разуть – не почувствует. Такой увлечённый. Надо честно сказать, что Пётр и сам может не хуже этих из телевизора. Нормально соображает в радиотехнике, разбирается в двигателях, даже в стиральных машинах, хотя на вид и не подумать. Обыкновенный паренёк, в меру лицо конопушками осыпано, носишко такой не презентабельный, ну, не греческий носик, что сказать. Голова у него огурцеобразная, не похожа на сократовскую. И лысины, что признак глубокого интеллекта и ума, не увидеть. Плечи не богатырские, не как у Геракла или борца, как его, поняли, о ком я думаю. Если внимательно посмотреть на его руки, то можно увидеть следы от паяльника, от кислоты и щёлочи, белые полосы и полоски от не осторожной работы с острыми инструментами. На ветхих брючишках и куртейке в некоторых местах дырочки прожжённые есть, но не от сигарет, не от сидения у костра, а от сварки.

Втемяшилось Баранову однажды желание, от которого нормально жить не мог. Жил, но никуда не ходил с товарищами, не говорил с ними о погоде и событиях в отдельных странах, а только думал и думал своей огурцеобразной головёнкой. А потом стал рисовать. Найдёт кусок бумаги и рисует. У дочки тетрадку старую недописанную возьмёт и опять рисует. Жена махнула на него всеми руками, а Ниночка вокруг папы вьётся и картинки рассматривает любопытными серыми глазками. Девочка радуется, видя, как папа чудесно рисует самолётик, даже карандаши ему принесла свои, краски разноцветного содержания. Разговаривают, беседуют каждый день. Рассказывает Баранов дочке, как полетит его самолёт над лугом, над деревней Нижние Титки. Ниночка спрашивает, зачем этот самолётик станет летать. Папа отвечает, что самолётик называется по-научному дельтапланом, а ещё правильней сказать – мотодельталётом. Он покатает девочку над лесом, над полем, где ромашки цветут, и стрекозы от восторга мечутся.

– Я тебе покатаю! – кричит Аделаида Трифоновна из летней кухни, где наметила поджарить яишню с гренками. – Ты у меня накатаешься. Где получка, где отпускные?

Молчит Петя, говорить нечего, а что тут скажешь, что нет у него даже завалящего полтинника на леденец дочке. А сам мечтает, как полетит в дальнюю бригаду, повезёт подшипник для сеялки. Просто в соседнее село слетает за сахаром, так как у них кончился ещё весной. Автобус ждать не стоит, и прыгать на ухабах не придётся. Завёл движок от мотопомпы и – в небо – скок. Крылья – это да! Без крыльев ты и не человек вовсе, а простое землетопчущее, млекопитающееся. А с крыльями – ты, как птица, как Икар, как… самый счастливый человек в мире.

Я вас не агитирую. Мне самому нравится этот вид летания. Для автомашины нет дороги, а ты летишь. Трактор увяз, а ты взмыл соколом и уже у тёщи во дворе запах блинов голодным носом ловишь.

Не каждому охота в небе болтаться. Один высоты панически с колыбели боится, потому что от энергичности в теле вываливался из зыбки без надёжного парашюта, а пелёнку можно назвать средством спасения, но с большой натяжкой. Другого человека в небо никакими калачами не заманить. Неважно на высоте себя чувствует по причине качки, а когда болтанка, тогда внутри начинается путч, а точно, если сказать, что мутит человека со всеми вытекающими из этого последствиями. А есть и такие землетопчущие, что ничего не боятся. Пусть к горлу подкатывает тошнота, пусть на лбу холодный пот стекает ручьём по вискам. Летят. И птицы им братья.

Пусть хоть сто раз говорят, что рождённый поползать, летать не станет, пусть думают, что в деревне живут маленькие ограниченные товарищи, которых с некоторых пор обзываю обидно и пренебрежительно – чудиками, но они ошибаются. Наш Пётр Баранов своё дело знает. Если чего захотел, то извините, подвиньтесь, добьётся положительного решения. Он даже книгу прочитал «Тень стрекозы» и восхитился героем повести Евгения Геннадьевича Гущина. Он давно переписывается с теми, кто давно окрылатился, встал на крыло. Ночами не спит в летней кухне. Сшивает ткань, добытую с большими усилиями в таком месте, что и рассказывать неудобно.

