Текст книги "Этапы большого пути. Сатира без юмора"

Автор книги: Владимир Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Горькая радость свободы

Пенсия, как финишная ленточка замаячила лет пять назад. Предвкушая новый, досель неведомый образ жизни, запланировал научиться плести корзины и лапти, посадить сад из полезных деревьев – рябины, калины, берёзы и осины, а также на рыбалку с Вовой и Серёжей почаще ходить на пруд.

Внимательней стал присматриваться к близкоживущим старичкам и старушкам, которыё не только доработали до этой «ленточки», но и забежали за неё. У многих на лицах жутко мало радости написано. Совсем не отражается эта счастливая пора. Одна бабулечка в няньки приспособлена к дочкиным детишкам, другой мужчина сторожем устроен, так как пенсии не хватает на оплату коммунальных услуг. Мало остаётся её, так как внучок приходит раньше пенсии на неделю и ждёт её, как в засаде. Третий товарищ всё по аптекам экскурсоводит. Хотя знать прежде доводилось его, как здорового работника и прекрасного физкультурника. А вот гуляет по аптекам и аптечным киоскам, будто иного приятного места не знает для культурного отдыха и общения со сверстницами и сверстниками.

Задумался крепко о предстоящем житье-бытье на государственном содержании. Буду работать на работе. Решил не помнить, что могут записать в старики. Отчаянно не замечал, что после обеда вдруг сон нападает, как тигр из камышей. Проснусь, оказывается, полчаса проспал, в сидячем положении, чего никогда не было. А то вдруг на работу прибегу, забыв, что воскресение, возвращаюсь домой, сделав генеральную уборку в кабинете.

Когда шагнул за ленточку финишную, то понял – зря пенсию не дают. А тут с работы попросили культурно и вежливо, так как срезали фонд зарплаты. Повышение заплаты называется. Пять человек сократят. Освободившуюся зарплату поделят на оставшихся. Я попал под третье повышение.

Что делать? Не сокращать молодую мамашу, у которой и стажу ещё кот наплакал. Стал пенсионером. Вроде, какая-то радость сперва была. Но иногда приходил на работу, рефлекс срабатывал, как у собачонки Павлова академика.

Огород копаю, яблони сажаю, на рыбалку с внуками бегаю, но не чувствую радости. Отработанный материал, который нужно государству как-то содержать. Вот чем и кем себя чувствую. Хотя один товарищ сказал вчера, что на пенсии он только по-настоящему жить начал. Никто не командует, не посылает в командировки, не требует отчёта, не унижает, срывая негодование. «Теперь я сам себе голова. Что приказал, то и на „отлично“, не откладывая в долгий сундук, сделал». С одной стороны это радостно быть свободным, а с другой стороны привычка быть нужным гражданином осталась, как аппендицит. Получается, что радость у свободы с горчинкой. Можно чувствовать себя нужным и внукам, но как это сделать, если простого велосипедика не можешь купить сразу, приходится год откладывать.

Пытался внуков учить фотокарточки делать, видеофильмы снимать, рассказы и повести писать. А это их не волнует и не «торкает». Опыт передать некому. Как так дальше жить? Тяжко. Кружок хотел открыть в Доме детского творчества, но не хотят дети учиться, ни фотосъёмкам, ни азам журналистики. Не греет это их, не нравится детворе такая учёба. Что им нравится? Узнал. Нравится им играть в разные компьютерные игры. Можно порадоваться, как техника скакнула, но грустно, что читать ничего не хотят ребятишечки. От телевизора оторвать невозможно. Телек родней деда стал.

«Друг человека»

Вы слышали? Конечно, полагаю, слышали, не могли не слышать эту хамскую издёвку. Кто же, думаю, этот человек, которому женщина друг? Кто он, позвольте спросить, дорогие подруги и невесты? Сильный пол? Сильный пол, сильный пол. Когда это было? Фантастика ненаучная. Сами придумали, сами себя убеждают. Сильный пол – женский. Все слова хорошие – женского рода. Любое возьми. Зарплата. Крошечная. Родина. Богатая. Тянут, потянут, а растащить не могут. Любимые реформаторы, тянувшие к коммунизму народ, поволокли его к капитализму. Что делать народу? Его волокут на верёвочке, а он и для приличия не хочет, родименький, сопротивляться. Лень.

