Текст книги "Костры СССР (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Левка

Сержант государственной безопасности Иван Быков внутренне поморщился. Спортсмен-гиревик, он не употреблял спиртное сам и терпеть не мог коллег с перегаром. Однако терпеть приходилось, потому что от непосредственного начальства несло каждое утро таким выхлопом, что мухи на лету дохли.

– Явился? – неприветливо глянул на него капитан Галан. – Как всегда, бодрый, чисто выбритый и подтянутый? Садись, не отсвечивай, смотреть тошно…

Капитану Галану с утра тошно было смотреть на весь мир, но что поделать – служба.

Сержант Быков переглянулся с лейтенантом Колядой, третьим в их оперативной группе, но тот лишь пожал плечами.

– Не стреляйте глазами, я все вижу! – проворчал капитан. – Шифровка пришла. Из Москвы.

Оперативники резко подтянулись. Шифровки из Москвы чаще всего означали неприятности. И иногда – для самих оперативников. Времена беспокойные, предвоенные, шпионы так и кишат, и предать может любой.

– Надо взять одного чижика, – лениво пояснил капитан. – Так себе, обычный местный деятель, Домом культуры железнодорожников заведует, что ли. Работы на полчаса. Но! Взять его поручено нам, особой оперативной группе московского отдела ВЧК-ОГПУ. Вроде как мы все равно здесь, заодно и его прихватим. Это логично, тем не менее… настораживает. Вопросики?

– Что на него? – деловито спросил лейтенант.

– Он еще не рассказал, – хмыкнул капитан. – А из общеизвестного…

Он достал из стола серую папку, полистал.

– Леон Ким. Хм, отчества почему-то нет… Заведующий Домом культуры… не, не железнодорожников, вагоноремонтного завода. Не местного, с Молдавии. Член союза композиторов, о как, поняли, да, откуда московские ниточки тянутся? Детский музыкальный коллектив, ага… под его руководством награжден путевкой в Артек, откуда они отправились с концертами по нашей необъятной… Забавно, да? Гастроли! У детей! Интересно, и кто им организовал такое чудо? Так-так-так… ага, профсоюзы. Ну, эти могут. И даже обязаны. И здесь чисто.

– Если артист – буржуйская контра! – убежденно сказал лейтенант Коляда. – Все они с душком! Вон сколько их покрутили, и не кончаются!

– Все может быть, – задумчиво протянул капитан. – Но на первый взгляд – образцовый гражданин страны Советов, ни пятнышка на биографии. Талантливый композитор, поэт и детский педагог. Революционные песни пишет, осознали? Вот то-то же. Сразу и не понять, за что прихватить.

– Имя не наше, – заметил лейтенант. – И фамилия. Сотрудничество с иностранной разведкой?

– Не, детдомовский, – поморщился капитан. – Там после революции имена давали – без бутылки не поймешь. А Ким – это коммунистический интернационал молодежи. С этой стороны гражданин чист. И со всех остальных тоже.

– Но на чем-то же он прокололся? – раздраженно сказал лейтенант. – Если пришло распоряжение взять!

– Вот я и смотрю, – поморщился капитан. – Ищу несоответствия. И пока что не вижу. А прокололся он… пока что ни на чем. Информация на него пришла. Мол, очень странную музыку сочиняет. И исполняет. Западную. Буржуазную. Мы-то в музыкальных веяниях не очень, у нас своя специфика работы, но один бдительный товарищ, крепкий специалист в музыкальных вопросах, отметил и проинформировал. Да не нас проинформировал, паскуда, а комиссию партконтроля. Так что придется брать и серьезно спрашивать, чего он играет и откуда это взял. И не тянет ли это на разложение социалистического общества.

