Текст книги "La Vicomtesse (СИ)"
Автор книги: Владимир Плужников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Я, Анна Шарлотта Жанна Элизабет Баксон, дочь сэра Уильяма Баксона, лорда Кларик и Маргариты де Брейль, урожденная Мадмуазель де Брейль, Леди Кларик, внучка Жанны де Брейль, герцогини де Берри, в замужестве графиня де Ла Фер, записываю историю нашей семьи и своей жизни для того чтобы моя дочь смогла меня понять, и, надеюсь, простить за то что я оставила ее в монастыре и за то, что я не сделала для нее в ее детстве все то, что обязаны делать своим детям любящие их родители и особенно мать.
Я стараюсь записать все, чтобы не забыть хотя бы главное. Память человеческая, она ведь весьма коварна, и играет с нами разные шутки, чаще всего злые. Мы часто забываем то, что следует помнить, и помним то, что требуется не только забыть, но и вообще не следовало бы знать. Память иногда коварна, нам кажется, что тот или иной день был зимним, морозным или сырым и дождливым и потому мерзким. Но заглядывая в календарь, мы убеждаемся, что это было летом, в июльскую жару, и только воспоминания о неприятном событии заставляют нас так думать.
Иногда я слышу легенды о себе, о событиях лет, минувших не столь уж и давно, о приключениях, моих и моего любимого супруга, твоего отца. И если бы я не знала правду, и не была бы участницей этих событий и приключений, я бы сама поверила бы в эти легенды. Но я была, и я участвовала, и видела. Времена тогда были весьма не простые. Впрочем, времена всегда таковы! Я пишу все это потому, что чувствую настоятельную необходимость рассказать правду о том, как оно было.
Так вот, моя любимая дочь, для начала я постараюсь объяснить, почему у меня так много титулов и фамилий, в том числе и английские. Это достаточно просто – мой отец Уильям Баксон, лорд Кларик, английский протестант, пуританин, был вынужден покинуть Англию из-за своей веры, поскольку он был бОльшим протестантом, чем того требуют догматы английской церкви. У нас во Франции, как вам должны были объяснять в монастыре, тоже много десятилетий продолжалась религиозная война католиков и гугенотов, французских протестантов. Война эта тянулась долго и принесла нашей стране неисчислимые горе и страдания, от этой войны устали все, но упрямо продолжали воевать. Воевать, пока наш добрый король Анри, четвертый этого имени, не издал знаменитый Нантский эдикт, уравнявший в правах и обязанностях всех жителей Франции – и католиков и гугенотов, и благодаря мудрой миротворческой политике короля, эта проклятая война вскоре прекратилась. Увы, мой дед, герцог де Брейль погиб на этой нелепой войне за два года до этого эдикта, а моя мать, Маргарита де Брейль еще до окончания этой войны выбрала для себя гугенотскую веру и покинула отчий дом. Я не знаю, почему она так решила. Родители мои, к сожалению, не успели мне это объяснить. Родители познакомились во Франции, в Нормандии в одной из гугенотских церквей во время воскресной службы, полюбили друг друга, вскоре обвенчались, а через год, 23 октября 1602 года родилась я. Во всяком случае, так я запомнила, потому, что осталась сиротой, когда мне исполнилось едва восемь лет.
Мой отец, не смотря на то, что он лорд по происхождению, считал, что для спасения души необходимо не знатное происхождение, а собственный труд. Он организовал дело, business, как он говорил. Он организовал производство сидра и крепкого напитка на его основе – кальвадоса. Дела у него шли успешно, и мы жили в большом доме в Нормандии посреди яблочных и грушевых садов, из плодов которых сидр собственно и делали. Наша идиллическая сельская жизнь, увы, продолжалась недолго. Однажды вечером в воскресенье в наш дом ворвалась дюжина наемных убийц. Главный из них скомандовал: «Девочка и женщина нужны мне живыми! Мужчину нужно убить!». Мой отец схватил свою шпагу и пистолет, и которые были у него всегда под руками, он дрался как лев и смог убить троих нападавших, но увы их было слишком много и наемники убили моего отца. Тогда, переполнившись отчаянием, шпагу отца схватила моя мать. Как по мне, то это был отчаянный и глупый безрассудный поступок – фехтовать она не умела, помочь отцу и защитить меня она не могла и через пару мгновений тоже была убита. Я видела все эти смерти. Потом наемники схватили меня, связали и куда-то повезли. Тогда я не знала и не понимала, куда меня везут, но отлично запомнила дорогу. Мы ехали четыре дня, останавливаясь на ночлег в лесах, минуя постоялые дворы и таверны на дорогах. Наконец-то мы приехали в большое красивое поместье, на много большее чем было у моих родителей, и в этом поместье был не дом, а целый громадный дворец, каких я тогда еще ни разу не видела. Меня развязали и под конвоем провели в гостиную, в которой меня встретила пожилая важная дама (по началу я решила, что это королева – какая я была тогда маленькая и глупая) и священник.
