Текст книги "Костры СССР (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Ненадолго! – пообещал сержант.

– Я тебя услышал и понял, – спокойно сказал музыкант. – Теперь ты помолчи и послушай, что на самом деле произошло. Я, Ваня, настоящий композитор, родственными связями не пользуюсь, всего добился трудом и талантом. Потому у меня много завистников. Ты же чекист, должен представлять, что творится в творческой среде. А творится там кумовство и родственные связи, и национальная протекция, и грызня за теплые местечки в Союзе. А я в грызне не участвую, я детей музыке учу. Воспитываю будущих строителей коммунизма и настоящих защитников социализма. И ничего у ВЧК против меня нет, просто потому, что ничего и нет на самом деле. Я, Ваня, настоящий строитель социализма, не чета нашей музыкальной шобле. Понятно? Смотрим дальше. На меня организовали донос с целью уничтожить. Кто меня должен защищать? Советская власть. Такой в революции негласный договор заключен: люди отдают свою жизнь служению рабоче-крестьянской власти, наша власть нас защищает. А вы меня не защитили. Вы даже разбираться не стали, сразу приняли сторону доносчиков. Вы для меня, Ваня – преступники. И по законам тоже. Ломать ребра невинным – такого ни в одном законе нет. Поэтому, Ваня, не упоминай тут о революционном возмездии. Ты обычный преступник под прикрытием государства. А теперь встал и пошел, время на разговоры кончилось.

– Не пойду, – бесстрашно буркнул сержант. – Можешь убивать.

– Пойдешь. Я ведь могу и рассердиться. Оставлю тебя здесь связанным, без оружия и документов. Пока найдут – по рукам некроз от веревок пойдет, и отрежут тебе ручки твои преступные. А потом расстреляют позорно свои же за утрату оружия и удостоверения сотрудника ВЧК-ОГПУ. И еще за то расстреляют, что сбежал, товарищей своих ранеными в кабинете бросил. Расстреляют, в ров сбросят и сверху плюнут. Так что, если хочешь – оставайся. Или передо мной топай. Тогда отпущу через два дня, мое слово твердое. С документами и револьвером. Скажешь, что без памяти в кузове двое суток провалялся, а я вроде как тебя за мертвого принял. А ты потом в бреду по лесам блудил. Тогда, может, и не расстреляют, просто на Колыму загонят, но там хорошая природа, там жить можно. Послужишь еще социалистическому отечеству.

Попробовал шевельнуть руками сержант и с ужасом понял, что не чувствует уже рук. Заплакал от бессильной злобы и встал.

– Спиной развернись. Вещи понесешь, хоть какая-то от тебя польза.

Нагрузили на сержанта Быкова скарб, как на осла. Хозяйственный враг даже лопату из кузова достал и в укладку сунул. Больно уперлась лопатка сталью в спину, но из гордости промолчал сержант. А потом с огромным облегчением почувствовал, что перевязывает ему руки музыкант, и как-то хитро это делает. Руки в локтях за спиной связал, но стягивать и выворачивать в суставах не стал. И кисти связал, но уже впереди, и тоже неплотно. И, что совсем гадость, между ног остаток веревки пропустил, так что и не поднять теперь рук, не развязать хитрых узлов. Малую нужду справить можно, а развязаться никак.

– Вперед.

Зашагал сержант по лесу. Тут как раз кровообращение в руки начало возвращаться, чуть не взвыл сержант. Правду сказал проклятый контрик: еще чуть-чуть промедлил бы, и потерял бы свои руки Ваня.

– Тебя все равно поймают! – угрюмо пообещал сержант.

– Кто? – весело удивился за спиной музыкант. – Вы, что ли? Вам, ребята, до профессионалов расти еще и расти! Вы пока что только и умеете, что хватать тех, кто не сопротивляется и не прячется. Но вот нарвались на того, кто сопротивляется. И?

Хотел скрипнуть зубами сержант, да побоялся. Челюсть болит, лишний раз лучше не беспокоить. Болит и болью своей постоянно напоминает, что случилось, когда ВЧК нарвалась на того, кто сопротивляется. Так что промолчал сержант и дальше молча пошел.

