Текст книги "La Vicomtesse (СИ)"

Автор книги: Владимир Плужников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Послушайте, миледи, – сказал  кардинал, едва я открыла ему дверь своей комнаты – дело это важное. Садитесь сюда, и давайте побеседуем.

– Я слушаю, ваше высокопреосвященство, с величайшим вниманием, – Но только побыстрее. Я не могу задерживаться. Небольшое судно с английской командой и капитаном, ждут меня близ устья Шаранты, у форта Ла-Пуэнт. Оно снимется с якоря завтра утром. И я должна выехать туда сегодня же вечером.

– Хорошо. Так вот. Сию же минуту, то есть сразу после того, как вы получите мои указания. Два человека, которых вы увидите у дверей, когда выйдете отсюда, будут охранять вас в пути. Я выйду первым. Вы подождите полчаса и затем выйдете тоже.

– Хорошо, монсеньер. Но вернемся к тому поручению, которое вам угодно дать мне. Я хочу и впредь быть достойной доверия вашего высокопреосвященства, а потому благоволите ясно и точно изложить мне это поручение, чтобы я не совершила какой-нибудь оплошности.

– Вы вернетесь в Лондон, – продолжал кардинал. – В Лондоне вы навестите Бекингэма…

– Замечу вашему высокопреосвященству, что после дела с алмазными подвесками, к которому герцог упорно считает меня причастной, он питает ко мне недоверие.

– Но на этот раз, – возразил кардинал, – речь идет вовсе не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.

– Открыто и честно? Я это делаю весь последний год!

– Да, открыто и честно, – подтвердил кардинал прежним тоном. – Все эти переговоры должны вестись в открытую.

– Я в точности исполню указания вашего высоко преосвященства и с готовностью ожидаю их.

– Вы явитесь к Бекингэму от моего имени и скажете ему, что мне известны все его приготовления, но что они меня мало тревожат: как только он отважится сделать первый шаг, я погублю королеву.

– Поверит ли он, что ваше высокопреосвященство в состоянии осуществить свою угрозу?

– Да, ибо у меня есть доказательства.

– Надо, чтобы я могла представить ему эти доказательства, и он по достоинству оценил их.

– Конечно. Вы скажете ему, что я опубликую донесение Буа-Робера и маркиза де Ботрю о свидании герцога с королевой у супруги коннетабля в тот вечер, когда супруга коннетабля давала бал-маскарад. А чтобы у него не оставалось никаких сомнений, вы скажете ему, что он приехал туда в костюме Великого Могола, в котором собирался быть там кавалер де Гиз и который он купил у де Гиза за три тысячи пистолей…

– Хорошо, монсеньер.

– Мне известно до мельчайших подробностей, как он вошел и затем вышел ночью из дворца, куда он проник переодетый итальянцем-предсказателем. Вы скажете ему, для того чтобы он окончательно убедился в достоверности моих сведений, что под плащом на нем было надето широкое белое платье, усеянное черными блестками, черепами и скрещенными костями, так как в случае какой-либо неожиданности он хотел выдать себя за привидение Белой Дамы, которое, как всем известно, всегда появляется в Лувре перед каким-нибудь важным событием…

– Это все, монсеньер?

– Скажите ему, что я знаю также все подробности похождения в Амьене, что я велю изложить их в виде небольшого занимательного романа с планом сада и с портретами главных действующих лиц этой ночной сцены.

– Я скажу ему это.

– Передайте ему еще, что Монтегю в моих руках, что Монтегю в Бастилии, и хотя у него не перехватили, правда, никакого письма, но пытка может вынудить его сказать то, что он знает, и… даже то, чего не знает.

– Превосходно! – я едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться, когда Ришелье с умным видом перечислял все эти милые глупости и сущие пустяки.  Стоило ли ради вот всей этой чуши проделать столь долгий путь? Он мог бы просто написать одну фразу, например «Ваше коммерческое предложение принято, комплектуйте этот заказ»… Ну что ж, если кардинал делает глупости, я постараюсь воспользоваться ситуацией. Так и быть, подыграю ему, и в итоге получу для Оливье охранную грамоту. Грамоту сродни той, что мне выдали Их Величества. Она конечно английская, но во Франции есть только один человек который может оспорить подпись и решение Дочери Франции  – это  ее брат, король Луи Тринадцатый.

– И, наконец, прибавьте, что герцог, спеша уехать с острова Рэ, забыл в своей квартире некое письмо госпожи де Шеврез, которое сильно порочит королеву, ибо оно доказывает не только то, что ее величество может любить врагов короля, но и то, что она состоит в заговоре с врагами Франции. Вы хорошо запомнили все, что я вам сказал, не так ли?