Первое что сказала эта дама, увидев меня:
– Где моя дочь???
– Она убита, ваша светлость! – ответил главарь наемником.
– Идиоты! Вам ни черта нельзя поручить! Я же приказала убить только мужчину!
– Ваша светлость, все что происходит, происходит по божьему повелению! – прервал ее священник, – Раз так произошло, значит, так было угодное ему! Не гневайтесь и позаботьтесь о спасении души вашей внучки!
– Да, вы правы, монсиньйор… – ответила дама и обратившись ко мне, сказала:
– Подойди ко мне дитя мое! Я Жанна де Брейль, герцогиня де Берри, а ты оказывается теперь вся моя семья, моя единственная внучка.
Мне все это не понравилось, и хотя подталкиваемая в спину моими конвоирами, я была вынуждена подойти и обнять бабушку. Но обнимая эту злобную ведьму, повинную в смерти моих родителей, я шепнула ей на ухо:
– Однажды, когда я вырасту, я убью тебя!
К сожалению это услышал и священник. Может быть бабка и успокоилась бы, но он приказал отправить меня в монастырь навечно. Меня, маленькую восьмилетнюю девочку, только что потерявшую родителей, наказывали за чужие грехи заточением в монастырь!
На следующий день, под конвоем все тех же наемников, но уже с «любимой» бабушкой, меня увезли из этого дворца и привезли в этот самый монастырь урсулинок, в котором сейчас живешь и ты. Я не знаю, почему бабка выбрала именно этот монастырь из множества женских монастырей, бабка мне это не объяснила. Но прощаясь, я повторила ей свое обещание:
– Однажды я убью вас!
В списки послушниц монастыря со слов моей бабки меня записали как Анну де Бейль (Anne de Bueil), потеряв или намеренно выбросив букву «р» из моей фамилии. Тогда я не придала этому никакого значения, да и что мог сделать маленький ребенок? Протестовать? Да кто бы меня послушал, коль герцогиня говорит иначе?
Я не знала этих людей, но все же это были мои бабушка и дедушка, и от прочитанной истории об их ужасной смерти и трагической судьбе моей матери, меня охватил ужас, а слезы из глаз моих полились сами по себе и совершенно против всякой моей воли. Я отложила эту рукопись, потому что не могла дальше читать.
Я не знаю как долго я плакала, а затем сидела в оцепенении, но уже стемнело, поэтому я зажгла свечу, и набравшись мужества перед лицом опасности, так как нас учит наша аббатиса, я продолжила чтение рукописи моей матери.
Я прожила в этом монастыре восемь лет в окружении девочек примерно такого же возраста, как и я. Нас готовили к постригу и пожизненному пребыванию в монастыре, потому учили совсем не так, как сейчас учат тебя и твоих ровесниц. Нас учили только закону божьему, молитвам да вести очень простое хозяйство – то есть делать очень простые работы, которых всегда много в любом доме. Нас не учили выживать в этом жестоком мире. Я это поняла только через довольно большое время после того, как покинула монастырь. А то чему вас учат сегодня, учат только потому, что в монастыре сменилась настоятельница и аббатисой стала моя подруга, которая тоже познала в жизни почем фунт лиха. И мы вместе решили, что всех девочек надо учить всему, что требуется для выживания в нашем жестоком мире, а не только молитвам и вере.
Но я немного забегаю вперед. Потому продолжу свою историю по порядку. В жизни монастыря в 1616 году произошло одно событие, которое и изменило размеренный ход монастырской жизни. А именно – накануне Рождества умер наш старый священник, падре Жан, и некому стало служить воскресную мессу. Больше года к нам приходили разные священники из близлежащих приходов, и только в начале 1618 года был назначен новый патер, падре Пьер. Ему было уже больше сорока, но мне он по началу показался древним стариком, еще более старым, чем покойный падре Жан, который успел разменять девятый десяток лет и таким же вредным. Сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю, что сорок лет вовсе не старость. И я немного ошиблась и в другом, падре Пьер оказался вовсе не вредным, а внимательным, мудрым и заботливым. Насколько может мужчина вообще быть заботливым по отношению к в общем-то чужим ему детям, конечно же. Но, тем не менее, именно он отменил требование соблюдать молчание весь день для самых младших девочек, и позволил нам, старшим, читать разные книги, а не только библию.