Вот уже на полках даже в деревне есть всё, а в кармане у большинства – блоха задушилась на аркане по причине боязни пустоты. И украсть нечего на работе. Прошли времена, когда в кармане можно с завода детали носить, в сумке можно стройматериалы доставлять к своему дачному объекту. Нефтегазовые скважины приватизировали, заводы передали кому нужно. Можно приватизировать кресло в аптеке, крыльцо в роддоме. При таких пособиях матерям и зарплатах мужчинам рожают нынче с горя или поневоле. Мой-то помнится в первую ночь шепчет, чтоб гости не услышали, дескать, дозвольте Аннушка долг отдать.

– Какой?

– Супружеский, – едва слышно выдыхает юный муж.

Такое хорошее мероприятие назвали долгом. Повинностью. Служба родине была священной обязанностью. Откуда в такой стране будет население расти? Каким образом станет увеличиваться молодое поколение? Ведь наши хлопцы отлынивают от супружеского ложа, как от службы в армейских рядах. Переползая порог семейного гнезда, укладывается на половичок у кошачьей миски большинство мужчин.

Что у вас не так? И далеко не так? Так вы, милая, счастливица. Вам завидуют во всех городах и сёлах. Что? Страдаем. Редкая вы, гармоничная. Не стану говорить об одиноких. У большинства семейных и муж есть, и вроде ещё тёплый, живой тоесть. И кушает стратегически прилично. Но моду взял. Как подходит время долги платить, так нарежется, а больше придуряется. Дверь не может открыть. В скважину замковую не может ключом попасть два часа и при ярком свете это. А в темноте? В темноте, когда лампочка на площадке вывернута заботливыми руками, он и ключ не вынимает. Сидит на коврике и ждёт своего часа.

Недавно спрашиваю у своего третьего красавца:

– Чего ты делаешь? Как же так?

– Не нравится? Инструкцию не читал. Академиев не кончал, мы в институте ядерной физики этот предмет, дорогая, не сдавали. Кто бы меня просветил? Я же учился, учился, учился. У меня два диплома красного цвета. Ты не требуй, а подскажи, научи, если у тебя кругозор обширный. Теоретически знаю, а практики не было. У тебя была, а у меня не было её.

У Гаврилыча – нашего сантехника из ЖЭКа шесть классов, а каков виртуоз. Сколько ему учительниц уроки давали, когда нечем было рассчитываться – зарплату задерживали по три года. Академию прошёл. Нас тоже не учили, как жить, одеваясь, питаясь, выплачивая коммунальные, на виртуальными деньгами. Из топора можно суп сварить и на второе обжарить, а как одной макарониной семью накормить? Умудряемся, подруги. Умудряемся, пальто пять раз перелицовывать. Умудряемся. Кредиты берём, чтобы шапку купить. А этот человек – чуть, что – из дома тащит. У него горе образовалось. Пусть бы у него желание образовалось жене сапоги купить, а детям учебники, себе автомашину приличную. Что он говорит?

– Не могу людей обманывать. Не умею себе обман прощать.

Объясняю, что теперь этот процесс бизнесом называется. Маму твою дурили, тебя обманывали.

– Как это.

– Так это. Мама твоя сорок лет резиновые сапоги не снимала ни зимой, ни летом, добывая молоко из колхозных коров, чтобы вас шестерых обуть и накормить. А что ей платят? Дядя твой – родимый за мешок овса сел на пять лет, так как был беспартийным. Выговор некуда заносить. Потом дядя сел за бычка, которого коровы в навоз втоптали, а ему приписали воровство в особо крупнорогатых размерах. Через десять лет скотный двор очищали бульдозером. Мумию быка обнаружили. На ушах пломбу рассмотрели. Дядю твоего выпустили. Заведующая фермой торговала фуражом, а твоему дяде подкинули пару мешков в бричку. Коняга привезла его домой пьяно-спящего, а участковый и народный контроль обнаружили «хищение». Опять посадили. Адвокат доказывал, что не мог твой дядя утром нагрести два мешка дроблёнки, так как ключи от склада были у других людей. Это неважно. Посадили. Когда твой дядя пошёл на пенсию, стаж трудовой у него был, но на другом производстве. Пенсию дали одинаковую, что маме, что дяде. Вот так всё подошло – рубль в рубль. У твоей маме сорок лет стажу, детей вырастила государству в подмогу шестерых. Сказали твоей маме в пенсионном отделе, что пенсия маленькая, потому что при советской власти получала мало. Она была передовиком молочного соревнования каждый год, получала премии каждый месяц, но их не приняли во внимание. Мама на свою зарплату могла в Москву на выставку сельского хозяйства на самолёте три раза слетать и два раза домой вернуться. А сейчас я – учительница могу только один раз съездить, и то в общем вагоне. Пенсионерка приехала вчера и сказала, что в Москве она получает от мэра доплату. Не верим. Не должно быть такого. Сплетни! Отдельные малоимущие граждане в чёрных халатах доплату получают, но, чтоб пенсионеры! Сказки.