Глава 12

Вообще-то сержант не сдался и способности соображать не потерял, несмотря на жестокие удары по голове. Воспользовался тем, что вражина сзади идет и рук его не видит, и начал упорно бороться с веревками. И ногтями узлы пытался растянуть, и мышцы напрягал, и кисти выворачивал. Безрезультатно, но если один человек узлы завязал, другой всяко может эти узлы развязать, надо только стараться. И Иван старался.

И еще сержант Быков очень надеялся, что кто-нибудь да заметит их странную компанию и куда надо быстро сообщит. Это только городским кажется, что лес безлюдный. Да, в нем не живут – но люди бывают всякие разные и в самых неожиданных местах. Начало лета, время ягод и грибов еще не пришло, но детвора – она ж неугомонная, деревенская ребятня запросто может в лес наладиться за вениками, за диким луком, на рыбалку на лесное озеро или просто за приключениями на свои бедовые головы. В лес и пастух может забрести в поисках потерявшейся скотины. Посевная прошла, мужики могут на полянки лесные ходить, от кустов и кочек очищать покосы. Телегу могут наладить на ближайшее болото за мхом для конопатки. И еще егеря есть, и лесники – тем вообще по работе положено за лесом присматривать. И еще через лес ведут всякие дороги и дорожки, по которым нет-нет да передвигаются люди. Вообще даже по самому глухому лесу пройти сутки незамеченным – это надо сильно удачливым быть. Или подготовленным.

К сожалению, музыкант оказался и удачливым, и подготовленным. Шел по лесу – словно по невидимой тропке шагал. Ни в болото не забрел, ни на узкоколейку под паровоз не выбрел. И на поля деревенские не угодил, и на делянки углежогов. И избушка лесника на пути не повстречалась, и все дорожки лесные переходил музыкант осторожно и с оглядкой. И словно заранее знал, где они, эти дорожки. Черт, да они ни разу даже в овраг не уперлись!

– Говоришь, не боишься, что споймаем, что ж так бережешься? – не вытерпел сержант.

– Да я не вас опасаюсь, – беззаботно сказал музыкант. – Но вы же, как кого упустите, дополнительные силы подключаете. Вот пограничники с собачкой – те уже могут меня отыскать. И среди милицейских много еще ветеранов осталось с Гражданской, которые бандитов по лесам гоняли, у них тоже навык соответствующий имеется.

– И поймаем! – посулит сержант.

– Ну, это вряд ли. Ваши меня сейчас на дорогах ищут. Часовой видел, как я машину остановил, вот эту машину и перехватывают и на выездах из города, и везде по области. Но мы суету в лесу переждем. А в лесу, брат, меня непросто взять. Скоро задождит, и не возьмет след собачка. А когда прочесывать наладятся, меня в том лесу уже не будет. Так что вперед, Ваня. И не топай так громко, не отбивай зазря ноги, все равно не услышат. Я, брат, вашу контору хорошо знаю, потому к уходу всегда готов. И если еду куда, обязательно изучаю местные карты – а зрительная память у меня неплохая. Из чего следует – идем мы сейчас там, где не должны на людей натолкнуться.

Помолчал в бессильной злобе сержант Быков. И возразить этой сволочи нечего, и узлы не поддаются! Зато поддался сержанту неожиданный вывод.

– А ведь ты из наших! – брякнул сержант. – Где бы ты еще подробные карты увидел? Они же все секретные!

– Ай молодец, – серьезно сказал музыкант. – Догадался. Ну, думай теперь дальше. Интересно, додумаешься до правильных выводов или побоишься?

– Не из трусливых! – огрызнулся сержант.

– Это в бою, – все так же серьезно возразил музыкант. – А признать хотя бы внутри себя, что ВЧК в расправах погрязло, тебе уже, брат, страшновато. Потому что тогда сам оказываешься замаранным.

– Не брат ты мне!

– М-да? Ну тогда стой. Вот как раз овражек подходящий, грохну тебя, раз уж не брат, хворостом забросаю да дальше пойду.

Вроде и готов был к смерти сержант, но сердце вдруг ухнуло вниз.

– Шучу, – безразлично добавил музыкант. – Но ты все равно стой. А лучше садись и отдыхай, пришли мы.

