Текст книги "Костры СССР (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Колька

Михаил Соломонович Розенбаум возвращался из Политуправления слегка озадаченным. Он не понимал происходящего. Нет, то, что выдернули с одной работы с переводом на другую – это не удивляло. В бурные тридцатые в первом рабоче-крестьянском государстве больше полугода на одном месте обычно и не задерживались. Шла чистка, великая чистка управленческого сословия. Наконец-то подросли, окрепли собственные советские кадры руководителей, и страна спешно избавлялась от ненадежного наследия прошлого, от всяческих попутчиков, двурушников, бывших, от эсеров и меньшевиков, от анархистов, от примазавшихся и прочей околореволюционной накипи. Как следствие – дефицит проверенных кадров страшнейший. То, что надежными товарищами спешно затыкали самые ответственные, горячие, внезапно освободившиеся места – это понятно. Непонятно другое: с чего это должность комиссара в обычном военном госпитале оказалась настолько важна, что сорвали с работы именно его, самого Мишку Розенбаума? Михаил Соломонович трезво оценивал свой уровень, и должность комиссара госпиталя выглядела, мягко говоря, мелковатой для него.

Понижение? Утрата доверия?

Михаил Соломонович так и этак обдумал страшные слова и пришел к выводу, что понижение – да, а с потерей доверия пока что неясно. Вроде как даже наоборот, привлекли самого надежного, самого профессионального специалиста для решения сложного вопроса. Только – в чем сложность⁈ Комиссар подмосковного военного госпиталя? Подумаешь, невидаль. Видывал товарищ Розенбаум и посерьезнее поручения, и прекрасно справлялся.

Он снова вспомнил озабоченное лицо Евдокимова, ответственного товарища из Политуправления. Именно в его команде Михаил Розенбаум прошел по всем ступеням партийной работы, нигде не оступился. Не мог товарищ Евдокимов бросить своего верного соратника. Тогда что? Непонятно. И объяснения какие-то невнятные. Мол, сгорел предыдущий комиссар госпиталя на работе. Требуется срочная замена. Это понятно, ответственные товарищи сгорают часто, но… масштабы не те!

Михаил Соломонович поморщился. Знал он предыдущего комиссара, лично знал. И как он сгорел, знал тоже. Некрасивая получилась история. Партийная работа – дело нервное, нагрузки запредельные, не всякий выдержит. Спасали нервную систему кто как умеет. Кто – женщинами, а кто водкой. Крепко выпивал товарищ Ухарев, всегда выпивал. Но с порученной работой тем не менее справлялся. И вот допился до белой горячки. Устроил в коридорах Политуправления безобразную сцену с криками, матами и стрельбой в потолок, еле удалось замять. Товарища Ухарева, понятное дело, отправили на лечение. И… и что? Не первый это срыв ответственного товарища, не последний, рядовое, можно сказать, событие. А меры приняты не рядовые.

Так и не пришел ни к какому выводу товарищ Розенбаум. Но обостренным партийным чутьем уловил – неладно дело! И решил на новом месте работы быть вдвойне осторожным, осмотрительным.

Ему было бы понятнее, если б знал товарищ Розенбаум – не первым он едет на смену комиссару заурядного военного госпиталя. И не вторым. На удивление быстро сгорали почему-то политработники в этом странном месте. Но не доверили товарищу Розенбауму тайны, и потому ехал он к новому месту работы в полной уверенности, что во всем разберется и со всеми проблемами справится.

К новому месту работы товарищ Розенбаум явился не один, а, как говорится, «в силах тяжких». Чтоб, значит, сразу определить свою позицию. Представлять нового комиссара прибыл специальный посланец из Военно-санитарного управления, а со стороны Политуправления обстановку на месте решил прозондировать сам товарищ Евдокимов.

И на душе Михаила Розенбаума сразу стало значительно спокойней. Не отказались от него товарищи, не лишили своего могучего покровительства!

Сам госпиталь Розенбауму на первый взгляд понравился. Расположен правильно, в чистеньком подмосковном лесочке, строения добротные, капитальные…

И военная охрана на пропускном пункте.

И колючая проволока поверху высокого забора скромно отсвечивает.