Полетел и наш Баранов. Не сразу, но полетел. Сначала очень низко. Потом повыше взлетел. Освоился с управлением. Над нашей деревней кружок сделал, помахал дочке Ниночке и всем нам. Так стало радостно за земляка, такая гордость раздула наши груди. Свой парень по небу шастает. Может, через год в космос чесанёт, если захочет почему-то. Вот он, каков Пётр Баранов. Добился своего. Хотя от жены было увечье. Она его за деньги, потраченные на строительство летающего аппарата, отдубасила мокрыми штанами по самому центру лица.

Чтобы никому не мешать, Пётр взлетает с беговой дорожки, что на стадионе асфальтировали пять лет назад. Это чтобы рёвом моторчика не пугать коров, что в стадо собирают селяне для культурного отдыха животных. Такой санаторий у них. Ночуют дома, а травку едят за деревней у пруда. Трёх соседских пацанов Баранов покатал на самолётике. А из желающих большая очередь выстроилась.

Однажды случилось вот что. Собрался Пётр с дочкой фотокарточки напечатать. Занавесили окошко в бане, развели, что нужно развести, чтобы карточки выделывать в растворах. Нечаянно сронили бутылку с проявителем с полка и вздохнули горько. Без проявителя, сами знаете, ничего не проявится на фотобумаге. Закрепляться будет, но чтобы проявится, не проявится. Не в чём проявлять. Понятно, что и закреплять нечего, коли, ещё не проявилось. Огорчились Барановы фотолюбители, но не очень. Оптимисты они высшей пробы. Надежда была, что у Михалыча, колхозного художника должен быть сухой проявитель. Оказалось, что ни сухого, ни мокрого нет химиката, так как он всё истратил накануне, когда оформлял Доску почёта сельских граждан и гражданок. Помчался Баранов в школу, в кружок фотоискусства, но потому как в школе работали только группы продлённого дня, а кружки по причине каникул бездействовали, то и проявитель где-то лежал под замком, и добыть его не представлялось возможности. У других бывших и действующих фотолюбителей был самогон, брага, минеральная вода, квас и компот, а вот чего другого нужного проявляющего не находилось. Так и говорили, что есть всякий проявитель, кроме фотографического.

Решил Баранов слетать в райцентр к пареньку, что в газете фотки делает, он должен дать стакан проявителя или химикатов навесить на поллитровку. Пётр вытащил из курятника мотодельтаплан, очистил некоторые куриные излишества с крыла, налил свежего бензина и прямо с дороги, от ворот и воткнулся в небо. Принялся его рвать на куски, лопастями и головой в лыжной шапке бодать.

Ждут его дети на пороге бани. Выключили увеличитель, фонарь красный убрали с полка, чтобы не расколоть стекло дефицитное. Отца нет. Час прошёл. Дети устали на жаре томиться, пошли в летнюю кухню чего-нибудь похлебать ложками и потыкать вилками. Что мама сготовила им для еды, то они и начали кушать. А сами прислушивались – не гудит ли папа с неба мотором.

Лишь к вечеру заявился Баранов к своей семье, но без аппарата, на молоковозе. Рассказал о своём происшествии мне, сжимая все кулаки от негодования и нервности. Перед Берёзовкой, знаете, есть такое небольшое болото, поросшее редкими камышиными. Когда пролетал над этим болотом, то спавшие после встречи с природой городские охотники, приехавшие на открытие сезона за месяц раньше, проснулись. С пьяных глаз, не понимая, что это грохочет вверху, схватили стволы. Возможно, приняли самолётик за утку или за кондора, а может быть, только испугались. Были бы они совсем трезвые, то уж естественно, прощай и прости аппарат летательный. А то слегка в крылья попадали. В самые концы. Пётр им невесело так стал кричать сверху, чтобы они дурьи дети перестали бабахать по живому человеку, полетевшему за проявителем в редакцию местной газеты. Охотники стали вмиг трезветь и пугаться голоса с неба. Они ружья побросали в камыши, а сами в мох зарылись с собаками, рюкзаками, палаткой и недовыпитой водкой.