Опустился на корточки сержант, а потом и вовсе по стволу березы сполз и уселся на землю. Потряхивало его, и непонятно отчего – то ли от испуга, то ли от усталости да сотрясения мозга. И подташнивать начало.

Бездумно он наблюдал, как музыкант ловко и привычно орудует лопаткой, словно и не музыкант вовсе, а заправский разведчик. А музыкант быстро подрубил крутой глинистый склон овражка, бесцеремонно вытащил из укладки на спине сержанта корявый топор, изъятый из кабины полуторки, вырубил несколько кольев, соорудил навес… тут и дождь закапал, мелкий, но неприятный.

Освободил музыкант сержанта от поклажи и под навес загнал. И сам там же устроился с охапкой хвороста. Скоро заплясали огоньки, разгорелся крохотный костерок.

Вот это другое дело! – удовлетворенно сказал музыкант. – И подсушимся, и переночуем в тепле – и комариков дым немножко разгонит. А то они злые на городских, местные комарики, загрызут.

– Не городской я, деревенский! – непримиримо буркнул сержант.

– Ты-то понятное дело. А я городской.

Сержант с сомнением покосился на навес. Городской он, как же. Ну, может, и городской. Только диверсант. Или вовсе шпион разведок пяти государств.

А музыкант прислонился спиной к глинистой стенке, глаза прикрыл, и стало заметно, что он тоже устал.

Ага, не железный, возрадовался мысленно сержант и продолжил упорно растягивать и ослаблять узлы на кистях рук. И вроде как стали поддаваться проклятые узлы.

– Какие вы все-таки сволочи, – вдруг вздохнул музыкант. – Ведь жил же мирно, никого не трогал. Детей музыке учил – и каких детей! Им цены нет! А получил мой ансамбль путевку в Артек – и готово, завистник донос накатал, и вы тут как тут. При детях арестовали, не постыдились. А они же… они же верили советской власти. А вы их веру в грязь втоптали. Мою судьбу поломали – за нее не обидно. Я-то что, ну, не смогу выступать на концертах, но музыку в любом сарае писать можно, а мне больше и не надо. А вот что у детей убили веру в справедливость – этого я вам никогда не прощу.

– Я мы в твоем прощении не нуждаемся, – огрызнулся сержант.

– Ваня, – настойчиво сказал музыкант. – Дурачок ты деревенский. Но умом-то тебя природа не обидела! Слушай и постарайся понять. Может случиться, ты в системе останешься, я тебе хорошую легенду обеспечил. Будешь врагов социалистического отечества изничтожать – то дело хорошее, правильное, много у нее врагов. Только ты с умом уничтожай, ладно? Запомни: чем грамотней человек, тем больше он недостатков у власти способен заметить, тем больше ею недоволен. Это нормально, Ваня, нельзя за это расстреливать, вы же так уничтожите самую лучшую часть населения, и кто останется? Запуганные, да тупые, да всякая гниль да мразь – а для них социализм не требуется, не примут они социализм, и пойдут все наши завоевания прахом!

– Интеллигенты – все сплошь контра! – убежденно сказал сержант. – Уж я знаю, нагляделся на допросах!

– Контра, – усмехнулся музыкант. – Но полезная. А кто за технологическими процессами на заводах проследит, если не они? Кто технические расчеты сделает? Кто хорошие спектакли поставит, гениальные песни напишет? Ты, что ли? Кто власти на ошибки укажет, если не они? Кто в том же Иностранном отделе работать будет? Ты? У тебя на роже написано, что ты из Пантелеевки, и сколько ни учи, и акцент, и привычки деревенские обязательно вылезут. Хороший зарубежный агент только из иностранца может получиться, такие дела. А вы весь Коминтерн к стенке поставили.

– Да потому что контры они!

– Ваня… ну пусть они контры. А перевербовать? А использовать их сеть в своих интересах? Да и не контрики они в основном, просто умные люди и имеют свой взгляд на пути развития социалистического государства. Да ты хотя бы себя вспомни. Каким ты был, когда в ЧК пришел, и какой сейчас? Подучился, опыта набрался, наверняка ведь стали появляться мысли, что и там непорядок, и тут неправильно? И знакомствами ты оброс в ВЧК, связями. А пойдет ваше руководство под нож, кто ты тогда со своими связями будешь? Будешь ты предатель и шпион сигуранцы вместе с приятелями и своим руководством, гарантирую.