Товарищ Евдокимов, начинавший служение революции в рядах ЧОНа, на военных зыркнул настороженно. Товарища Розенбаума такая серьезная охрана тоже озадачила. Только представитель Военно-санитарного управления улыбнулся благосклонно – видимо, знал что-то о госпитале, подобную охрану объясняющее. Знал, но с партийными товарищами знаниями не поделился. Товарищ Розенбаум в памяти соответствующую зарубку тотчас поставил. Вот так, на мелочах, скрытые враги советской власти себя и проявляют.

Сверились со списочком военные и любезно ворота распахнули – проезжайте, товарищи! И сразу еще одна зарубочка в памяти у товарища Розенбаума – не проявляют военные должного рвения. Зачем-то со списочком стали сверяться. Как будто товарища Евдокимова в лицо не знают.

Вход в главный корпус Михаила Розенбаума не поразил, видали и побогаче. И встречающих что-то жидковато. Но в целом… в целом тоже понравилось. Чисто, аккуратно, деловито. Прошлись по главному корпусу, полюбовались на служебный кабинет комиссара госпиталя. Вручили ключи от сейфа товарищу Розенбауму. Мол, работай, товарищ, все секреты теперь в твоем распоряжении. После чего познакомили нового комиссара с ведущими врачами, поручкались взаимно – и уставились вопросительно. Мол, не тяни кота за хвост, здесь люди занятые, и работа ждет. А вот это уже товарищу Розенбауму страшно не понравилось! А где экскурсия по палатам и лабораториям, где живое общение с персоналом? Где организованные встречи с выздоравливающим комсоставом? Где хотя бы вводное совещание в кабинете начальника госпиталя? Не уважают здесь комиссара, что ли⁈

Тут начальник госпиталя словно спохватился и пригласил высокую делегацию к себе в кабинет. Кивнула делегация благосклонно, прошла в кабинет – и внутренне скривилась. Стол большой – а пустой. Ни угощения, ни выпивки за знакомство, ни пепельницы даже! А начальник госпиталя улыбается, скотина, и к боковой стеночке всех подталкивает. Мол, полюбуйтесь, что у меня тут есть!

Полюбовались. Висит на стене в скромной рамочке благодарственное письмо. И подпись внизу – Молотов. А рядом еще одна рамочка, и еще одно благодарственное письмо. Это уже от Маленкова. И дальше еще ряд писем в рамочках, но их уже не читали, первых двух хватило.

Побледнел представитель Военно-санитарного управления. Из чего следовало – не видел он раньше этих писем, не было их на стене. То есть – к встрече с высокой делегацией начальник госпиталя все же готовился. И отсутствие спиртного на столе с лихвой компенсировал тем, что на стене.

И товарищ Евдокимов как бы закаменел. Видимо, срочно менял в голове установки на общение с начальником госпиталя. А потом и вовсе попрощался со всеми и срочно убыл – дела не ждут. Следом за ним и представитель от Военно-санитарного управления испарился. И остался Михаил Розенбаум с начальником госпиталя один на один.

Лихим бойцом в свое время был Мишка Розенбаум, приходилось и в сабельных рубках с бандитами схватываться. Умел он смерти в лицо смотреть, не испугался и страшных писем, только улыбнулся дьявольски да гимнастерку свою под ремнем по привычке поправил. И сказал приятельски начальнику госпиталя:

– Ну что, показали друг дружке свою силу, пора и познакомиться? А скажи-ка, Николай Иванович, в вашем царстве кормят или как? А то у меня с утра крошки во рту не было.

Оценил жест начальник госпиталя, склонил голову уважительно.

Думал товарищ Розенбаум – тут им в кабинет медсестра сервированный столик и закатит. Обычно примерно так в серьезных организациях происходит. Медсестра, секретарша, помощница или повариха – главное, что всегда молодая и симпатичная. Но они просто прошли в небольшую столовую для медперсонала, и тарелки себе сами принесли, без симпатичной медсестры как-то обошлись. Не очень это понравилось товарищу Розенбауму, но недовольство свое он придержал, не ко времени оно.

– Позицию твою понимаю, – прямо сказал Михаил начальнику госпиталя после завершающего компота. – Частенько ее встречаю. Мешаем мы, комиссары, вам всем работать. Лезем своими неграмотными рылами в очень сложные вопросы. Так?

Думал товарищ Розенбаум – станет открещиваться от поклепа начальник госпиталя, руками и ногами от обвинений отпихиваться. Но тот только улыбнулся и кивнул, мол, именно так и есть.