Баранов немного не долетел до райцентра. Дробинкой важный топливный шнурок пересекло пополам. Как ни пытался конструктор планировать на своём самолётике, но всё ж воздушные потоки его не поддержали, и пришлось ему садиться на лугу возле плотины, где люди корейской национальности лук и капусту для горожан успешно доводят до созревания.

Овощеводы Петю приняли хорошо, накормили арбузами и корейской редькой и предложили опрыскать сверху поля химикатами от капустной тли и луковой жужелицы. Баранов дал согласие, и его отвезли капустоведы и редькознатцы в редакцию. У ребят было много разных химикатов, которые они использовали для быстрого роста овощей, а вот для проявителей карточных у них не было ничего подходящего. Они даже показали свои запасы, перечислили названия, но компонентов для составления проявителя, уверенно говорили, никогда не привозят на поля. Потому что от метола или гидрохинона капуста не станет быстро округляться и даже арбузы не покраснеют к июлю. Они и не пробовали поливать огурцы кальцинированной содой или бромистым калием, потому что у них был отработанный годами свой проверенный метод использования химикатов.

Понял Баранов, что летать по воздуху – опасно, хотя и денежно. Решил сделать какой-нибудь колёсомобиль, чтобы можно и по дорогам ездить, где не лежат охотники с ружьями и бутылками. Сделает. Не сомневайтесь. Наморщит свой конопатый лобик, задышит глубоко носиком и начнёт рисовать. А дочь принесёт свои фломастеры и примется раскрашивать молдинги и бамперы. Вот и всё. Через год поедет по лужам, по колдобинам, через сугробы. Он такой. Никто ему планы не утверждает, сметы не проверяет, он сам себе министр автостроения, генеральный конструктор, директор испытательной лаборатории, а главное – изобретатель и сборщик. Значит, ничего не унесёт в карманах, не будет гнать брак. У себя редко кто ворует. Проверено на практике. Если не верите, то попробуйте украсть у себя из холодильника кусок мыла или стиральный порошок. Не хочется. О чём я и докладываю вам.

Бабушкино счастье

Федя Быханов, живший в детском и школьном возрасте в посёлке Кирпичики, а вчера уехал в Бийск – это город недалеко от Барнаула, по причине семейной, в устной форме поведал мне много случаев из своей молодой памяти. Он и сам отлично пишет, но это не его тема. Федя всё больше интересуется исторической фантастикой и стихотворения с любовью слагает лирические. Вот и подарил мне этот сюжет к самому дню рождения. За что ему спасибо.

У бабушки Зои (по известным причинам не буду указывать фамилии персонажей, так что извините) внук был. Большой внук. Взрослый. Брился мальчик самостоятельно и даже носил брюки с ремнём. Бабушка и внучок жили в разных деревнях. Не стану измерять расстояние, но остановок три или четыре будет, если ехать на троллейбусе или в трамвайном вагоне. Встречались они не часто, но и нередко. Регулярно, можно сказать. Не то, чтобы Игорёк свою бабушку обожал до глубины души и постоянно заботился о старушке, а всё же любил приезжать на мопеде к любимому человеку. Привык с детства. К кому ему направить свой мопедик? Отец по бору ходит, деревья охраняет от пожаров, порубателей и попилителей. Мама работает в санатории в детском. И на обед нет времени. Всё отдаёт детям. Будто бы они ей роднее Игорька. Милая добрая бабушка и пирожками с грибами и угостит, сказку расскажет о мальчике Бздунчике и уставший малец скажет ласково бабке:

– Вместе лягым. – Бабульке надо бы козе травы нарвать, кур пощупать перед вечерним ночлегом, а внучок не ложится спать один. Вот и спит бабушка после обеда и после ужина. Пока мать заберёт спящего мальчика и не унесёт к себе в домовую комнату.

Внук – это всегда приятно. Им можно гордиться и с ним чувствовать себя моложе. Как славно мальчуган грядочки боронит, как удивительно аппетитно мак вытряхивает в свой и бабушкин редкозубый ротик. Кушает бабушка Зоя мак и так ей тепло становится под выгоревшей кофточкой, так ласково смотрит на ребёнка заслезившимися от счастья глазами. И забываются хворобы и прострелы, маленькая пенсия и война во Вьетнаме.