– Чего? – не понял сержант незнакомое слово.

– Зря я это все говорю, – вздохнул музыкант. – Не слышишь и понимать не хочешь. Ладно, тогда о тебе поговорим и твоей группе. Лейтенанта я на тот свет отправил, ему там самое место, и не спорь. Садист он, в мучительстве наслаждение получает, таким не место на земле.

– Как – на тот свет? Чем? Голыми руками, что ли? – не поверил сержант.

– Карандашом, Ваня, обыкновенным заточенным карандашом. Который перед вашим капитаном лежал. А капитан твой жив, но это пока что. Большую ошибку он совершил, когда на меня руку поднял.

– Сам виноват, – буркнул сержант. – Зачем запугивал?

– Специально, – улыбнулся музыкант. – Чтобы он испугался и на допрос меня повел, чтоб получше разобраться в угрозе. Если б в камеру отправил, как изначально планировал, оттуда было б сложней выбраться. Но ты не отвлекай меня, слушай, это и тебя касается. Леонид Галан – он профессионал, начинал службу еще в царской охранке. Очень умело в революционное подполье внедрялся, талантливо. Мало кто о его прошлом осведомлен, по виду он настоящий большевик с дореволюционным стажем. Но я знаю. И ты теперь знаешь. Подумай, что он с тобой сделает, чтоб тайну свою сохранить.

– Вранье, – твердо сказал сержант.

– Как хочешь. Что не вранье, на своей шкуре убедишься. Дальше: ты Ваня, под серьезное служебное расследование вернешься. И позиция у тебя очень незавидная. Ведь что увидят следователи? Что ты меня догнал и вместе со мной сбежал. Вот если б ты трупом был, тогда другое дело, тогда ты герой. А к живому сразу вопрос, почему не скрутил меня, не задержал. Ты вон какой здоровый, спортсмен, наверно. А я тощий. Не поверят, что я тебя победил в рукопашной. Ты же целый, ножом не порезанный, голова не разбита.

– Ага, а челюсть? – проворчал сержант. – Чем-то стукнул, до сих пор болит.

– Ногой, Ваня, ногой. Я музыкант, руки свои берегу, мне кулаками нельзя бить. А ногами я на балалайке не играю, ими самый раз по челюсти лупить. Но ты дальше слушай. Вот следы нашей ночевки найдут, что подумают? Подумают, что добровольно со мной пошел. Крови нет, следов волочения тоже. Значит, сам ты со мной шел, не заставлял я тебя. Еще и вещи наши тащил – значит, напарник мой по шпионским делам. И оружие при тебе останется, и документы, и никак ты это не объяснишь требовательным товарищам. Тут тебе, Ваня, и конец. Точно на моем месте окажешься, хорошо прочувствуешь, каково это. Месть это, но не за свою судьбу поломанную, а за детей, понял?

– И зачем ты мне все это объясняешь? – враз охрипшим голосом спросил сержант.

– А затем, брат, чтоб ты осознал: надеяться тебе в твоем положении остается только на умного, честного и справедливого следователя. Который тебя выслушает и постарается понять, а не признания выбивать да к расстрельной стенке тащить. Только на него, нет у тебя другого варианта спасти жизнь. Ваня… если случится чудо и останешься в системе, постарайся стать таким следователем. Дай надежду на справедливое разбирательство тысячам арестованных, нет у них другого способа спастись, кроме как повстречать в допросном кабинете хорошего человека. То есть тебя.

– Ну и зачем ты мне это говоришь? – тупо повторил сержант.

– А не знаю, – вздохнул музыкант. – По привычке, наверно. Я, брат, педагог и работу свою стараюсь выполнять честно. Вот, даже тебя пытаюсь направить на путь истинный.

– Контра ты, а не педагог, – сплюнул сержант.

– Ну, одно другому не мешает.

Музыкант отвернулся, подтянул к себе чемодан, открыл и стал перебирать вещи. На землю небрежно легли документы сержанта и его револьвер.