Не знаю почему, но на исповеди я решилась рассказать падре Пьеру всю свою историю, которую я раньше никому и никогда не рассказывала, даже падре Жану на исповеди. А через несколько месяцев падре Пьер остановил меня после мессы и попросил его внимательно выслушать. Мы сели на одну из скамеек прямо посреди церкви, и падре Пьер рассказал мне:
– Дочь моя, то, что ты рассказал мне на исповеди, потрясло меня и показалось мне столь ужасным и не правдоподобным, что я поначалу не поверил. Но спустя пару недель, я решил проверить твои слова и выяснил многое через других священников и знакомых в суде. История смерти твоих родителей подтвердилась, к сожалению. Более того, я узнал, что твоя бабка, несмотря на то, что именно она приказала убить твоих родителей, унаследовала их имущество. То есть присвоила себе то, что должно по всем законам, божеским и человеческим принадлежать тебе. Тебе скоро исполнится 16 лет, и ты вправе сама решать остаться ли в монастыре или вернуться в мир. Если ты решишь уйти, то я могу тебе помочь. Я боюсь, что одна ты пропадешь, и не сможешь добиться справедливости и правосудия, но я могу тебе немного помочь. Я могу организовать мой перевод в один из приходов в Берри, и ты сможешь уехать со мной как моя сестра, а через знакомых судейских я помогу тебе вернуть принадлежащее тебе и помогу встретиться с бабушкой. Я очень надеюсь, что вы сможете помириться, простив друг друга как добрые христианки. Я не очень богат, конечно же, но я и не нищий, и я могу позаботится о тебе, как о своем ребенке, которого у меня никогда не было. Даже если ничего и не получится, то нищенствовать тебе не придется, и у тебя всегда будет шанс выйти замуж по любви. Подумай об этом, дочь моя.
– Хорошо, падре, я подумаю. Ваше предложение настолько неожиданно для меня, что я теряюсь, я не знаю что и думать и что сказать. Но я постараюсь. Но почему вы это делаете?
– Потому что я не могу спокойно смотреть на такую вопиющую несправедливость, а моя вера в Господа требует активных действий в защиту невинных жертв.
Так вот, что бы там не говорили злые языки, какие бы гнусные слухи они не распространяли бы обо мне и падре Пьере, мы никогда не были любовниками, и я никогда не соблазняла его, этого доброго и аскетичного до святости мужчину. Мне такое и в мысли не приходило! Кроме мужа у меня никогда не было других мужчин, потому что я люблю только моего Оливье, твоего отца. Люблю его, несмотря на все гнусные слухи и сплетни обо мне и даже вопреки всем тем глупостям, которые он сотворил, поверив в эти слухи. А монастырь я покинула абсолютно легально, оформив все необходимые для этого бумаги. Падре Пьер объяснил нашей аббатисе, что решение стать невестой Христовой каждая из нас обязана принимать сама, будучи взрослой и совершеннолетней, а не быть запертой еще в детстве в монастыре по приказу злобствующей бабки, которая таким образом пытается присвоить себе имущество внучки, полученное ею от отца. И главное – никакой монастырь не нуждается в тех, кто стал монашкой или монахом по принуждению, а не по зову своего сердца.
И мы спокойно уехали из Амьена. Роковой ошибкой, умножившей горе, свалившееся на мою голову, стало решение падре Пьера перед отъездом в Берри, остановиться на несколько дней в его родительском доме, который давно пустовал. Дело в том, что у падре Пьера был брат. И если падре Пьер был высоким и худым до аскетизма, а в молодости наверняка был красавцем, который нравится девушкам, то Огюст, его брат был полной противоположностью – низеньким и толстым, с уродливым лицом, страшным как смертный грех и даже еще страшнее. А еще он служил палачом в Лилле. Когда я впервые увидела этого брата, пришедшего в гости, то страшно испугалась, но падре сказал что это его брат, и что он добрый, несмотря на отталкивающую внешность. Но напрасно я в это поверила. Через пару дней Огюст, этот толстяк-брат снова зашел в гости, а падре Пьер отсутствовал, он утрясал в конгрегации последние дела перед отъездом в Берри. Вот тогда трагедия моя и произошла.