– В этом и кроется причина разногласий между специалистами и политработниками, – проникновенно продолжил комиссар. – Если прямо здесь, сейчас, решим между нами этот вопрос – сработаемся, палок в колеса друг другу пихать не станем и жалобами вышестоящие органы заваливать не будем.

– Но вы действительно лезете в очень сложную работу со своими неграмотными распоряжениями.

– Вот тут ты неправ, и сильно неправ! – поднял палец товарищ Розенбаум.

Знал свои сильные стороны товарищ Розенбаум и умело ими пользовался. С юности считался он сильным оратором, блистал на митингах, умел виртуозно массы людей за собой увлекать одним пламенным словом. И с годами это умение не утратил, наоборот отшлифовал до совершенства. И сейчас четко, убедительно разъяснил недоверчивому начальнику госпиталя, что деятельность настоящего большевика-комиссара не может мешать работе специалистов, никак не может! Не выжил еще из ума товарищ Розенбаум, чтоб дозировки лекарств врачам указывать, не его это работа! Пусть врачи лечат, пусть хорошо лечат! А задача комиссара – следить, чтоб работа госпиталя служила интересам народа! Чтоб лечили в госпитале с равным вниманием хоть комбрига, хоть рядового бойца с обморожением! Чтоб бойцы, прибывшие на излечение, чувствовали, видели серьезную о себе заботу со стороны рабоче-крестьянского государства! Чтоб именитые профессора к низшему медперсоналу обращались с уважением, по-человечески! Чтоб, наконец, воровства, кумовства и прочих злоупотреблений не было ни в одном советском учреждении, тем более в таком важном, как военный госпиталь! И получается комиссар в таком разе не надсмотрщиком, а опытным лоцманом, проводником людей в светлое будущее, в коммунизм!

Яркую речь выдал товарищ Розенбаум, даже поварихи заслушались. И аплодисментами наградили. Товарищ Розенбаум их восторг отметил и оценил, как и то, что среди поварих парочка молодых и миловидных имеется. Не злоупотреблял спиртным товарищ Розенбаум, но работа же нервная, ответственная, как-то напряжение надо снимать, а красавиц вокруг много, а он мужчина из себя яркий, видный, и в глазах огоньки дьявольские веселые горят…

А вот начальник госпиталя речью не заслушался. Хмыкнул иронично и сказал, что, мол, если все так и будет, как изложил товарищ комиссар, так это просто счастье. Но потом уже серьезно добавил:

– Правильная у тебя позиция, Михаил Соломонович, согласен и поддерживаю полностью. Партийный контроль за работой начальства крайне нужен. Контроль – он вообще нужен, без него беда и произвол. А внимание к бедам простых людей нужно вдвойне, ведь именно для светлого будущего простых людей революцию делали, не для чего-то иного.

– Так что – мир и согласие, работаем вместе? – решительно протянул ему руку товарищ Розенбаум.

Протянутую руку начальник госпиталя пожал, твердо пожал, как рабочий-металлист или даже как цирковой борец, оценил его хватку товарищ комиссар, впечатлился.

– Работаем, товарищ комиссар, – обронил начальник госпиталя и поднялся. – Очень ваша большевистская работа требуется в наше непростое время. А то ведь буржуазные проявления так и лезут. Кое-кто из ответственных товарищей до того в новую элиту заигрался, что требует для себя отдельного обслуживания, симпатичных официанточек ему подавай. И своим высоким положением не брезгуют пользоваться вовсю, склоняют подчиненных женщин к сожительству, молодым и красивым в советских учреждениях буквально проходу не дают. Скоро кулаком в зубы подчиненным совать станут, как держиморды царские. С этим безобразием надо решительно кончать, и кончать безжалостно.

Сказал начальник госпиталя и ушел, а комиссара словно к стулу придавило. Как-то не думал он, что сказанное к нему самому применить можно. Он же, он же… на страже завоеваний революции стоит, на очень ответственной, нервной работе, понимать этот момент надо, учитывать! И… и как он узнал⁈

Посмотрел вслед начальнику госпиталя товарищ Розенбаум и твердо решил: это враг.