– Только зря таскаю лишнюю тяжесть, – проворчал музыкант. – Дальше сам потащишь. И вообще – что-то пить хочется. Пойду к ручью, ополоснусь, напьюсь, одежду почищу, чемодан вот еще от грязи ототру. Не скучай тут без меня.

И музыкант ловко выскользнул из-под навеса под моросящий дождь.

Сержант завороженно смотрел на револьвер. Шанс, это его шанс! Он яростно рванул руки, начал выкручивать кисти из ослабленных узлов. Содрал кожу, но высвободил одну руку! Дрожащими от нетерпения пальцами развязал узлы, сбросил опостылевшую веревку, схватил револьвер, торопливо проверил обойму – заряжен! То ли от усталости, то ли по беспечности допустил контрик ошибку и теперь ответит за все!

Сержант быстро смел свои документы с земли, сунул в карман, вжался в уголок ниши и приготовился к встрече. Успокоил дыхание, посмотрел на оружие – ствол не дрожал. Потянулись минуты ожидания. Сержант напряженно прислушивался, пытался уловить шаги музыканта. Ну не может же он из оврага подняться абсолютно бесшумно, не дух же он! Но время шло, а музыкант не появлялся. Тогда сержант решился и рывком выкатился из-под навеса. Вскочил, огляделся – никого. Настороженно спустился вниз к ручейку – никого. Только дождь чуть слышно по листве шумит. Выметнулся сержант наверх, крутнулся туда и сюда – никого. Был музыкант и словно растворился в вечернем лесу.

Сержант вернулся к навесу, оглядел оставленные вещи. Лопата. Топор. Помятое ведро. Тонкая веревка. И ни следа от музыканта. Все как обсказывал проклятый контрик: будто сам Ваня с контриком сбежал, в лес его проводил, отпустил, а себе удобный ночлег приготовил. Именно такую картину розыскники и увидят. А веревка… и что? Вещи сержант ею увязывал. Или вообще водителя душил – куда-то же он делся?

Сержанту вдруг захотелось сесть на землю и завыть. Еле удержался на остатках пролетарской гордости. Что делать-то, что делать⁈ Сбежать вслед за музыкантом? Так ведь поймают. Музыканта, может, и не поймают, а Ваню точно загребут. ВЧК – организация могучая, по всей стране щупальца раскинула, не скрыться.

Сержант присел к потухшему костерку и криво усмехнулся. Музыкант. Да какой он к черту музыкант? Коллега он, можно на том хоть большевистскую клятву дать. Хищная рыбина, профессионал, вынырнул на миг из тайны и обратно в ее глубины ушел. Имеются в ВЧК-ОГПУ, теперь это понятно, особо секретные отделы со специально подготовленными людьми, на одного из которых и не повезло оперативной группе нарваться. И как теперь объяснять произошедшее? Ведь не поверят же! Сержант сам такому бреду не поверил бы.

Сержант вдруг озлобился на капитана. Ну что тому стоило просто соблюдать социалистическую законность, что⁈ Ну, есть донос, и что? Хватать-то зачем? Можно же было спокойно разобраться! Вызвать независимого специалиста по музыке, чтоб дал профессиональную оценку творчеству этого Леона Кима, или опросить его коллег, с родителями детей побеседовать – да самим хотя бы подумать, в конце концов! Что такого вредительского может скрываться в испанских революционных песнях? Но – это ж работать надо! Куда проще – посадить на допросный стул, врезать по почкам, сам и сознается и любой протокол подпишет! Вот и посадили, и врезали. А сделали б все, как по закону положено, и поехал бы себе музыкант дальше концерты с детьми давать, людей радовать, а опергруппа спокойно занялась бы своим делом о вредительстве на станкостроительном заводе, врагов социалистического отечества разоблачала бы и к ногтю брала!

Повздыхал сержант. Потом всхлипнул от избытка чувств и от жалости к себе. Потом решительно выбрался из-под навеса. Он, сержант Быков – сотрудник ВЧК, здесь его страна, и никуда бежать не надо. Надо вместе со страной пройти тот путь, который ему предназначен судьбой, нет других у коммуниста Быкова вариантов. Расстреляют – значит, заслужил. А нет – еще послужит социалистическому отечеству.