Обидят родители, требуя помыть посуду за собой, поставит ли двойку по рисованию учительница, любящая, когда дети рисуют цветы, а не танки и самолёты, огонь и взрывы. Добрая женщина хватила горя в войну. Рассказывала детям, пригласив к себе, домой копать картошку, как прибегали в ихнее поле люди в полосатых пижамах, рвали турнепс и брюкву и старались быстро кушать, не помыв овощи. Вот какие убытки терпела семья этой доброй учительницы, которая всей своей душой ненавидела войну и некультурных людей в полосатой одежде. Накопавшись досыта в огороде, дети пили чай у белокурой учительницы. Игорёк, нечаянно разбил, сронив на пол, красивый бокал. К кому пойдёт жаловаться на грубого мальчика учительница? Правильно. К бабушке Зое.

Командир взвода не приезжал к бабушке, жаловаться на внука, убежавшего в самоволку и нечаянно задержавшего грабителя девушки, пожелавшего забрать у неё все три пакета молока из сумки. Игорёк вступился. Сумкой побил ограбителя-нахала, да так, что у того вся спина и голова стали белыми от молока. К кому заявился бравый внучок в сияющих сапожках и в новеньком бушлатике с чёрными погончиками? К милой бабушке? Не к учительнице же, которая принесла осколки бабушке от бывшего антикварного бокала. Учительница сообщила, что из этого бокала пила кофе ещё её прабабушка.

– Извините, – сказала тогда бабушка Зоя, выгораживая любимого внука, – будя на ребёнка клепать, – читала на донышке, почти все буквы разбирая. – Какой тебе это Саксонский, на фик, фарфор? Обуй глаза. Тут свастика, а в это время вашей маме было тридцать годков, когда нацистская партия пришла к германскому рулю. Тут так и написано. Не читала, а идёшь жаловаться. Читать надо и родную мову не забывать.

…Пригласила бабушка соседок, быстро намешала капустки с маслицем и луком, а холодец и уха у неё были сготовлены с вечера. Покушал внучок, вышел во дворик, быстро приколотил оторванную раздолбаями соседскими калитку. Поправил пилу и принялся пилить доски, чтобы соорудить небольшой такой сарайчик, чтобы в него поместить привезённый уголь, который лежал в мокрой куче за оградой. Приятно бабушке смотреть на выросшего мальчика. Подрядилась она с одним дядечкой и договор на строительство складика подписала летом. Дядечка выполнял особо важное задание – ремонтировал всё летнее время крыльцо магазинное. Игорёк заметил, что бабушкин уголь сиротливо мочится под дождиком и мокнет от собачьих притязаний на территорию.

Мама с папой прибыли к ужину. Зовут мальчика к доменному своему столу, а ему нужно начатое доколотить и уголь комкастый дотаскать.

– Пока бабушкин уголь под крышу не определю, домой не ждите, родители. – После второй бутылки внук надерзил родному родителю, дескать, папа, а что это вы молоток потеряли или шляпкой гвозди всё ещё учитесь забивать? Бабушка у нас одна, а уголь на тротуаре мешает соседям свежую почту из ящика выбирать. Папа обслюнявил голую вилку и стал нюхать огурчик. И захотел показать, кто за бабушкиным столом хозяин. Игорёк вышел на тёмное крыльцо, сел на бабушкину скамеечку, которую подарил ей на восьмое марта в пятом классе. Не стал с папой связываться.

Всю неделю мальчик вкалывал без разгиба. Колотил сарай. Бабушку посылал то за гвоздями, то за шарнирами к двери. Бабушке неудобно приходить домой только с одними гвоздями, хотя и новыми. Жалко, что ли для родного внука, для такого работника. Бабушка шарниры несёт, а Игорёк полные вёдра чёрных камушков прёт в сарайку. Выпьет внучок в обед, выйдет на крыльцо и смотрит на родные сосны, на старую школу между ржавленными деревами и тут же руки сами провода прикручивают к патрону, к выключателю. Лампочку сделал так, чтобы дворик освещался и уголь был виден на лопате. Бежит бабушка Зоя в сельпо за новой лампочкой, так как старая, лежавшая в запасе, от старости и безделья стряхнулась. Поужинает внучок, отставит бутылку и задумается. Выбросил в сенях хлам, сделал перегородку и полки под пустую тару.