Не знаю почему, но этот урод решил, что я любовница падре Пьера и что он тоже может меня заполучить. Он попробовал домогаться, я отбивалась, как умела, но я оказалась слишком слаба. Он чем-то смог ударить меня по голове, и свет померк в моих глазах. А когда очнулась от боли, сколько времени прошло, я так не поняла, но в доме я была одна. Адски болела голова, и если бы только голова! Болело все тело, особенно горело болью плечо! А вот признаков насилия я в себе не почувствовала. Немного успокоившись, я более внимательно осмотрела себя и с ужасом поняла, что сотворил этот мерзавец: он заклеймил меня как преступницу. Мол, не доставайся же ты никому, коль мне отказала!
Когда вернулся падре Пьер, я упала перед ним на колени и как на исповеди рассказала, что произошло в его отсутствие. Он выслушал меня молча, ушел, запер дом, велев никого без него не впускать. Вернулся он вскоре, и не один, а с повитухой. Та осмотрела меня и вынесла свой вердикт – моя девственность не нарушена, а шрам от клейма можно залечить. На следующий день повитуха вернулась и принесла кое-какие снадобья и мази. Увы, но эти мази и снадобья не смогли полностью избавить меня от этого позорного клейма. Полустертый шрам в виде лилии так и остался на моем плече навсегда.
Затем мы уехали, сначала в мое шато де Брейль, в Нормандию, и я достаточно быстро, с помощью падре Пьера смогла доказать что именно я владелица этого шато, а вовсе не моя бабушка. Затем перед самым Рождеством 1618 года мы переехали в Берри, к месту службы падре Пьера. Здесь мне не так повезло – бабушки в ее шато не оказалось, выяснилось что зиму она проводит или в Париже или в другом шато, на юге, недалеко от Марселя. Я решила подождать ее здесь, живя в доме падре Пьера как его сестра и ведя его несложное хозяйство и дела прихода. И на празднике Масленицы, в Марди Гра, Фортуна столкнула меня с юным красавцем ( ему тогда было всего 19 лет!) Оливье, графом де Ла Фер, который жил не так далеко от нас. И стрелы Амура мгновенно поразили нас обоих – мы полюбили друг друга с первого взгляда. Все развивалось стремительно, и 12 мая 1619 года падре Пьер обвенчал нас в домашней церкви шато Ла Фер.
В брачную ночь и во многие последующие дни и ночи мой любимый супруг видел меня нагой, он видел и давно заживший почти стертый шрам в виде лилии на моем плече и тогда он совершенно не обращал на него внимания. И я решила, что все мои проблемы позади, страхи развеялись и что впереди меня ждет счастливая семейная жизнь с любимым мужчиной.
А в тот летний день, который не предвещал ничего плохого, но ставший роковым, мы поехали на охоту, которую Оливье так любил. Моя лошадь испугалась чего-то в лесу и понесла. Я была тогда плохой наездницей – что поделать, в монастыре не учат ездить верхом! Я не справилась со своей лошадью, в этом бешеном галопе последнее, что я увидела – толстую ветку дуба, летящую мне в голову. И дальше беспамятство. Я не знаю, сколько я пробыла без сознания, позже я поняла, что пролежала в лесу больше суток. Я очнулась от боли, когда солнце уже заходило, осмотревшись и ощупав себя, я с недоумением и ужасом обнаружила что мое платье на спине разорвано, а на шее – обрывок веревочной петли, а второй обрывок этой же веревки висит на ветке дуба у меня над головой. Он повесил меня – с дичайшим ужасом и испугом я осознала произошедшее. Но почему??? Из-за клейма? Но он его видел раньше и ничего не сказал. Затаился и молчал до сегодняшнего дня??? Наверное… Но откуда веревка взялась? Я ведь видела, как Оливье седлал лошадей и что складывал в седельные сумки…
Как ни странно, но моя лошадь паслась неподалеку, я, даже не сняв с шеи петлю, подозвала лошадь и с громадным трудом как-то на нее взобралась. Вскоре я вернулась в замок Ла Фер. Он поразил меня пустотой – все слуги куда-то пропали, мужа тоже нигде не было. Обходя пустые анфилады и покои, в крыле для слуг я столкнулась с женщиной, которая когда была кормилицей моего мужа и которая хорошо ко мне относилась. В отличие от многих других слуг, которые не успели признать во мне их госпожу. Но увидев меня, эта женщина закричала:
– Уходи, проклятое привидение! Уходи в лес, откуда пришло!!!