В управление он вернулся ближе к полудню. Пока дошел до машины, пока убедился, что в баке еще остался бензин, пока кое-как вывернул обратно на дорогу… и все это по темноте, по незнакомой местности. Но справился сержант. Подогнал полуторку прямо к управлению и решительно прошел внутрь. Открыл дверь в знакомый кабинет. Тут его и прихватили. Двое руки зажали, загнули, третий быстро освободил кобуру от оружия и карманы охлопал.

Усадили сержанта на допросный стул. Поднял он голову. Капитан Галан глянул на него холодно и равнодушно.

– Ну, рассказывай, сержант, как в сговор с врагом вступил, как убил лейтенанта Коляду, как помог сбежать вражине. Все рассказывай.

Оценил тогда сержант всю изысканность мести музыканта. Усмехнулся молча. И вместе со страной пошел по пути, предназначенному ему судьбой.

Глава 13

Димка

Тихий шум мотора известил Галину Панченко, что кто-то прибыл к бывшему дому купца Левина, ныне Дому советских специалистов. Это могли послать и за ней. У заведующей Домом интернациональной дружбы, что в городке американских инженеров, много забот, и для пользы дела стоило бы жить там же, в городке, но супруг отказался со своей обычной нетерпимостью к чужому мнению. Отказался сам и строго-настрого запретил ей.

– Галка! – сказал он ей проникновенно. – Я для чего тебя учил? Ну думай же, чего творишь! Проживание в городке рядом с иностранными специалистами – достаточное основание для обвинения в шпионаже! Держись от своих подопечных как можно дальше! Да, они милые, культурные и образованные мужчины. Но у тебя всего одна жизнь. Понятно?

И, как всегда после спора с мужем, ей сразу все стало понятно. Жить рядом с американцами действительно было чревато, а то, что ее супруг жутко ревнив, она и без того знала. И в целом его позицию одобряла. Ее, красавицу-хохлушку, суета возбужденных мужчин порядком утомляла и иногда откровенно раздражала. Ведь знают, что у нее двое детей, все знают! И все равно лезут! Хоть руки этим янки за спиной связывай.

Но приехали не за ней. На этот раз прибыл сам супруг, ведущий инженер-проектировщик Комбината, флагмана советской нарождающейся индустрии. Дмитрий Иванович Ким собственной персоной. Горячо любимый, обожаемый муж. Возвращающийся домой далеко не каждой ночью. Проклятая стройка отнимала его от семьи надежней любовниц. И ведь даже скандала не закатить. Партия приказала, и точка! А что бывает, когда приказы партии не исполняются, она на строительстве уже нагляделась.

Дмитрий молча бросил на столик толстый портфель с чертежами, разулся, легко поцеловал жену на ходу, прошел к высокому окну в полтора света и там замер в молчаливой отрешенности. Она с тревогой уставилась на его резко очерченный, исхудавший профиль. Как же ему достается на этой стройке! Смертельно тяжело, смертельно трудно и смертельно опасно. И не бросить, не отказаться – приказ партии! Опять там произошло что-то жуткое. Прорвало плотину, возведенную в нарушение всех норм зимой, в сорокаградусные морозы? Рухнули опоры временного транспортера? Произошло очередное крушение на комбинатской железной дороге? И во всем, конечно, виноват проектировщик?

Она прекрасно знала эту его манеру – в моменты выбора замирать неподвижно у окна и просчитывать варианты, ведущие пусть не к победе, но хотя бы подальше от поражения, а то и смерти. Костры революции взметнулись до небес и теперь сжигали своих создателей.

Вот так же он стоял когда-то, не решаясь признаться ей в любви. Дурачок. Такой умный, такой внимательный, такой гений, и умудрился не заметить, что бедная студенточка влюблена в него без памяти с самой первой встречи. Дурачок, гениальный дурачок. Как она старалась привлечь его внимание! И училась лучше всех на курсе, и бегала на все соревнования, где выступал ее любимый преподаватель, бешено хлопала в ладошки, когда он победно рвал финишную ленточку. Записалась следом за ним в боевую комсомольскую дружину! Согласилась, дура влюбленная, на смертельно опасную роль «приманки»! Дважды чуть не погибла в рейдах, спаслась только благодаря кошачьей изворотливости да оглушительному визгу! Шефствовала вместе с Дмитрием Ивановичем над пионерской дружиной Замоскворечья, учила боевитых девчонок хитрым приемам рукопашного боя, а прежде им сама научилась! Влюбленными глазами смотрела! И все без толку.