– Бабаня, вот будет у тебя летняя кухня, чтобы кашку варить и пирожки печь. – Как взрадовалась старушка. Давно хотела иметь кулинарный закуток в просторных сенцах. Такая счастливая, какая просветлённая, просто замолодела баба Зоя – годков десяток сбросила с трудной жизни.

– Спасибо, милый. – Говорит растроганно, будто ей пенсию тридцатирублёвую стали платить каждую неделю.

Зимой прибежит Игорёк на лыжах, снег сбросает, тропинку расчистит, дров занесёт в сенки, угля наберёт во все ведра, чтобы бабушке не ходить в углярку всю недельку. Весной с подружкой весёлой прикатил. Начал снег скидывать с крыш, а Нинка полы моет, песни поёт про какую-то Бесоме замученную. А потом коврики в снегу купали, а утром, похмелившись, начали обои клеить на все свободные стены. Приятно бабушке. Чего жалеть для родного мальчонки, коли он так умеет стараться. Трусцой чешет бабушка в магазин за поллитровкой, находу рассказывая встречным подругам, какой у неё внук обходительный и заботливый, просто ловкий кругом парень с ухватистыми быстрыми руками. Вот в апреле дрова привёз и принялся колоть чурку за чуркой, аж колун раскалился, того и гляди берёзовая кора шаить начнёт.

– Отдохни, – просит бабушка, – поклади колушок в утиную лужу. – Не ровен час загорится поленница.

– Не бойтесь, бабушка, сейчас колун остынет, доколю. Зато зимой красота. Жарко берёза горит сухая.

На Вербное примчался, начал ограду менять. Новые столбики привёз. Штакетников сотни три, а может быть и побольше.

– Сыночек, ведь праздник…

– Вы же сами говорили, что в труде греха не бывает. Времени у меня мало стало. Нужно по дому помогать Нинке, ждём прибавления. – Колотит гвоздь за гвоздём. Ставит под бечёвку реечку – тюк, тюк.

Быстро шло время. Игорёк заглядывал к башке пореже, но всегда с заботой.

– Не обвалился погребок? Себе строю, вам кирпичами обложу, и свод могу сделать на потолке аркой.

– Кто же тебя всему научил? – удивлялась бабушка, вытряхивая из хозяйственной сумки крошки курам.

– В армии, бабуля, всему научат, а не хочешь, так заставят. Пригождается армейская наука. Так бы в школе учили на трудах гаражи и дома строить. – Находилась срочная работа, внук впрягался без раздумий, без болтовни. Хватал свою разноску с инструментом и по двору марширует, как на плацу. Курятник новый соорудил, тёплый, чтобы и зимой курочки могли с козами расти и давать продукцию. Сделает работу, вытрет пот, покурит в беседке, а потом бежит в душ, который тоже сделал в свободное от безделья время. Подушится тёплой водицей, утрется свежим полотенчиком, а сам по двору глазами шарит, прикидывая, чем займётся в следующую субботу. Ждёт родную бабушку, курит всем ртом жадно. А вот и бабушка, запыхавшись, в калитку влетает с сумкой. Думает Игорь, что постарела родная, а может очереди в магазине увеличились.

– Бабушка, ты бы не ходила в магазин. Не молоденькая стоять среди пьяни разной. И талоны алкогольные можно выгодно продать.

– Да. Народу много, – обрадовано говорит женщина, польщённая заботой внука.

– Здоровье не железное у вас. Магазин далеко. Не бегала бы. Ноги не те. И пенсия у вас не велика, а она уже не три рубля. Ждать долго приходится вас. Я сахарку подкину, а сварить бражку – дешевле и проще. Такой бигус.