Одно радует. У депутата нашего краевого, что в думу избрали, пенсия будет человеческая. Вот, девочки, кто друг человека. Депутат! Он давно не слуга. Вы видели в старое время в вокзалах, на отдельных дверках писали: «Комната для депутатов». А нынче у них самолёты, чтобы летать к электорату. Вот за кого нужно замуж выходить, а инженеров обегайте. Не приспособлены для семейного счастья.

Правильный выход

Всю свою учительскую жизнь провела среди детворы в городской школе. На пенсию, когда провожали, то подарили лопату и грабли, вилы и лейку. Долго думала, что граблить и лопатить на пятом этаже? Ничего не могла придумать. Решила переквалифицироваться из интеллигентки в крестьянки. Поменяла свой статус, сословие. Домик нашла в соседней деревушке, где у меня подруга работала, популяризируя среди населения второй закон Ньютона и пятый параграф Фарадея, а также правила правой и левой руки, которые не ведают, что творят, когда попадают с буравчиком в магнитное поле. Купила я шикарное поместье, хожу по огороду в тридцать соток, как мелкопоместная дворянка. Кусты малины и смородины секатором секачу. Яблони и груши от тли околачиваю веником.

Сосед попался жутко обходительный, что начнёт делать, так залюбуешься. Обходит моё поле широкими шагами, загоняет свой трактор и пашет, пашет. От денег отказался. Тимуровец. Подумала. Кое-как уговорила презент взять. С удовольствием взял. Так у нас и повелось. Уголь мне привезли. За вечер стаскал в сарай. У меня валютка припасена. Дрова поколол быстро и умело. Бутылочка – вот она. Талоны у меня на спиртное теперь не лежат в паутине. Чтобы я делала без моего соседа, без моего помощника. В деревне свои правила, свои законы. По законам живу, по правилам. Не могу их игнорировать. Подчиняюсь.

В колхозе получка деньгами редко. В основном пшеницей, огурцами и капустой. Выпивши сосед, как бульдозер. Работает без отдыха. Заботливый мужчина, хотя и молодой. Знает, как не просто бывшей учительнице понять сельскую жизнь. Рукодельный сосед – спасу нет. Целыми днями строгает, пилит, долбит. Цветы выращивает – загляденье. Не огород у него, а салют первомайский. Выписывает всякие георгины, клематисы и прочие чудесное разнотравье. Рассада у него помидорная – ни у кого таких сортов на базаре нет. Большие кустики, закалённые, стебли фиолетовые, толстые. В теплицах не только редиска, лук, салат, а даже ананасы и орех земляной. Учусь у соседа, как дыни выращивать, как пасынки удалять, какие плети у арбузов прищипывать, как с вредителями бороться. Приду, прослушаю лекцию, посмотрю, как всё должно делаться. Оставлю лектору четвертинку.

А тут проблема возникла. В стране талоны кончились на водку. Напряг с бумагой. Погоревала, погоревала, а делать нечего. Тяпку нужно наточить посредством бутылочки, парничок сколотить потребовалось. Опять нужна валюта жидкого содержания. Столбик у ограды новый не будет один стоять без подпорки. Подсказал он мне выход:

– Тётя Клавка, ты не молодая бегать в магазин, а купи дрожжей, сахарку и поставь брагу. Я те дам флягу. Только ты моей Шурке не показывай. Бутылочку поставишь вот сюда.

На второй день завела я этот продукт. Процесс пошёл. Фляга нагрелась даже. Через два дня поставила бутылочку. За точку серпа. Вечером встречаемся. Сосед мне шланг свой подаёт. Воду я у него покупаю для полива огурцов и помидоров.