Да и как бы он ее заметил, если в него были влюблены все студентки поголовно? Сквозь такую толпу не пробиться! Еще бы – самый молодой, самый талантливый преподаватель Технического университета, гений! Спортсмен, ученый, комсомольский вожак и просто сумасшедше красивый парень! Еще и со своей московской квартирой и очень обеспеченной жизнью, м-да.

Она тогда все же сумела собраться, вспомнила, что будущий инженер и обязана уметь пользоваться мозгами, и хорошенько подумала. После чего решила, что короче прямого пути ей дороги не найти, и надо признаваться самой, коли мужчина слепой дурак. Подкараулила Дмитрия Ивановича одного в вечерней аудитории, что само по себе оказалось очень непросто. Вошла – и замерла в нерешительности. И он тогда вот так же стоял у окна, отрешенный и холодный. А потом повернулся и сказал:

– Галка, ну ты чего от меня бегаешь? Или не видишь, что я в тебя влюбился без памяти?

Что потом было… Вскипела горячая украинская кровь, в общем. И сразу бац – и ребенок. И следом бац – и еще один. Лишь тогда кое-как опомнились.

А в другой раз он вот так стоял, когда затрещала по швам семейная жизнь. Подружки дико завидовали ее удаче, а не знали, что любимый мужчина в быту – нетерпимый спорщик. На любое высказанное мнение тут же кидается в жесткий спор и, естественно, побеждает, с его-то эрудицией и умом. А пробуешь отмолчаться – злится и уже из-за этого давит. Она и так пробовала смягчить, и этак, и все бесполезно. Всегда неправа, всегда виновата и дура. А у нее вообще-то собственная гордость. И кровь – огонь пополам с динамитом. И поползли трещинки по семейной идиллии, а в те трещинки и холодность, и отчужденность. А потом кончилось терпение у горячей Галки Панченко, да как полетели искры! Совсем она собралась сгрести детей в охапку да уйти куда глаза глядят, до того жизнь семейная обернулась каторгой. И быть бы беде, но вовремя приехала одна очень загадочная женщина.

Дмитрий Иванович ее даже не представил, вот до чего докатились их отношения. Просто одним воскресным утром за столом обнаружилась худая особа. Худая, но красивая, тут не поспоришь. Посидела за завтраком, посмотрела, как Дмитрий Иванович обращается с юной супругой, поулыбалась отстраненно и иронично. А после завтрака нагло уединилась с ним в кабинете.

Взорвалось все внутри Галки от жгучей ревности. Прямо при ней амуры с другой крутит! И сделала она то, за что потом было мучительно стыдно – полезла под дверь подслушивать, как какая-то баба деревенская.

А в кабинете меж тем произошел очень короткий разговор.

– Димка, ты сдурел? – раздался холодный голос женщины. – Ты чего над влюбленной девочкой измываешься, умом своим бахвалишься?

– Да я…

– Дима, по роже дать?

Ответ сурового и властного супруга Галку тогда просто поразил.

– Дай, – пробормотал он очень виноватым голосом.

И сразу прозвенела такая оглушительная затрещина, что Галка, не помня себя, ворвалась в кабинет спасать любимого мужчину. Кинулась на незнакомку с выставленными вперед ногтями, все приемы враз позабыла. Одно желание в голове: выцарапать наглые гляделки! Ну и, естественно, промахнулась. Выяснилось, что те приемы женщина получше нее знает и никогда о них не забывает. Отстранилась незнакомка, легонько повела ладошкой по подбородку, и полетела Галка вольной птичкой по кабинету – прямо в руки супругу. А он поймал ее, стиснул в объятьях и рассмеялся, как сумасшедший:

– Галка, ну ты даешь! С когтями на целого майора госбезопасности!

А потом вдруг опустился перед бешеной супругой на колени, обнял и повинился:

– Прости меня, дурака заумного!