– Судите сами, ваше высокопреосвященство: бал у супруги коннетабля, ночь в Лувре, вечер в Амьене, арест Монтегю, письмо госпожи де Шеврез.

– Верно, совершенно верно. У вас прекрасная память, миледи.

– Но если, несмотря на все эти доводы, Вильерс не уступит, и будет по-прежнему угрожать Франции?

– Герцог влюблен, как безумец или, вернее, как глупец, – с глубокой горечью ответил Ришелье. – Подобно паладинам старого времени, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам – он призадумается, прежде чем вести дальше эту войну.

– Но что, если… –  спросила я,  потому как Ришелье ошибается, он похоже забыл, все то, что я сообщила ему о Бэкингеме, которому в общем-то плевать на женщин, в том числе и на Анну Австрийскую. У него другая мотивация. Этот неполноценный мужчина – жуткий тщеславный эгоист, он хочет войти в историю как великий воитель, равный Цезарю, который как известно, некогда завоевал Галлию. Но я не стала напоминать все это Ришелье, поскольку говорила все это уже не раз, и год и два тому назад,   – если он все-таки будет упорствовать?

– Если он будет упорствовать? – повторил кардинал. – Это маловероятно.

– Это очень даже возможно.

– Если он будет упорствовать… – Кардинал сделал паузу, потом снова заговорил: – Если он будет упорствовать, тогда я буду надеяться на одно из тех событий, которые изменяют лицо государства.

– Если бы вы, ваше высокопреосвященство, потрудились привести мне исторические примеры таких событий, я, возможно, разделила бы вашу уверенность.

– Да вот вам пример, – ответил Ришелье. – В 1610 году, когда славной памяти король Анри Четвертый, руководствуясь примерно такими же побуждениями, какие заставляют действовать герцога, собирался одновременно вторгнуться во Фландрию и в Италию, чтобы сразу с двух сторон ударить на Австрию, – разве не произошло тогда событие, которое спасло Австрию? Почему бы королю Франции не посчастливилось так же, как императору?

– Ваше высокопреосвященство изволит говорить об ударе кинжалом на улице Медников?

– Совершенно правильно.

– Ваше высокопреосвященство не опасается, что казнь Равальяка  держит в страхе тех, кому на миг пришла бы мысль последовать его примеру?

– Во все времена и во всех государствах, в особенности, если эти государства раздирает религиозная вражда, находятся фанатики, которые ничего так не желают, как стать мучениками. И знаете, мне как раз приходит на память, что пуритане крайне озлоблены против герцога Бекингэма и их проповедники называют его антихристом.

– Так что же? – спросила я.

– А то, – продолжал кардинал равнодушным голосом, – что теперь достаточно было бы, например, найти женщину, молодую, красивую и ловкую, которая желала бы отомстить за себя герцогу. Такая женщина легко может сыскаться: герцог пользуется большим успехом у женщин, и если он своими клятвами в вечном постоянстве возбудил во многих сердцах любовь к себе, то он возбудил также и много ненависти своей вечной неверностью. – эти слова Ришелье позабавили меня еще больше.

– Конечно, – холодно ответила я, – Такая женщина может сыскаться. Более того, такая женщина уже давно сыскана. Более того таких женщин, и еще больше мужчин, которые жаждут смерти Вильерса, в Англии очень много.

– Если это так, подобная женщина, вложив в руки какого-нибудь фанатика кинжал Жака Клемана или Равальяка, спасла бы Францию.

– Да, но она оказалась бы сообщницей убийцы. – усмехнулась я.

– А разве стали достоянием гласности имена сообщников Равальяка или Жака Клемана?

– Нет. И, возможно, потому, что эти люди занимали, слишком высокое положение, чтобы их осмелились изобличить. Ведь не для всякого сожгут палату суда, монсеньер.

– Так вы думаете, что пожар палаты суда не был случайностью? —

– Лично я, монсеньер, ничего не думаю. Я привожу факт, вот и все. Я говорю только, что если бы я была мадемуазелью де Монпансье или королевой Марией Медичи, то принимала бы меньше предосторожностей, чем я принимаю теперь, будучи просто леди Кларик. Не забывайте, какая у меня должность при английском дворе.

– Вы правы, – согласился Ришелье. – Так чего же вы хотели бы?

– Я хотела бы получить приказ, который заранее одобрял бы все, что я сочту нужным сделать для блага Франции.

– Но сначала надо найти такую женщину, которая, как я сказал, желала бы отомстить герцогу.