Понимает Игорь ситуацию. Заботливый мальчик. Годы не те у бабы Зои, как ни крути, а не те. Пенсия – одно название. Медсестрой в войну работала, добровольно пошла, значит и льготы хилые. Чин говорит, что мы вас не посылали, а вы сами пошли подвиги совершать окопные. Дала по гладкой роже баба Зоя сухим, но ещё крепким кулачком и вышла из кабинета, думая над теми отличиями, какие возвели бюрократы для тех кто был мобилизован и кто ушёл добровольно Родину защищать, прибавив себе месяцы, а кто и года.

С одной стороны и прав Игорь, а с другой – получается, что будто бы он приходит поработать и выпить. Традиция такая, – думает бабушка, – не платить же внуку деньги. Нина перестала здороваться…

– Я и лагун сочиню. Диоген, пишут, вообще в винной бочке жил, вдыхал аромат; а если историки не врут, то он и был родоначальником нынешних токсикоманов. …С гудухой что не жить. Наливай – пей. Диоген виноград топтал. Ему талоны на сахар из папируса не нужны были.

А годы шли, подталкивая перестройку к логическому завершению. Менялись люди, менялись витрины магазинов. Забылись талоны, забылись очереди за пивом. Последние стали первыми. Игорёк не открывал фабрику сувениров, не торговал турецкими шубками, не открыл и колбасную мастерскую. Примчит к бабушке, мопедик у оградки бросит и со всех резвых ног во двор вломится, поводя мутными красновекими глазами.

– Красота моя, как здоровье, как козы, как пенсия? Ограда, баня, погреб – в порядке? Наливай, родименькая. Где же кружка?

Не слышит, что ему бабушка говорит, пытается втолковать. Сам банку отстоявшейся браги из погреба аккуратно достанет, сядет в беседке, овитой хмелёвыми лианами, закурит. Внимательно смотрит, как банка и бабкино лицо начинают покрываться восторженными слезинами. Хватает дрожащими руками разноску. Инструмент почти растерян, стамеска затупилась, рубанок лопнул, ручка на ножовке того и гляди отвалится, а топорище рассохлось, клин выпал, лезвие всё в зазубринах. Это не бабушка рубила кости, а сам Игорёк по гвоздикам тюкал свои плотницким топориком. Домик у бабушки стал в землю врастать, листы шифера полопались. И сама бабушка всё больше стала горбиться. И внук обзавёлся морщинами, перестал гладить брюки, брил щёки редко и плохо. Руки у него странно подрагивали, когда он брал молоток, но кружка с брагой не дрожала.

…Он взял её быстро и сунул себе в лицо к губам жадным и синюшным, как у бабушки Зои. После второй кружки глаза благодушно щурились и внук расправлял плечи.

– Я тут, бабуль, шифер нашёл у одного. Просит не дорого. Хотя листы были раньше не коровнике. Они не пахнут ни навозом, ни молоком. Скот в колхозе перевели, а фермы раздали по частям, как зарплату. Он хочет шифер перевести в деньги. По курсу. По советской цене. Не дорого. Я внесу половину, а вы – вторую. Домик нужно крышевать. Еще такая зима и снег проломит. …Вы помните, я не мог снег сбросить. У меня возникла желтуха. – Ходит внук радостный по двору, потюкает в курятнике несколько раз по доске – вот и вся тимуровская работа. Через каждые пять минут заходит в беседку, где в зелёном полумраке грустно пустеет банка. Такой внук сердечный. Не забывает, приезжает, а случается и остаётся ночевать, чтобы старушке не было скучно. Курит, пьёт брагу и песни поёт про розовые розы и про велосипед, который нужно долго гнать.

«Всё не одна, – думает старая женщина. – Всё живая душа рядом, а что пьёт мальчик, так время такое. Кто нынче не пьёт? И крышу надо обиходить и деньги стало опасно давать. Как бы не потерял. Было уже так. Дала на уголь, а у него вытащили на базаре. Только кило груш и привёз. У кого не вытаскивает? Он открытый, бесхитростный. Стал рассчитываться и увидели…».

– Сынок, ты привези шифер, а я пока побегаю по соседкам. Свои накопления при тебе отдала твоей маме на операцию.