Поднял голову, уставился на нее жалобно, как побитый щенок. А у самого щека даже не багровая – синевой отливает. Ну и растаяло женское сердце, конечно, все забыла и простила влюбленная дурочка. А Дмитрий Иванович вскочил как ни в чем не бывало, колени отряхнул и весело сообщил:

– Знакомься, Галка! Любовь Ивановна Ким, или просто Любка. Моя любимая строгая сестренка. Только что из командировки и сразу в гости, с детьми поздравить, посмотреть, как мы тут дружно живем… Ну а что она майор госбезопасности, ты и так знаешь и уже забыла. Ведь забыла, да?

Только тогда и узнала Галя Панченко, что муж ее хоть и детдомовский, а не одинок. Пятеро их, Кимов, и все один необычнее другого. Умница Дмитрий Иванович на их фоне как-то обычным середнячком вдруг оказался.

Сестра мужа вечером и объяснила ей кое-что.

– Димка – спорщик от природы, – сказала она, задумчиво потягивая тонкую сигаретку. – Ты его всерьез не принимай.

Галка тогда поразилась. Как – не принимать всерьез? Он же… доктор наук, гениальный математик! Глыбища! Она же перед ним никто!

– А ты разделяй, – хладнокровно посоветовала женщина. – Математик и глыбища – это на работе. А дома он упрямый и занудный спорщик, а ты хозяйка и мать. Я уеду скоро, он не удержится, снова начнет давить. А ты его по башке.

– Как по башке⁈

– А полотенцем. Как противного вредного мальчишку. Главное – не принимать его споры всерьез. Он, Димка, хороший, только останавливаться не может. Ты же с пионерами работала. С противными мальчишками неужели не наловчилась управляться?

Кивнула невольно Галка. С мальчишками она и вправду умела управляться. Представила, как отвешивает доктору наук полотенцем по шее, а потом строгим голосом отправляет мыть руки, и ужаснулась. А потом решила: так ему и надо! Крепче любить будет.

Любка действительно уехала на следующий день, но до того позвонила куда-то, приехал смуглый застенчивый паренек, назвался Леоном Кимом, и они втроем замечательно просидели всю ночь за разговорами, Галка отвлекалась, только чтоб детей покормить и спать уложить, так было интересно. Много чего секретного и удивительного услышала она в ту ночь, но поразили ее больше всего две темы. Одна – когда заспорили о школьной литературе. Очень сложная задача перед советской властью встала – на книгах каких писателей учить детей? И скромный тихий Леон вдруг сказал с непоколебимой убежденностью:

– Не в книгах сложность, не в писателях. Учить по любым книгам можно. Вся сложность – в преподавателях. Талантливых педагогов мало, и тех давят, а государство и не смотрит, важными делами занято. Талантливый педагог по любой книге научит, а бесталанный и гениальную книгу испортит.

Дмитрий Иванович тут же по своей привычке в спор кинулся, но Леон явно знал его манеру, потому что перебил коротко и неожиданно властно:

– «Мать» Горького. О чем книга?

– О революционной борьбе рабочего класса против буржуев, против царизма, – осторожно сказал Дмитрий Иванович, как будто опасался подвоха. – О стремлении рабочих к новой, светлой жизни. Так в школе нас учили.

– Вот именно, в школе. А ничего, что рабочий класс, если книге верить, не знал и ничего не хотел знать о революционной борьбе, и светлую жизнь никак себе не представлял? Об этом, между прочим, прямо на первых страницах очень ясно написано, а преподаватели почему-то не видят. И по-хорошему, если верить Алексею Максимовичу, рабочему классу надо бы со своей мерзкой пьяной манерой жить сначала разобраться. Ну, мы же помним Болотный конец? Сильно там к светлой жизни стремились? И вот есть у школы книга, прекрасная книга о гнусной рабочей жизни – а преподавателей, которые могут с этой книгой работать, нет. О революционной борьбе, и точка. А на то, что главный герой в книге – одиночка среди рабочих, исключение из правил, преподаватели не обращают внимания. Им сказали – о революционной борьбе. Они повторили. И сколько будет стоять советская власть, так эта книга и будет считаться «о революционной борьбе». И даже когда Советский Союз рухнет, выбросят книгу на свалку, и все равно будут считать, что она – о революционной борьбе рабочего класса.