– Я же вам говорю – такая женщина найдена, и не одна. И это вовсе не я.

– Затем надо найти того презренного фанатика, который послужит орудием божественного правосудия.

– Он найден, и давно и тоже не один.

– Вот тогда и настанет время получить тот приказ, о котором вы сейчас просили.

– Вы правы, ваше высокопреосвященство,  и я ошиблась, полагая, что поручение, которым вы меня удостаиваете, не ограничивается тем, к чему оно сводится в действительности. Итак, я должна доложить его светлости, что вам известны все подробности относительно того переодевания, с помощью которого ему удалось подойти к королеве на маскараде, устроенном супругой коннетабля; что у вас есть доказательства состоявшегося в Лувре свидания королевы с итальянским астрологом, который был не кто иной, как герцог Бекингэм; что вы велели сочинить небольшой занимательный роман на тему о похождении в Амьене, с планом сада, где оно разыгралось, и с портретами его участников; что Монтегю в Бастилии и что пытка может принудить его сказать о том, что он помнит, и даже о том, что он, возможно, позабыл; и, наконец, что к вам в руки попало письмо госпожи де Шеврез, найденное в квартире его светлости и порочащее, не только ту особу, которая его написала, но и ту, от имени которой оно написано. Затем, если герцог, не смотря на все это, по-прежнему будет упорствовать, то, поскольку мое поручение ограничивается тем, что я перечислила, мне останется только молить бога, чтобы он совершил какое-нибудь чудо, которое спасет Францию. Все это так, ваше высокопреосвященство, и больше мне ничего не надо делать?

– Да, так, – сухо подтвердил кардинал.

– А теперь…  теперь, когда я получила указания вашего высоко преосвященства, касающиеся ваших врагов, не разрешите ли вы мне сказать, вам два слова о моих?

– Так у вас есть враги?

– Да, монсеньер, враги, против которых вы должны всеми способами поддержать меня, потому что я приобрела их на службе вашему высокопреосвященству.

– Кто они?

– Во-первых, некая мелкая интриганка Бонасье.

– Кажется, она в Мантской тюрьме.

– Возможно, она была там какое-то время, давно, но королева получила от короля приказ, с помощью которого перевела ее в монастырь.

– В монастырь?

– Да, в монастырь.

– В какой?

– Не знаю, это хранится в строгой тайне.

– Я узнаю эту тайну!

– И вы скажете мне, ваше высокопреосвященство, в каком монастыре эта женщина?

– Я не вижу к этому никаких препятствий.

– Хорошо… Но у меня есть другой враг, гораздо более опасный, чем эта ничтожная Бонасье. Кстати, если эта Бонасье вновь попадется вам, прошу пощадите бедняжку. Будучи камеристкой Анны Австрийской, она вынуждена подчиняться и выполнять все приказы королевы, глупые и даже безумные. Так же как и я подчиняюсь Ее Величеству Генриетте-Марии.

– Хорошо, я пощажу ее.  Я и не думал ни похищать, ни тем более наказывать ее. Нет необходимости наказывать служанку за верность госпоже… Такую верную служанку следует приручить и сделать своей… Кто еще?

– Ее любовник! – я удивилась, если Ришелье не приказал похитить эту Бонасье, то почему она исчезла? Мне она тем более не нужна. Может быть, она просто решила сбежать от мужа? Хмм… Галантерейщика Бонасье  мне рекомендовали, когда я стала Хозяйкой Двора Ее Величества. Он к тому времени уже лет двадцать был поставщиком французского двора, не говоря уже о том, что он снабжал многих знатных дам. Оборотистый и умный торговец, обязательный и надежный. Хотя любит прикидываться эдаким дурачком… Так почему же она пропала? Ладно, что там спрашивает кардинал?

– Как его зовут?

– О, ваше высокопреосвященство его хорошо знает! Это наш с вами злой гений: тот самый человек, благодаря которому мушкетеры короля одержали победу в стычке с гвардейцами вашего высокопреосвященства, тот самый, который нанес три удара шпагой вашему гонцу де Варду и расстроил все дело с алмазными подвесками; это тот, наконец, кто, решив почему-то,  что я похитила госпожу Бонасье, поклялся убить меня.

– А-а… – протянул кардинал. – Я знаю, о ком вы говорите.

– Я говорю об этом негодяе д'Артаньяне.

– Он смельчак.

– Поэтому-то и следует его опасаться.

– Надо бы иметь доказательство его тайных сношений с Бекингэмом…

– Доказательство!  Вы сами только что перечислили десяток доказательств!

– Ну, в таком случае, нет ничего проще – я посажу его в Бастилию.