– Ты, Клаванька, взрослая тётя, а не знаешь, что брага должна крепость набрать через пару недель. Когда осветлится, тогда созрел материал для гонки.

– Не понимаю, – говорю. – Кого ещё гонять?

– Проходила же в школе процесс крекинга нефти. И тут также. Но из браги получаем не бензин, а спиртосодержащую жидкость. Сделаю тебе аппарат, покажу, настрою, чтобы ты не взорвалась.

Долго мне рассказывал сосед, как сделать так, чтобы жидкость была приятна и полезна, чтобы не обжигала пищевод. Несколько рецептов я выписала из его книжки по приготовлению домашних напитков.

Научилась. Удивилась, когда первые литры нагнала. В кино показывают жидкость молочного цвета. А у меня прозрачная, как хрустальная слезинка. Понятно. Инструктор у меня не какой-нибудь мосфильмовский, а наш, сельский умелец. Это понимать надо. Разбавила я продукцию, как положено, как завещал Дима Менделеев. Сосед сказал, что очищать – себе дороже. Масла сивушные полезны в нашем регионе. Раковые клетки давят. И мне посоветовал принимать перед едой по три столовых ложки, настаивать можно на корне девясила или на маральем.

– Где брать? – спрашиваю заинтересованно.

– Принёс. Золотой корень через три года созреет, а Маралий копать можно. Выкопал, раздробил.

Через год опять беда у меня. Соседу врачи запретили принимать спиртосодержащие жидкости. Горевала, горевала. А деньги за услуги не берёт, но как быть? Конвертируемую валюту не могу придумать. Мужчина он грамотный, поможет найти выход из создавшейся ситуации. Так оно и получилось. Нашел выход из положения.

Пошла в магазин за крупой и солью. Прихожу, сажусь на лавку перед столиком. Сосед сделал, и виноград мне посадил. Такая беседочка получилась на загляденье. Стала уток кормить, а одной нет. Вороты запёрты на секретный замок. Сосед сделал от честных сельчан. Но утки нет. Большие утки. Не жалко, думаю, очень жирные. Мешка картошки недосчиталась, когда начала копать клубни. Доски валялись у меня. Кривые, косые у забора гнили. Исчезли, как НЛО вчера, пролетавший над логом.

Рукодельный сосед. Всё что-нибудь мастерит, строгает, пилит, долбит. Так и повелось у нас. Что понравится, берёт в счёт будущей оплаты за услуги. Огород пахать надо. Искать пахаря не придётся. Трёх уток – нет. Если бензин к весне не очень подорожает. Может быть, к зиме и меньше придётся колоть. Удобно. Ничего не скажу. Выход всегда есть. Только думать надо, о соседке, обо мне тоесть. Думает мой сосед. Заботится.

Большие этапы большого пути

Я, дорогие мои, далеко не стар, но если сравнить с сорокалетним парнем (у нас в деревне всех, кто не дотащился до пенсии, парнями кличут) то возраст мой – серединка – наполовинку. Нет, гражданин хороший, царя не помню, потому что – не видел. Так вышло. Не встречались. По разным дорогам ходили, в разных столовых чай пили, хотя он в последние месяцы неподалёку дом арендовал с семьёй. Крепостное право, а что крепостное право? Его у нас то отменяли, то применяли. Когда отменили? В первый раз? В первый раз отменили в 1861 году. Во второй? Во второй раз отменили недавно. Помню, не старый.

Запомнилось, как тятя – кулак и кровопивец – вожжами воспитывал. После вечёрки я не выспался, но боронил. Такой народный контроль был. По поводу прогула или брака не собирали собраниев, не писались протоколы, не снимали стружку, но расписывались. Расписывались от души на том месте, на котором всякий человек умеет сидеть. Мне частенько ставили резолюции с автографами. Братья быстро насобачились пахать и сеять, сапожки шить и кожи выделывать, скот забивать и на базаре продавать., а у меня через пень в колоду. Очень жалко было овец, гусей, уток жизни лишать. Отказывался. Крови до сих пор боюсь. Братьям невест сосватали, дома поставили, тятя живностью и инвентарём снабдил, а я всё у родного отца в батраках. Не хочет отделять, забодай его комар, эксплуатирует мироед, на всю завёртку. Говорит, учись землю понимать, учись на ней быть хозяином, а не квартирантом. Пахал я плохо – руки были слабые. Сила не передалась мне отцова. Хилым рос. Измывались надо мной братики. То лягушку в сапог затолкают, то ужа в карман посадят. Маманя далеко, кому пожаловаться. Жили всё лето в степи. На заимке.