– Но почему привидение??? – удивилась я, и достав из-за корсажа крест и медальон с частицей мощей святого, я перекрестилась и поцеловала эти святыни, затем продолжила разговор – Я не привидение, я живая!
– Простите меня, ваша милость… Ваш супруг вчера вернулся с охоты сам не свой, он был как обезумевший. Он метался по замку как будто что-то хотел найти впопыхах, только сказал нам что вы, ваша милость, воровка и что он вас за это повесил. А еще сказал что мы ему больше не нужны, всех разогнал, и, вскочив на коня ускакал куда-то.
– Вот оно что… Он меня повесил… Но я жива!
– Это Господь, все ведающий и всемогущий знает, что вы ни в чем не виноваты, поэтому смилостивился над вами, и не допустил вашей смерти, ваша милость! Да, точно наш синьор граф обезумел….
И она тоже ушла.
Я провела один день и две ночи одна, в этом пустом замке, враз ставшим мне постылым. Я не знала, как мне теперь быть и что делать. Приводя себя в порядок и умываясь следующим утром, я поняла что так и ношу на шее петлю. Снимая эту проклятую удавку с себя, я поняла, что у меня пропало. Пропали серьги и перстень с изумрудами, свадебный подарка Оливье. Они пропали, а второй его подарок – маленький золотой перстенек-печатка с гербом де Ла Фер остался на моем мизинце. Это что же получается? Первой в беспамятстве меня нашел кто-то, ограбил, повесил, но не стал связываться с приметной вещицей? А кто тогда перерезал веревку? Веревка именно что перерезана чем-то очень острым, а не оборвана или перетерта. Веревку перерезал уже мой Оливье? Но почему он тогда бросил меня в лесу умирать? Из-за клейма? Но он его увидел еще в брачную ночь… Решил что раз мою тайну знает еще кто-то то это урон его чести, и решил от меня избавиться? Не понимаю… Да, Я знаю что он полновластный господин в своем домене и может вершить суд и расправу. Но как же принцип non bis in idem? Даже если допустить на миг что я воровка, но если я на свободе, то значит, я уже отбыла наказание в королевской тюрьме и меня выпустили на свободу и второй раз карать меня за старое уже нельзя? Более того, не столь давно святая матерь наша католическая церковь таким же клеймом клеймила и гугенотов, и это наказание отменили вовсе не немедленно после оглашения Нантского эдикта. Так что многие, кто носит на теле такое клеймо, совершили единственное преступление – они читают по-французски те же молитвы, которые католическая церковь предписывает читать на латыни. И он как сюзерен это прекрасно знает. Или Оливье действительно не стал спасать меня именно потому, что решил, коль мою тайну знает еще кто-то, то это урон его чести ? И поэтому от меня лучше избавиться? Не знаю, не знаю…. Я потерялась в догадках…
Вновь оседлав свою злощастную лошадь, я поехала в дом падре Пьера, надеясь спросить у этого мудрого человека совета, и может быть помощи. К своему ужасу я нашла падре Пьера мертвым. Тоже повешенным. Не знаю, сотворил ли это мой обезумевший супруг, решив, что невинный и святой падре мой сообщник и тоже преступник. Или падре в отчаянии сам наложил на себя руки, совершив самый тяжкий из грехов, когда до него дошли вести о моей казни? Недобрые вести они ведь всегда очень быстро разносятся, не так ли? Не знаю… Я вернулась в пустой замок, и прожила в нем еще немного. Благо потребности у меня были простые, а забоится о себе, нас хорошо научили в монастыре. Но вскоре я поняла, что я беременна. И что живи я одна в этом пустом замке, который все соседи теперь считали проклятым, я не смогу выносить и родить своего ребенка. И я вернулась в монастырь.
Аббатиса и сестры встретили меня естественно без восторга, наложили множество епитимий и покаяний. Но главную помощь от них я получила – я спокойно выносила и родила здорового ребенка. Девочку. Нашу дочь. Я родила тебя моя любимая доченька.