Капитан снова поморщился. Ему это дело явно не нравилось. Сержанту Быкову тоже. Информация… скажут тоже. Обыкновенный донос от завистливого коллеги. Сколько уже таких бумажек прошло через руки оперативной группы, не сосчитать. И в каждом доносе надо разобраться, установить истину. Может, человек вовсе не виновен. А пока разберешься – жизнь уже поломана, как и здоровье. Одна надежда – капитан. Заслуженный работник ВЧК-ОГПУ, двадцать пять лет на страже социалистического государства. Громадный опыт и волчья хватка. Уж капитан разберется.

– В целом – наша привычная, обыкновенная работа по контрреволюционным элементам, – подытожил капитан. – Вот только музыка… но брали мы и композиторов. Ладно, по коням. Этот деятель через час прибудет со своим коллективом на вокзал, там его и возьмем привычным порядком. Раньше встанем – раньше сядем, причем за стол с бутылочкой, а не куда вы подумали!

Сержант Быков снова внутренне поморщился. Работу свою он любил, считал, что воюет на первой линии, защищает завоевания революции от всякого непотребного люда, и глумливые алкогольные шуточки капитана резали слух и неприятно контрастировали со священными задачами органов госбезопасности. Но – начальство есть начальство, к тому же капитан Галан в работе отличался хваткой, крепким профессионализмом и нечеловеческой работоспособностью, и сержант гордился, что на стажировку попал именно к нему. Так что приходилось терпеть и считать, что пьянки капитана – последствие его сложной и опасной работы, где нервы на износ и сердце на разрыв.

Однако «по коням» получилось не сразу. На захват враждебного элемента абы какую машину не пошлешь, а разгонная «эмка», как только отъехала от управления, так и осела сразу на два колеса. Кто-то неизвестный с черными помыслами бросил перед управлением хитро изогнутые проволочки, вот на них колеса и пропоролись. Не всех, ох, не всех врагов социалистического государства еще истребили! Явных – тех вычистили под ноль, но много осталось тайных ненавистников!

И ладно бы одно колесо повредили, а то сразу два. А запаска – одна. Пока нашли, пока поменяли – время вышло. Примчались к вокзалу, злые, как черти, и уже без всяких надежд на удачный перехват клиента. Никуда он, конечно, от госбезопасности не денется, можно и в гостинице его принять, но гостиница – это двери, и иногда их приходилось ломать, что шумно, тяжело, неприятно и под ложечкой сосет от шанса получить пулю через филенку. А на вокзале иное дело. Подошел аккуратно сзади в толпе, прихватил под локоточки, и все дела.

Клиента все же успели перехватить на вокзале. Успели, но капитан Галан заметно поморщился. Почему успели-то? Да потому, что этот деятель устроил концерт прямо на привокзальной площади. И неплохой, надо признать, концерт, народ вокруг сцены стоял плотной толпой. И? Как брать-то? Не, можно, конечно, проломиться сквозь любую толпу, форма ОГПУ очень способствует повышенной проходимости, расступятся людишки, никуда не денутся, но сержант остро чувствовал, что неправильно это. Нельзя брать клиента на глазах множества свидетелей, с шумом, с криками. Вернее – можно, но нельзя, вот такая странная ситуация.

– Ждем, – процедил капитан. – Концерт послушаем. В последний раз человек выступает, можно сказать, прощальная гастроль.

И снова сержанта Быкова царапнул цинизм капитана. Дело в том, что Ваня Быков с детства и петь любил, и потанцевать умел с шиком и оттяжечкой, и происходящее на сцене его мгновенно очаровало и заворожило. А тут – «прощальная гастроль». Худой смуглый мужчина с сияющей трубой в руках не заслуживал такого пренебрежения, потому что был мастером с большой буквы. А уж дети его! Звонкие, чистые, как напряженный нерв! И все, как один, пионеры. Они – светлое будущее страны! Они – лучшие! Недаром их наградили путевкой во всесоюзную здравницу. Артек – это признание заслуг, публичное принятие в отряд строителей коммунизма!