Слава Богу, дорогие мои, случился переворот. Хорошие парни сделали. Я, хоть драный и униженный, но не глупый. Решил подаваться в советы. Кончилась интервенция, кончились выстрелы. Я кончил ЦПШ в то время. Не то подумали, гражданин красивый, это церковно-приходская школа. Иных школ в селах не было. Писарем, как самого образованного, взяли. Вся документация в моих руках-ручонках. Я – кум королю и сват министру. Братов с ихними бабами и карапузами в кулаки записал. Не по злу, а куража ради. Ну, и вспомнил своё детство, как драли меня тятя, как издевались братья. А потом отца внёс в список раскулачиваемых, чтоб жил и помнил, как ребёнка тринадцатилетнего по голой спине бить наборной уздечкой конской. И поехали мои кровиночки туда, куда Макар телят не гонял. В Нарым, в болотный край, в посёлок Клюквинный, где от комариного гуда уши закладывает.

Как вчера помню: ревут племянники, в чём были, в том и поехали. Сундуки прибрали к своим амбарам, поделили кулацкое добро, нажитое непосильным эксплуататорским трудом. Дома пожгли. Такая установка была, чтобы и памяти о мироедах не было.

Жить стало легче, жить стало интересно. Первым своим делом женился на крестьянке, дворянского происхождения, но с правильным социальным положением, в бумагах.

Поставили меня секретарём волостного совета. На прежнего секретаря – комунягу написал левой рукой докладную наверх, потому, как он дал детям кулаков по фунту гороха на дорогу. Ничего не приврал, нечего на меня коситься очками, как вошь на гребень. Горох он давал, не фунт, а так по горсточки из кармана насыпал. Всё подтвердилось. Свидетели нашлись. Друзей у меня образовалось – в каждом дворе по десятку. На октябрины зовут, на свеженину за рукав тащат, на свадьбы приглашают, хотя наган у меня ржавым достался от прежнего начальства. Он его хранил в ведре с инструментами. Я его в керосине утопил, потом дал писарю поскоблить подпилком. Он и заблестел мой Смит-и-Вессон. Погуляли. Попили. Поруководили. Я говорить с трибуны речи навострился по два часа. Себе удивлялся по первости – откуда что взялось. Мелю. Ладошками шлёпают. Уполномоченные с секретными директивами едут, а у меня списки всегда готовы. На стройках нужны рабочие руки. Приезжают и забирают. Списка не будет, так и меня могут отправить строить водные сооружения или железную дорогу куда-нибудь в степь широкую. Цены снижали в городах, а деревня за палочки трудилась, за трудодни. Паспортов нет, прав нет. Одни налоги. С единоличниками я покончил. Благодарность получил. Коллективизация в селе на все сто процентов возвысилась. Новый строй наживульку смётываем, не черновик пишем, чтобы потом на чистовик переписать, чтобы кляксы и ошибки не было видно.

Война не нагрянула, как пишут стратеги, а пришла, как зима к воротам. За год в санатории госпиталь стали готовить и персонал подбирать. Я врачу бочку мёда отвёз. Бывший царский полковник ветеринарной службы конного кирасирского полка мне такую справку выправил, что воевал я дома председателем колхоза, а хотел секретарём райкома потрудиться, но их нам присылали, как посылки по почте. Председателем тоже можно жить и работать, не покладая рук, не жалея здоровья для фронта и всё для победы отдавать. Детишек много после войны в школу пошли с моими глазами и желанием учиться. Через мои опытные руки полдеревни прошло. Ни один из моих воспитанников не умер с голоду или по недосмотру. Конечно, помогал. Какай вам я вампира? Победу мы ковали с женщинами. Бывало, какая вдова закусит удила и давай на дыбы вставать. Работой замордую, дрова дам в лесу в сыром урёме и в последнюю очередь. Если женщина не дура, не уродина и сама понимает, что я тоже, хотя и председатель, хотя и коммунист, но не железный, а обыкновенный со своими слабостями и недостатками. Сбежала от меня милая белоручка-белогвардейка. Ничего не умела. Кашу сварит – свинки не едят. Щи варит – руки обожжёт. Щепу щепает, так палец себе отчекрыжит. Всю дерюжку кровью зальет, бывало, я, по своей доброте, крови боюсь. От одного вида нехорошо мне делается.