Дочитав эту страницу, я вновь заплакала и отложила чтение. Я не заметила когда вернулась аббатиса. Она сказала что уже поздно, забрала мамину рукопись, сложила все в ларец, заперла его, и вернув мне ключ, велела идти спать, а завтра продолжить чтение. И проводив меня в мою келью, добавила, что она ночью будет рядом, в соседней келье, и что если у меня возникнут вопросы, то я могу к ней прийти в любое время. Но вопросов у меня не возникло – я спала как убитая. А утром нас всех разбудили как обычно. И только вечером, в те два часа, в которые дозволено разговаривать, я смогла продолжить чтение рукописи моей матери.
Но сначала я дорасскажу все о нашем обучении. Так вот, нас учат выживать в этом жестоком мужском мире. Нас учат владеть оружием, всем которое есть. Когда нам первый раз об этом сказала Мать-настоятельница, я очень удивилась – «Зачем нам это, мы же женщины!». Но сейчас, прочитав историю моей бабушки и матери, я понимаю, что умение себя защищать в любой ситуации – очень полезное умение, спасающее наши жизни. Я уже очень неплохо стреляю из лука, арбалета и пистоля. Из мушкета хуже – уж очень он для меня тяжеловат, но если использовать шпагу в ножнах как дополнительный упор, то все получается гораздо лучше. Я умею уже не только стрелять из пистолей и мушкетов, я умею так же их заряжать и чистить после стрельбы. Я также знаю, как приготовить порох – у монастыря есть и такая мануфактура. Я умею это вот все, но предпочитаю пользоваться баллестером, это арбалет, стреляющий свинцовыми шариками, если вы не знали. Быстро, почти беззвучно, без дыма, и надежнее. А дальность и точность такая же, как у мушкета. Вот так вот. Я уже трудный противник даже для нашего учителя фехтования, хотя он вечно твердит, что у меня еще слабая рука, и поэтому я не могу разрубить противника и вообще быстро устаю. Но я еще росту, и уверена что смогу его превзойти через год или два. А еще я лучше всех метаю ножи и стилеты.
Нас так же учат готовить разные зелья и снадобья. Как простые – чтобы быстро уснуть, или что бы голова не болела с похмелья. Так и сложные и даже запретные – зелья чтобы человек уснул навсегда, и уснул навсегда, именно тогда когда мы этого пожелаем – сразу после того как выпьет это снадобье или же только через неделю-другую. А еще мы готовим снадобья, чтобы не беременеть или чтобы избавиться от нежелательного плода, коль уж такое несчастье случилось.
А еще Мать-настоятельница учила нас следующему:
– Этот мир – мужской мир, и этот мир жесток ко всем, и к мужчинам, но еще более мир жесток к нам женщинам. Может случиться так, что ваше тело может остаться вашим последним оружием, вашим последним средством спасти свою жизнь и честь. Вы не должны стесняться своего тела, даже когда вы обнажены и рядом с вами находятся мужчины. Женщины не намного слабее мужчин, и вполне способны за себя постоять в самых разных ситуациях, но традиционно нас так воспитывают, что в критических ситуациях мы впадаем в панику, цепенеем и оказываемся не способными себя защитить.
– А как себя защищать, если ты уже голая? – недоуменно спросила одна из нас, учениц, выражая нашу общую мысль.
– Самыми разными способами. Большинство мужчин, когда видят обнаженную женщину, думать и видеть что либо еще кроме нее, уже не способны. При виде нагой женщины мозги у них отключаются напрочь, и они как животные стремятся только к совокуплению. В этот момент они тоже весьма беззащитны. Но только если вы не потеряли рассудок, от того что вас застали раздетой! В этот момент вы можете обезвредить или вообще убить нападающего на вас мужчину, нанося ему в правильные места, удары пальцами рук и ног, вот так вот. И запомните, всегда, когда вам будет казаться что вас хотят убить, убивайте первыми, решительно и безжалостно! Это значительно повысит ваш шанс сохранить ваши жизнь и честь!
И Мать-настоятельница показала на красивой статуе молодого человека, куда и как надо бить. Оказывается это не сложно – даже маленьким девичьим пальчиком можно выбить глаза врагу, например.
А уроки как преодолеть нашу природную застенчивость, которые тоже вела Мать-настоятельница, поначалу шокировали и ужасно перепугали меня. Дело было так, нас, все 24 ученицы, привели в большой зал в крайнем крыле закрытого двора шато, в этом зале были какие-то странные декорации из колонн, мебели и прочего, были разложены кисти и краски и стояли несколько рам с натянутыми холстами для живописи. Рядом с ними были мужчины – двое пожилых и полдюжины подростков нашего возраста и чуть более старших молодых людей.