Но исполнение – да, очень необычное. Что сержанта поразило больше всего – в ряду детей-музыкантов стояли пять барабанщиков. Не один, не два – пять! И барабанами своими они творили просто чудеса. Вот вроде бы знакомая песня, много раз слышанная в самом различном исполнении – «Бандьера росса». Песня правильная, революционная, настоящая рабоче-крестьянская! Но сколько ее слышал сержант, она всегда звучала бравурно, празднично, с уверенностью в победе. А тут как вступили глухим рокотом барабаны, аж мурашки по спине пробежали. А потом сводная группа девочек запела – без обычных улыбок, очень серьезно глядя на слушателей. И в их чистых голосах ясно, страшно вставала судьба тех, кто пел эту песню на баррикадах – они все погибли. И вдруг осознал сержант, что так ведь оно и было на самом деле. Те, кто первым поднялся в бой – тот первым и погиб. Первые революционеры на бой шли с ясным пониманием, что увидеть победу им не суждено. И песня эта – не радостный марш на самом деле, а горькая память о героях. И печальный финальный, мягкий голос волшебной трубы в руках руководителя – как клич лебединый в небесах…

Да, все же странную, очень необычную музыку исполняли дети. И как исполняли! Сержанта словно закружила и на крыльях унесла в небо мелодия, прихотливо украшенная многоголосием, звенящая чистыми детскими голосами, рельефная, акцентированная причудливыми восточными ритмами барабанов. И слова правильные, что-то про родину. Улетай на крыльях ветра ты в край родной, родная песня наша… да, как-то так. И душа сержанта чуть не улетела на родину вместе с песней.

Ну а заключительную песню детского концерта, ее страшную, нечеловеческую силу сержант запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Вроде и не встречавшаяся Ивану прежде, и не на русском, на испанском, но аж до костей пробирает, когда тихие детские голоса заявляют твердо: «Эль пуэбло унидо хамас сера венсидо»! Гражданская война в Испании – она же совсем недавно отгремела, тут даже перевод не требуется – не сдадимся и не отступим, только так можно понять!

Сержант настолько пропал в удивительной музыке, что очнулся, только когда лейтенант Коляда толкнул в бок и зло прошипел:

– Работаем!

Но зато когда сержант пришел в себя, действовать начал без раздумий, решительно и быстро. Вообще его роль в оперативной группе заключалась в моральном подавлении. Когда сверху угрожающе нависает кто-то с комплекцией Вани Быкова, у любого драчуна пропадает желание сопротивляться. Вот сержант и рванул вперед подавлять и пугать.

И – не получилось. Окружил руководителя детского ансамбля хоровод восторженных поклонников, девушек в большинстве, не враз растолкаешь – да и неудобно как-то толкать девушек, неправильно. И еще у сержанта появилось ничем не обоснованное, но твердое убеждение, что клиент их заметил. Заметил, понял, что чекисты по его душу явились, и какие-то выводы сделал. И вдруг передал футляр со своей волшебной трубой девочке-солистке. И сказал ей тихо и со значением:

– Маша, ты знаешь, что делать.

Сержант в это мгновение уже совсем рядом был и все прекрасно услышал. И лейтенант Коляда услышал и тут же дернулся за футляром. Но музыкант вдруг сказал негромко, но властно:

– Инструмент – государственная собственность.

И столько в его голосе прозвучало угрозы, что лейтенант замешкался, а потом и вовсе отступил. Государственная собственность… с ней не шутят! С ней, если неправильно себя поведешь, такие выводы могут последовать – расстрельная стенка избавлением покажется! Так что девочка с чистыми синими глазами кивнула и исчезла беспрепятственно, а лейтенант Коляда от злости на свой испуг тут же взял музыканта на болевой прием. Сержант Быков на специальных курсах этот прием тоже изучал. Хороший прием, болезненный и очень надежный. Против такого силача, как сержант, не очень эффективный, но хлюпика вроде музыканта им можно в бараний рог свернуть.

И – снова не получилось.