– Хорошо, монсеньер, а потом?

– Для тех, кто попадает в Бастилию, нет никакого «потом», – глухим голосом ответил кардинал. – Ах, черт возьми, – продолжал он, – если б мне так же легко было избавиться от моего врага, как избавить вас от ваших, и если б вы испрашивали у меня безнаказанности за ваши действия против подобных людей!

– Монсеньер,  давайте меняться – жизнь за жизнь, человек за человека: отдайте мне этого – я отдам вам того, другого.

– Не знаю, что вы хотите сказать, – ответил кардинал, – и не желаю этого знать, но мне хочется сделать вам любезность, и я не вижу, почему бы мне не исполнить вашу просьбу относительно столь ничтожного существа, тем более что этот д'Артаньян, как вы утверждаете, распутник, дуэлист и изменник.

– Бесчестный человек, монсеньер, бесчестный!

– Дайте мне бумагу, перо и чернила.

– Вот все, монсеньер.

«То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.

Ришелье».

 

Написав это, Ришелье встал из-за стола, поклонился и вышел. Вскоре он и его свита уехали.  Прекрасный документ на предъявителя!  Я опасалась, что Ришелье  напишет что-то именное….  Требуемый документ получен,  и мне тоже надо собраться в дорогу.

Услышав лязг задвигаемого засова, я обернулась – он, мой любимый Оливье вошел в комнату и запер за собой дверь.

Но как он узнал??? Ах, да каминная труба! Как же я сразу не подумала! В нижнем зале сейчас пусто и тихо, и он мог услышать мой разговор с кардиналом! Ну что ж, тем проще.

Оливье остановился у двери, закутавшись в плащ и надвинув на глаза шляпу.

При виде этой безмолвной, неподвижной, точно статуя, фигуры  поначалу я испугалась. Такое поведение не сулит хорошего начала разговора, на который я давно надеюсь.

–  Это наконец вы, мой любимый супруг?  –  я обрадовалась долгожданной встрече. – Хвала Господу! Он услышал мои молитвы,  Вы живы! Я рада видеть вас в добром здравии!

Откинув плащ и сдвинув со лба шляпу, он подошел ко мне.

– Узнаете вы меня, сударыня? –  вовсе не радостно спросил он.

– Конечно же узнаю! Я узнаю вас всегда и везде, любимый мой супруг!

Я подалась вперед, намереваясь поцеловать мужа,  и  тут же отпрянула, словно увидела змею, поскольку вид мужа меня не на шутку испугал. А меня уже очень давно испугать невозможно. Я совершенно иначе представляла себе нашу встречу и я не понимаю что с ним происходит. Ну что ж, послушаю, что он скажет, и тогда решу как мне быть.

– Так, хорошо… – сказал Оливье. – Я вижу, вы меня узнали.

– Граф де Ла Фер! – прошептала я, бледнея и отступая все дальше, пока не коснулась стены.

– Да, я,  – ответил Оливье, – граф де Ла Фер, собственной персоной, нарочно явился с того света, чтобы иметь удовольствие вас видеть. Присядем же и побеседуем, как выражается господин кардинал.

Объятая невыразимым ужасом, я села в кресло у камина, не издав ни звука.

– Вы демон, посланный на землю! – начал Оливье. – Власть ваша велика, я знаю, но вам известно также, что люди с божьей помощью часто побеждали самых устрашающих демонов. Вы уже один раз оказались на моем пути. Я думал, что стер вас с лица земли, сударыня, но или я ошибся, или ад воскресил вас…

При этих словах, пробудивших во мне ужасные воспоминания, я опустила голову и глухо застонала.

– Да, ад воскресил вас, – продолжал Оливье, – ад сделал вас богатой, ад дал вам другое имя, ад почти до неузнаваемости изменил ваше лицо, но он не смыл ни грязи с вашей души, ни клейма с вашего тела!

Услышав все эти нелепости, я вскочила, точно подброшенная пружиной, глаза мои засверкали. Оливье продолжал сидеть. Я взяла себя в руки и вновь села в кресло. Так, пора браться за револьвер и успокоить моего любимого глупца, пока он не сотворил новую глупость и новое преступление. Я опустила руку в карман, совершенно не заметный для окружающих в складках моего пышного платья, и взводимый курок револьвера тихонечко, едва слышно, щелкнул. Затем я немного пошевелила рукой, и ствол револьвера поместился у меня на бедре, нацеленный на любимого супруга. Я люблю его, очень люблю, но не больше чем себя! И я намерена не позволить ему снова попытаться убить меня в новом приступе безумства. Ну а пока постараюсь выслушать его внимательно.  Может быть, я пойму, почему так случилось… Уверена, если я все сделаю правильно, все недоразумения между нами будут улажены, и мы снова сможем быть счастливы вместе. Ну, или, в крайнем случае, расстанемся живыми и не затаим в наших сердцах зла друг на друга.