С войны вернулось мало мужиков целых. Много порченых. Пытались мне пакостить, но я их быстро успокоил. Послал на восстановление порушенного народного хозяйства. Повышать меня стали товарищи. Принимал начальство по высшему разряду. Не разделял. Понимал, что сегодня он мелкая сошка, а завтра где-то сядет в глыбокое кресло. Как родных встречал и провожал. Прикармливал чем мог, на постой устраивал к бабёнкам податливым. Харчи посылал с оказией. …На высоких постах не был. Врать не стану, товарищ мой дорогой, но при конюхе был часто. Раньше на ходке и в кошевах по глубинке ездили, руководили. В каждом дворе ты желанный гость. Кормят и поят, поят и кормят. Спать уложат и никто не спрашивал, дескать, откуда будете? Знали и помнили откуда и куда и сколько раз в месяц ещё заеду.

Иногда на трезвую голову приходит мысль антисоветская: что поумней дурака не нашли? На мне свет клином не мог сойтись. Грамотные парни появились в деревне. С ними я поднимал подпиленное войной сельское хозяйство и промышленность, перевезённую в алтайские города. А урожаи давали, страну голодную кормили, напряжённо жили. Нам слава и почёт. Ордена и подарки памятные. А целину какую взняли? Молодые ребята в палатках простывали, но пахали, но строили. Это ничего, что много погноили зерна из-за сырой погоды. Зато, какой энтузиазм. Сколько молодой бешеной энергии было использовано по прямому назначению. Горели на стройках, на полях и фермах. Нынешним бы пример изучать, а они у заграницы покупают зерноотходы. …Нас проводили с большим почётом на заслуженный отдых. Чего там хлеб! Союз наш стал рушиться и делиться, а был нерушимым. Когда было выгодно, тогда никто не отделялся. До чего докатимся, если разделимся на княжества и станем, друзья, из-за заборов наблюдать друг за другом. …Уздечек не хватает нам, товарищи, а то ищем, не ведая чего, думаем только о своём брюхе. Нету железной руки, вот и сахар, поэтому по бумажке. Талон – от бессилия, он порядку не друг, а только вредитель стабильности.

Поехал к правнучке в гости, по хозяйству помочь. Крылечко развалилось, а её хозяин на север умотал, чтобы поработать, потому что в деревне работа стала дорогим удовольствием, которое днём с огнём ищут. В сельпо пошёл гвозди брать, а у магазина очередь на всю улицу. Думал, что демонстрация, но глаза обул в очки, вижу, что народ с банками и канистрами разными – пива выжидает выпить. Встал в очередь, а народ ближний на меня недружелюбно глазами смотрит. Так раньше народ не умел злостно в лицо глядеть. Один мужчина в рабочем сказал, чтобы я не давил землю даром, а убирался, откуда прибыл. Раньше такого, дорогие мои, не бывало, хватало пива, хотя и сильно разбавляли, но во все банки доставалось. Вынул я свой паспорт и показал человеку из мастерской. «Смотрите, какая фамилия. На плитах, что у школы лежат в сквере, таких фамилий двенадцать выбиты. Это мои в боях за мир по Европе лежат». …Посмотрели паспорт в очереди мой, пожали плечами и говорят, что у меня сегодня прописка городская, а не деревенская в паспорте отпечатана печатью. Мы, говорят, отсоединились от всех наша деревня самостоятельно идёт к коммунизму. Как шли, так и будем идти. А чужим пива не даём.

Подумал, подумал, а может быть, они и правы, если республикам тесно в единой упряжке, то и деревня моя вполне может самостоятельно идти своим прежним путём. …Внучок рассказывал, что Русь когда-то тоже была раздроблена вся на кусочки. Вот теперь и делимся, чтобы, когда петух жареный клюнул, вновь бежать к русскому царю и просить защиты и помощи. Научили читать и писать, а теперь и отделяются, не спросясь у тяти. Может быть, и правда, что научились пахать и сеять. Ушло время вожжами учить.

…Незнаю, дорогие мои, как торговали пивом при Грозном, не стану врать. Чего не знаю, того незнаю. Не стал никого просить, чтобы купили, чтобы продали. Пошёл крыльцо новое в старый дом делать.