– Поаккуратней с рукой, – абсолютно спокойно предупредил музыкант. – Я ей работаю.

А когда лейтенант Коляда не внял, как-то хитро провернулся и выпрямился уже свободным. И что-то такое в его глазах увидел лейтенант, что попятился. Но тут уже сержант Быков не сплоховал, аккуратно зафиксировал музыканта сбоку и тихонько сообщил ему на ушко, чтоб окружающих не смущать:

– ВЧК-ОГПУ. Гражданин, вы задержаны. Пройдемте к машине.

Но куда там «не смущать». Как музыканту руки крутили, половина площади видела. И ансамбль его, дети с пионерскими галстуками, смотрели на происходящее широко распахнутыми и непонимающими глазами.

Впрочем, никто не вмешался, не попытался музыканта освободить. Так оно на задержаниях обычно и бывало, и даже красные командиры сдавали свои наградные револьверы и покорно топали к машине. Вот и музыкант пошел. Только дернулся еле заметно, когда лейтенант со злости саданул ему по почкам, но капитан недовольно поморщился, лейтенант сигнал считал правильно и отстал, побежал за дорожным чемоданом музыканта. Личные вещи задержанного – там много интересного может обнаружиться.

До местного управления ГПУ доехали спокойно. Железок под колеса больше никто не бросал, капитан молчал, ну а если молчит капитан, сержанту тем более не стоит рот раскрывать. Та что сержант тоже молчал, только поглядывал на задержанного и все более впадал в недоумение. Несмотря на свой статус стажера, поработать сначала в армии, а потом в органах госбезопасности сержант успел прилично и типы людей представлял, да и определял, неплохо – очень полезный вообще-то в работе навык. Но на музыканте застрял.

Вот насчет себя самого сержант, например, не обольщался. Он по сути кто? Да простой деревенский парень, которого силушкой бог не обидел. И картина мира у сержанта простая: погнали наши городских! Дрался он не то чтобы охотно, но погонять чужих никогда не упускал случая, ибо считал это правильным. Потому и в госбезопасность пошел – чтоб контру гонять!

И личность лейтенанта Коляды у сержанта не вызывала вопросов. Встречал он по жизни таких, очень часто встречал! Лейтенант – главарь хулиганской шайки и по духу, и по ухваткам, большой любитель поиздеваться, показать свою власть и силу, лейтенант сержанту полностью понятен.

И капитан Галан понятен. Умен и расчетлив капитан, и циничен до мозга костей. Драться и издеваться капитан не любит, безжалостно давит только тех, кто мешает его успеху. Наверняка сначала безошибочно пробился в партийные вожаки, оттуда дальше во власть, и в ВЧК-ОГПУ занял самое козырное место, всех растолкал. Работа против контры – это вам не борьба с бандитизмом, где и стреляют, и финку в бок норовят вогнать. Работа против контры – она чистая, интеллигентная. А почету несравненно больше.

Та что понятен капитан сержанту.

А вот задержанный – нет. Ясно, что музыкант к уголовному миру отношения не имеет, вон какая у него речь правильная. Да и – музыкант. Но и от контры разительно отличается. Не пытается требовать, угрожать, пугать громкими именами. Не кричит, что арест – чудовищная ошибка… Но он и не безвинный гражданин. Безвинные – те после ареста растерянные сидят, пришибленные, ничего не понимающие. А этот… якобы музыкант сидит себе спокойно, на подпирающего бок громилу-сержанта не обращает внимания, на капитана поглядывает с легким презрением… и этим презрением вроде бы смахивает на кого-нибудь из «бывших» – но только смахивает. Сержант видел его на сцене, видел, как он смотрит на своих детей из ансамбля – «бывшие» так на детей рабочих не смотрят. «Бывшие» – они себя от быдла очень четко отделяют и дистанции этой никогда не нарушают, они в возвышенности своей над толпой силу берут, гордость. А музыкант этот с детьми был заодно, во всем это на концерте чувствовалось.