– Вы полагали, что я умер, не правда ли? И я тоже думал, что вы умерли. А имя Атос скрыло графа де Оливье Ла Фер, как имя леди Кларик скрыло Анну де Бейль! Не так ли вас звали, когда ваш почтенный братец обвенчал нас?.. Право, у нас обоих странное положение, – с усмешкой продолжал Оливье, – мы оба жили до сих пор только потому, что считали друг друга умершими. Ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз воспоминания терзают душу!

– А сегодня, что же привело вас ко мне? – Сдавленным голосом проговорила я.  И почему он тоже неправильно называет мою фамилию? – И чего вы от меня хотите?

– Я хочу вам сказать, что, упорно оставаясь невидимым для вас, я не упускал вас из виду.

– Хотите сказать, вам известно, что я делала? – меня несказанно развеселило это более чем легкомысленное заявление,  – И что именно мне приписывают светские сплетни?

– Я могу день за днем перечислить вам, что вы делали, начиная с того времени, когда поступили на службу к кардиналу, и вплоть до сегодняшнего вечера.

Губы  свои я сложились в недоверчивую улыбку. Ведь я могу сделать тоже самое, и информации у меня намного больше.

– Слушайте: вы срезали два алмазных подвеска с плеча герцога Бекингэма; вы похитили госпожу Бонасье; вы, влюбившись в де Варда и мечтая провести с ним ночь, впустили к себе господина д'Артаньяна; вы, думая, что де Вард обманул вас, хотели заставить соперника де Варда убить его; вы, когда этот соперник обнаружил вашу постыдную тайну, велели двум наемным убийцам, которых вы послали по его следам, подстрелить его; вы, узнав, что пуля не достигла цели, прислали ему отравленное вино с подложным письмом, желая уверить вашу жертву, что это вино – подарок друзей, и, наконец, вы здесь, в этой комнате, сидя на том самом стуле, на котором я сижу сейчас, только что взяли на себя перед кардиналом Ришелье обязательство подослать убийцу к герцогу Бекингэму, взамен чего он обещал позволить вам убить д'Артаньяна!

– Мда… Античные мудрецы,  некогда сказавшие «Когда боги хотят кого-то наказать, они лишают его разума» были абсолютно правы,  –   сказала я в ответ, но Оливье меня не расслышал, и продолжил говорить глупости, Боже, он просто как глухарь на току, никого не слышит,  сейчас ему объяснять что либо бессмысленно. Он полностью во власти слухов и предрассудков… Ладно,  послушаю его еще чуток.

– Быть может, но, во всяком случае, запомните одно: убьете ли вы или поручите кому-нибудь убить герцога Бекингэма – мне до этого нет дела: я его не знаю, и к тому же он англичанин, но не троньте и волоска на голове д'Артаньяна, верного моего друга, которого я люблю и охраняю, или, клянусь вам памятью моего отца, преступление, которое вы совершите, будет последним!

– Какая глупость! Послушайте, Оливье, любимы мой супруг, мой единственный. Вашими устами говорит сейчас не ваше сердце и ваш разум,  а те сплетни и предубеждения, которые мои, и самое главное ваши враги, вложили вам в мысли.  Подумайте сами хоть немного… Так вот… В нашу первую встречу я спасла д'Артаньяну жизнь, остановив Рошфора,  в его стремлении добить этого юного задиру и хама. Но д'Артаньян не оценил милосердия и  жестоко оскорбил и меня, и нескольких других женщин,  – глухим голосом сказала я, – д'Артаньян  должен был умереть, но я простила ему и это, надеясь, что он поумнеет с возрастом.

– Разве в самом деле возможно оскорбить вас, сударыня? – усмехнулся Оливье. – Он вас оскорбил и он умрет?

– Он безусловно умрет, если будет и дальше вести себя и с настоящими мужчинами, и особенно с дамами, так же как и раньше. Слишком  многим женщинам он сделал слишком много подлостей, – повторила я. –  И не я его убью, мне незачем марать об него руки и брать лишний грех на душу! Слишком многие женщины хотят этого, так что я больше не буду уговаривать их пощадить этого глупого гасконца!

У Оливье потемнело в глазах. Он встал, медленно вынул из-за пояса пистолет и взвел курок. Оливье так же медленно поднял пистолет, вытягивая руку  намереваясь выстрелить в меня.