«Хитрит старая, – подумал Игорь. – Не верит. А ведь она права. Обману. И шифер – дрянь, бой. Не стоит его покупать. А крышу нужно латать. И крыша – дрянь. Была бы работа, можно купить. Цены растут, как чужие дети – быстро и незаметно. Надо выкрутиться».

По листу, по два привозил откуда-то шифер внук. Прятал в сарае, укрывал сеном. Перестал появляться. Приехал через месяц. Сказал, что Нинка выгнала.

– Бабушка, разреши поживу недельку у вас. Потом рассосётся. Мне работу пообещали столяром. Утром Игорь уезжал, но через два-три часа его сутуловатая худая фигура маячила во дворе. Он делал верстак.

– Приняли уже. Буду кадки делать. Заказали под пальмы в санатории.

– Делай, – сказала старушка, радуясь, что внук взялся за ум.

Игорь строгал, пилил, но кадка не получалось. Тогда он полез в пруд добыл чью-то замокающую ёмкость, приволок во двор, аккуратно разобрал, принялся замерять ширину клёпки, диаметр дна. Он потел, он отказывался от обеда, он курил и думал. Через неделю скрутил четыре симпатичных бочки и три маленьких логуна.

– Бабушка, я смог. Этому в армии не учили. – Игорь улыбался щербатым ртом, обнимал свою старую добрую бабушку, которая почему-то плакала. – Ничего, накроем наш теремок хорошим шифером. Буду кадки делать, кружки, сувениры. Мне бы токарный станок. Можно торшеры и подсвечники точить.

Бабушкина радость погасла быстро и безнадёжно. Нина уехала и забрала ребёнка. Игорь приезжал на мопеде. Бабушка перестала радоваться приездам внука. Заслышав знакомый звук двигателя, уходила огородными тайными тропами к подругам, испарялась. Как услышит голосок мопеда, так тотчас испарится, как Коперфильд из сундука на цепях, чтобы внук в трезвом состоянии тела уезжал домой. Игорёк сядет на крыльцо и сидит, как санаторный Максиму Горькому памятник. Говорят, что лечился пролетарский писатель от своей хворобы у нас в бору. Часа сидит, два и высидит свою добрую бабушку.

– Что с заказами? Когда будешь выполнять? С меня трясут девки, – наступает бабушка на внука.

– Накрылся наш бизнес. Нет железа. На обручи. – Смотрит на бабу Зою незнакомый человек с больными закисшими глазами, с трясущимися руками и подбитым глазом, который затянула многоцветная опухоль некрасивого вида. – Похмели, баушка. Слышишь, как голова трещит? …Как нет? Когда кончилась? Ну, хоть гущи, хоть тройного одеколона. Скончаюсь, тебе же хуже будет. Позычь у соседей. Как это не пойдёшь? Это для любимого внука.

– Нет и нет. Я тебя приучила, я и отучивать буду, – сказала женщина, хотя понимала, что говорит глупость – Моя вина, Игорь. Целиком и полностью. Нинка ушла по моей вине. Я – спаивала тебя. Дура старая. Что хочешь то и делай со мной.

– Избу сожгу, – сказал обречённо внук.

Бабушка подумала, что мальчик глупо шутит, но он принёс канистру с остатками бензина, которым заправлял мопед в лучшие времена. Начал плескать на угол сенок свой неприкосновенный запас, приберегаемый на всякий пожарный случай. Этот случай настал. Внук спички вынул, на бабушку смотрит искоса. У кур в клювах белые языки не вмещаются, Тузик забрался под крыльцо и тяжело дышит, будто его гипертония и стенокардия одолели. От угла волны испарения колышутся в разные стороны. Того и гляди, что бензин сам полыхнёт.

– Запалю, бабушка, – почти плачет внук. – Или… тащи банку гудухи.

До любого доведись – испугаешься. Дурак дураком стал. Подхватилась бабушка Зоя и помчалась к соседке, у которой свой неприкосновенный алкогольный припас держала. Принесла банку браги. «Что же делать, – думает и ничего не может себе посоветовать». Внук понемногу пришёл в себя и стал ласковым и нежным. Плача, просил прощения.