И вдруг мелькнула у сержанта чудовищная мысль, что «музыкант» – вовсе и не музыкант, а кто-то из своих. Из ВЧК-ОГПУ. Или еще выше. Уж очень спокоен. Как будто в родную стихию попал. Вот только музыка… Такой талант красной книжицей госбезопасности не купишь, такой талант зарабатывается каждодневным трудом за инструментом. Ну и кто он тогда, этот… Леон Ким? Или прав, как всегда, капитан, заявив: «Поймаем – спросим»?

Еще больше утвердился сержант в своих подозрениях, когда прибыли к местному управлению ГПУ. Обычные граждане на управление смотрят как? Да со страхом, с опасением в основном. Иногда – с уважением. А этот задержанный смотрел привычно, как на свое место работы. Скользнул взглядом по паре дежурных машин, по часовому у входа, одобрительно кивнул крепким решеткам на окнах первого этажа.

Капитану его спокойствие не очень понравилось. Со спокойным клиентом работать тяжело. Спокойному клиенту надо серьезные обвинения предъявлять, да еще подкрепленные весомыми фактами, спокойного клиента «на арапа» не возьмешь. А это – долгая, кропотливая работа, которую никто не любит. Так что усмехнулся капитан и коротко приказал:

– В камеру его. Пусть подумает.

Сержант Быков исполнительно кивнул. В камеру – значит, в камеру. Ход понятный и эффективный. Сержант и сам такое решение принял бы. Посидит пару суток без еды, в темноте и тесноте, переполненный тревогой о своей судьбе – глядишь, спокойствия поубавится. И появится желание сотрудничать со следствием, чтоб поскорей закончился этот кошмар. Ну или хотя бы страх в душе поселится. С запуганными тоже легко работать.

И – не получилось в очередной раз. Музыкант скользнул отстраненным взглядом по лицу капитана – и вдруг тяжело усмехнулся:

– Леонид Галан, да? Какая встреча. Тебя, значит, не выгнали за пьянку? Так не за пьянку надо было выгонять, совсем за другое. Помнишь дело сына купчихи Хвостовой? Того, который тебя, гнида предательская, от охранки в своем доме прятал? Вижу, помнишь. И я помню. Вот за что тебя следовало выгнать. Не докопались тогда товарищи чекисты до истины. Но теперь докопаются, обещаю.

Сержант стоял совсем близко, потому и заметил, что капитан даже дышать перестал. Нет, он не испугался, капитану страх, по мнению сержанта, вообще неведом – капитан сейчас с бешеной скоростью анализировал ситуацию, вырабатывал наилучшую тактику поведения.

– Отставить! – в результате отрывисто скомандовал капитан. – В кабинет его.

Музыкант удовлетворенно кивнул, развернулся и пошел, как хозяин положения. И даже при сопровождающих лицах. Сержант Быков с одной стороны, лейтенант Коляда с другой. А капитан сзади пристроился. Сержант Быков случайно его взгляд перехватил, направленный в спину задержанному – и передернуло сержанта. После таких взглядов задержанные в ГПУ долго не живут. И вообще – не живут.

Глава 11

В кабинете, выделенном московской опергруппе, сержант усадил задержанного на допросный стул. Хороший стул, крепкий – и к полу привинчен. И стол тоже. Так что, появись у какого задержанного отчаянная мысль стулом работника ВЧК-ОГПУ садануть или столом грудину проломить – не выйдет. Как искренне считал сержант, вошедшему в кабинет и севшему на допросный стул одна оставалась дорога. И вела она вовсе не в светлое будущее.

Капитан кивнул сержанту, чтоб оставался за спиной задержанного, давил своим близким присутствием. А лейтенант Коляда по собственной инициативе там же пристроился. Любил лейтенант это дело – давить.

Начал капитан допрос мягко, как-то интеллигентно даже. Полистал серую папочку, пошуршал листами протокола, поинтересовался именем-отчеством.

– Без отчества, – коротко ответил музыкант.

Капитан заинтересованно склонил голову:

– Скрываете? Есть что скрывать?

Сержант задержанному даже посочувствовал. Цепок капитан в работе, цепок и беспощаден. Всего пара слов, и вот уже первое обвинение готово. И попробуй теперь оправдайся. Что ни скажи, а обвинение в протоколе останется.

– Свое не помню, от детдомовского отказался. Цену себе своими успехами зарабатываю, не рабоче-крестьянским происхождением, Леонид Никонианович.

Дернулся капитан. Еле заметно, но дернулся. Как будто пробила его броню мощная винтовочная пуля. А с чего дернулся, сержанту непонятно. Николаевич он, не Никонианович. Кому положено, те знают, и наверняка проверили каждую строчку автобиографии. Непонятных товарищей в отделе по борьбе с контрреволюцией быть не должно, их и нету – самого сержанта тоже проверяли досконально, не кулак ли или сын кулака. Но пронесло, до двоюродных дядей не докопались. А как не иметь родни в кулаках, если полдеревни – родня? Хоть троюродный, да найдется. Но не докопались проверяющие до отдаленной родни, и спокоен сержант. А капитан вот дернулся. И сержант окончательно уверился, что имеет странный музыкант на его начальство папочку с компроматом. Только не поможет она. Попал на допросный стул – считай, что пропал, дальше дело по конвейеру пойдет. Никому музыкант тайн капитана Галана не выдаст, нет и не будет у него такой возможности. Отсюда и до конца его только сам Галан и будет слушать. Ну и опергруппа его, но сержант и лейтенант свои, крепко с капитаном повязаны.

Видимо, похожие мысли и у капитана появились, потому что просветлел капитан лицом и кивнул удовлетворенно:

– Так и запишем. От рабоче-крестьянского отчества отказался по идейным соображениям.

Всё, для музыканта это уже приговор. Но капитан только начал допрос и выпускать жертву не собирался.

– И репертуарчик у вас странный, – ласково сказал капитан. – Буржуазный. Разложением советских граждан занимаетесь, чуждые культурные ценности продвигаете?

– Музыка не может быть буржуазной, – спокойно сказал музыкант. – Это абстрактный вид искусства, в любом учебнике о том сказано. Но аналогии у людей вызывает различные, это верно. Только они не от музыканта зависят, а от культурного уровня слушателей. Вы вот буржуазные голоса услышали, а ваш сержант – лебединый клич в небесах.

– Но что создана ваша так называемая абстрактная музыка представителями буржуазии – не отрицаете?

– Это вы про ту, что на концерте слышали? – насмешливо хмыкнул музыкант. – Так ее Бородин написал, Александр Порфирьевич. Наш, русский гений. И даже в буржуинстве его не сумеете обвинить, Бородин до восьми лет крепостным числился, в жизни всего добился своим трудом и талантом. И музыка его будет звучать вечно. Про ВЧК-ОГПУ забудут когда-нибудь неблагодарные потомки, а песня невольниц по-прежнему будет летать на Землей.

– Возможно, – не стал спорить капитан. – Проверим вашего Бородина. А что скажете про латиноамериканские темы, а? Про вульгарные и очень откровенные песенки загнивающего Запада? Вы ведь их исполняли охотно! Подтверждаете?

– Ах вот откуда ноги растут, – спокойно произнес музыкант. – Донос. Капитан… я – член Союза композиторов. Руководитель детского музыкального ансамбля, только что вернувшегося из Артека. Моя совесть чиста. А вот твоя… Ты что творишь? Ты же меня защищать обязан от доносов. Это твоя работа, капитан. Враг советского народа – он не здесь, а на другом конце доноса сидит. Выяви его, накажи по всей строгости закона. Сделай это, капитан. Все тебе тогда прощу, обещаю.