– Клянусь, чтобы когда-нибудь…

– Зажёг бы? – улыбается бабушка, придя в себя после бензинового стресса.

– Возможно. Я тогда был в те минуты злой и глупый. Простите, больше никогда так не поступлю. Нужно лечиться. Танька говорит, что уйдёт.

Прошёл месяц, а может быть и не прошёл до конца, как Игорь приехал, бросив мопед у соседнего двора, чтобы не пугать любимого человека звуками вечного двигателя от драндулета марки «1 м-1», называемого в народе у нас «Конёк-Пердунёк». Бабушка говорит, что нет ничего хмельного, а мальчик наступает, плещет на угол бензином и тремя спичками трясёт в коробке бумажном. Что делать? Кто виноват? Чего с него возьмёшь с полоротого. Не соображает. С похмелья глубокого. Через три дня история повторилась. Внук выигрывал в своих триллерах, в игре в страшилки. Побеждённая бабушка, спешно искала по соседкам четок «полечить» внука. На четвёртый раз, когда Игорь начал свой трюк, бабушка поняла, что перестала бояться внука-агрессора и похмельного рэкетира. Страх кончился, как и работа в деревне. Не осталось даже крошки его, никакого заметного следа не наблюдалось в душе у бабушки. Радуясь, что застал родную бабушку врасплох. Не ждала и не слышала моторчика. Расслабилась. Внучок сразу взял бычка за рожки, как Запашный на игре «Большие гонки» во Франции. Он давно не спрашивал насчёт ограды, погреба.

– Наливай, – говорит со стоном. Некогда ждать, – видит, что старая не реагирует, тащит пустую облупленную местами и расписанную курами под гжель канистру из курятника. Смотрит, как Карл Маркс на призрак, который всё ещё бродит по Европам, на бабушку, а та, как обрезала лук-севок, так и обрезает. – Тащи. Зажгу.

– Жги, жги милый, – говорит обречённо старая женщина. – Так мне дуре надо. Прикормила варнака. Приповадила. Ничего нету, и не будет никогда. Погодь, внучок, я в избу заскочу, а ты подопри дверь, чтобы я от страха и боли не выскочила. Ставни закрой, милый мальчик. Жги глупую старуху. – Женщина вошла в сени…

Игорь растерялся. Такой смелый приехал, но отчего-то дрогнула рука с коробком. Раз и дрогнула, а потом ничего, не стала дрожать; подрагивала, как обычно, но не больше. Внучок не совсем конченный дебилка, а капля разума осталась в какой-то стороне под кепкой. Раз не боится бабушка, значит, переборщил, значит, довёл родную до краю. Плюнул с трудом, и пошёл. Бабушку жалко стало. И себя больного не меньше жалко. Всякий раз после сильного водочного потрясения организм штормило. Он сам старался лечить себя, вымогая из себя токсины и непрожёванные закусочные продукты. Зубов мало, а нужно успеть выпить, чего-нибудь куснуть, закурить. Трудно хорошо и быстро жевать оставшимися зубами, когда приходится выпивать высокими темпами, как Стаханов в забое каждый час делал по дневной норме, а может больше, так и пили разведенный импортный спирт вчера. Заторопился Игорь. Голубых унитазов у большинства наших сельских пенсионеров ещё нет, а есть на огородах такие будки, именуемые уборными, как у актёров, так и у нас. В животе внука начался не то что путч, а не санкционированный митинг.

Расстроился мальчик. Довела бабушка своей настырной строптивостью. Вот и достал папироску ребёнок, чтобы совладать с расшатанными перестройкой нервами. Никотин, как информируют учёные, не помогает, а создаёт видимость спокойствия. Кто об этом думает? Надо сразу сказать, что внуку сразу не понравился запах внутри. Не привычный какой-то, совсем отличающийся от того запаха, который раньше, с самого детства был. Ему бы задуматься, включить дедукция или индукцию, а он подумал, что с бодуна всё может мерещиться и казаться, что запах не таким, каким был, как два дня назад. Сами понимаете, что в таком состоянии думать чем-нибудь нелегко и даже очень трудно, если сказать честно. Просто невозможно думать, когда такое происходит с бабушкой, с организмом и с окружающей средой.