Вроде и спокойно говорил музыкант, но такое, от чего у сержанта холодком пробрало между лопаток. Всё его деревенское воспитание вопило, что прав музыкант! Насмотрелся сержант гнид и клеветников и в своей деревне, и на службе, полностью с музыкантом согласен – давить надо доносчиков! В детстве – морды бить в кровь! А не поумнеют до взрослости – на Колыму их, лес валить!

Но капитан уже все решил. Одним взглядом подал сигнал лейтенанту, и тот набросился на музыканта со спины. Хотел любимый свой прием провести, разбить задержанному лицо об стол, но не вышло. Слегка сдвинулся музыкант, и сорвались руки у лейтенанта, не прошел толчок. Навалился он на худое тело, попробовал силой взять…

– Что же ты творишь, капитан, – прохрипел из-под лейтенанта задержанный. – Ты же профессионал, не то что твои костоломы. Ты же видишь, к чему все идет! Зачем уничтожаешь лучших? Придет лихое время – кто встанет на защиту страны Советов, кто? Всех сожжете на кострах революции!

– Помогай, чего стоишь? – прошипел сержанту лейтенант Коляда.

Сержант заторможенно кивнул, уставился на капитана. Если он подаст сигнал…

Лейтенант вдруг выругался и отпрыгнул, словно его головой по зубам приветили. Но, судя по тому, что за лицо схватился, так оно и было. Мало кто решался противостоять сотрудникам ВЧК-ОГПУ, вот и не был готов лейтенант получить, как говорили в деревне, сдачи.

– Вспомнишь мои слова, капитан, да поздно будет! – зловеще пообещал музыкант. – Когда встанешь с пистолетиком одним в руке батальонным комиссаром, а на тебя бойцы в панике побегут! И некому будет броситься под танки с гранатами, всех мечтателей революции к тому времени уничтожишь! А за то бегство и сам к расстрельной стенке встанешь! Твой дружок Лева Мехлис тебе приговор и подпишет! Обещаю!

Лейтенант снова кинулся на задержанного. Дальнейшее для сержанта спуталось в необъяснимый и страшный клубок событий. Вот мелькнула рука музыканта – и лейтенант замер в замахе, а потом и осел на задержанного. Должен был придавить своим немалым весом, но не придавил – потому что музыканта уже не было на стуле. По-змеиному ловко и стремительно он словно перетек под стол – и в следующее мгновение уже капитан нелепо взмахнул руками и съехал туда же, по пути крепко приложившись затылком об спинку стула. Выглядело так, словно капитана из-под стола за ноги дернули со страшной силой. Короткий хрип – и музыкант вывернулся из-под столешницы и выпрямился. И на сержанта даже не смотрит. Воспользовался моментом сержант, кинулся вперед, чтоб провести свой коронный захват, но музыкант не прочь дернулся, а наоборот – вперед подшагнул и слегка вбок. А потом словно лошадь сержанта лягнула. В челюсть. Сначала искры из глаз посыпались, а потом и темнота подступила…

Очнулся сержант госбезопасности Иван Быков быстро. Могучая шея смягчила страшный удар, да и челюсть у первого силача деревни оказалась на удивления крепкой. Лежа на полу, увидел он, как музыкант заканчивает переодеваться в капитанскую форму. Попробовал подняться и завалился обратно. Не удержали Ваню ватные ноги. Вот точно так же себя он чувствовал, когда в деревне лошадь лягнула. Но откуда бы в кабинете взяться лошади? А музыкант – музыкант ли⁈ – только глянул на него искоса. Достал из кобуры пистолет капитана, привычно проверил обойму, поморщился, шагнул к сержанту и забрал у него оружие, Иван только промычал возмущенно.

– Лежи, дурак, сотрясение у тебя, – насмешливо посоветовал музыкант, бросил запасные обоймы в свой чемодан, туда же запихнул свою гражданскую одежду и спокойно покинул кабинет. Сержант только и смог, что бессильно наблюдать.

Ну, полежал сержант, послушал. Была у него слабая надежда, что остановят музыканта на выходе, там же вооруженный дежурный сидит, и еще часовой у входа снаружи. Но не донеслось стрельбы. Значит, вражина ушел беспрепятственно. И такая злоба накатила на сержанта, что поднялся он кое-как на ноги и побежал – в коридор, по коридору, за поворот… глянул мельком на осевшего на своем стуле дежурного и выскочил наружу. А там часовой глазами хлопает, и музыкант спокойненько так уходит с площади в переулок.

– Почему пропустил⁈ – прохрипел сержант в бешенстве.

Получилось невнятно, знатно его приложил контрик, но часовой понял и забормотал виновато:

– Так он как вышел, как давай ругаться, что машину не прислали! А я же за машины не отвечаю…

Махнул рукой сержант и рванул следом за музыкантом. Добежал до края площади, чтоб только увидеть, как запрыгивает враг в кузов полуторки. Надо полагать, первую попавшуюся машину остановил, авторитетом формы воспользовался, тварь вражеская!

И такая ярость накатила на сержанта, что рванул он машине вослед. Понимал, что глупо это – соревноваться с техникой в скорости, но что еще делать-то⁈ Только бежать.

Вообще сержант Быков бегал плохо, задыхался под своим весом. Но то на длинных дистанциях, на кроссах. Иное дело – стометровка. На стометровке у Вани мало соперников. Ноги у него мощные, как у слона, силища во всем теле дурная, звериная. Рванул и догнал полуторку. Она как раз на перекрестке слегка притормозила, так сержант с разгону в кузов и запрыгнул. Успел еще увидеть, как приподнялся ему навстречу музыкант. И снова – темнота…

Очухался сержант – вокруг лес, птички поют, листва над головой. Голова болит, челюсть опухла. И руки за спиной связаны. Крепко его приложил враг, только непонятно чем. Попробовал шевельнуться и охнул.

– Живой? – раздался веселый голос музыканта. – Ну ты и здоров, брат. Я уж думал, всё, убил доблестного защитника завоеваний революции. А ты только недельку твердого не сможешь откусить, а потом хоть снова на ринг.

– Не брат ты мне! – промычал сержант ненавидяще и кое-как сел. Оказывается, со связанными руками даже сесть – непростая задача.

Музыкант выпрыгнул из кабины полуторки, уставился с интересом:

– Это почему еще не брат?

Хотел сержант гордо отмолчаться, но обида так и рвалась наружу, не стерпел.

– Потому что контра!

– Сержант, такие обвинения доказывать надо, – серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. – Прыгай вниз.

Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.

– Чего разлегся? – раздался над ним насмешливый голос. – Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!

– Никуда не пойду! – упрямо промычал сержант.

Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.

– Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу – ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.

– Убивай.

– А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.

– Не брат ты мне!

– Да почему⁈

Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина – откусить хлеба не получится.

– Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!

– Ну, в управлении я жизнь свою спасал, – усмехнулся музыкант. – Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?

– Да! – убежденно сказал сержант. – Даже если ошибочно арестовали – руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно – контра!

– Вот в этом вы и допустили огромную ошибку, романтики революции, – грустно сказал музыкант. – Вас убивают, а вы не защищаетесь. А вот если бы каждый из сотни тысяч оболганных и расстрелянных хотя бы по парочке садистов из ВЧК на тот свет прихватил – как думаешь, задумались бы в руководстве, что что-то не то делают? И ведь даже пример перед глазами имеется. Кронштадтский мятеж кровью умылся, но показал власти ошибочность ее политики. Расстрелянные у прорубей матросы своими жизнями страну тогда спасли, да мало кто это понимает… И вообще, оправдываться – плохой вариант. Вы же меня не слушали. Вы меня за пару суток искалечили бы, да еще без еды и сна подержали – у меня бы сил на побег не осталось. А так я здоров и на свободе.