Открыл товарищ комиссар сейф в своем кабинете, достал документацию да принялся за работу. Хоть и пил страшно его предшественник, а работу свою туго знал – на каждого специалиста госпиталя отдельная папочка заведена. И на большинство рядового медицинского персонала – тоже.

Нашлась папочка и на начальника госпиталя. Вчитался товарищ комиссар в сухие строчки документов. Потом еще раз вчитался. И огорченно выругался. Короткая у товарища Кима Николая Ивановича оказалась биография, короткая и чистая. Беспризорник, детдомовец – самое что ни на есть пролетарское происхождение. Закончил Первую трудовую школу, потом медицинский институт. В институте – старательный студент и спортсмен. Но не комсомолец. Не счел себя достойным комсомола будущий доктор Ким. А ведь именно в комсомольской работе легко можно найти зацепки. Много в юном азарте говорят комсомольцы такого, что через десяток лет уже не приветствуется партией. А то и наказывается. Политика партии изменилась, а сказанные сгоряча слова в протоколах собраний остались. Вот было, к примеру, эсперантистское движение в России. Очень оно в молодой Советской России приветствовалось. Еще бы – интернационализм! И многие комсомольцы за то эсперанто глотки свои молодые рвали. А потом раз – и обратили внимание, что рядом с интернационализмом и пацифизм обретается, и зарубежные связи странного толка. И – закатилась звезда эсперанто, поставили к стенке идейных интернационалистов, не вписались они в боевую жизнь молодого рабоче-крестьянского государства. Не сочетается идея мировой революции с пацифизмом, такие вот дела. Так что вслед за идеологами эсперанто и молодые крикуны свои головы потеряли. Кто в переносном, а кто и в прямом смысле. А кто-то, например, в комсомольской юности за Троцкого кричал… Но не комсомолец доктор Ким, не кричал он ничего, только учился да на спортивных соревнованиях первые места брал. А как закончил учебу – пошел работать по профессии, и хорошо пошел, аж до начальника военного госпиталя. Но и в работе никак его вражеская сущность не проявилась. Госпиталь по проценту выздоровлений лучшим в Военно-санитарном управлении числится. И, как выяснилось, очень ответственные товарищи в нем свое здоровье поправляют, тут вообще не за что ухватить… Вот как так, а? Ведь явный же враг, а прищемить не за что!

Задумался глубоко товарищ Розенбаум, к своему громадному опыту памятью обратился. И составил для себя перечень задач. Первое – надо найти комсорга медицинского института, узнать, под каким именно предлогом от чести стать комсомольцем отказался гражданин Ким. Уж очень оно странно – лучший студент, спортсмен – и не комсомолец. Еще одно важное дело – собрать как можно больше сведений о гражданине Киме. С кем дружит, против кого дружит. Вдруг да затесались среди его знакомых специалисты еще царских времен? Да, он один из первых советских студентов, тут не придерешься, но кто-то же его учил⁈ Может такое быть, что бывший студент поддерживает связи со своими учителями? Несомненно да. А если кто из этих учителей успел погореть, то вот уже и ниточку к непогрешимому начальнику госпиталя можно протянуть…

Думал товарищ Розенбаум, планировал, а на самом деле ему начальника госпиталя было немножко жаль. Живет себе, работает, и хорошо работает – и знать не знает, что рвется к власти группа товарища Евдокимова, и в той группе свои люди в Военно-санитарном управлении должны посты занимать, никак не гражданин Ким, ни к какой из властных групп не принадлежащий. Не повезло бывшему студенту и спортсмену, сгорит на работе. И письма в рамочках не защитят. Письма в рамочках – вообще дело довольно опасное, такое же опасное, как наградное оружие. Не первый год госпиталь работает, наверняка много благодарственных писем от ответственных товарищей в нем накопилось – и не все из этих товарищей еще на коне. И становятся их письма не защитой, а черной меткой. Стоит вытащить такое письмо на свет, и загремит начальник госпиталя туда же, куда и автор благодарственного письма. А как иначе? Это ж уже организованная контрреволюционная группа получается!

Вот и еще один пунктик в свой план добавил товарищ комиссар – как-то организовать негласный обыск в кабинете начальника госпиталя.

Ну и обязательным пунктом – работа с личным составом. Вроде ничего тайного не знают рядовые сотрудники, не допущены они к тайнам. Однако вся работа – и тайная, и явная – именно их руками выполняется. И если организовать приемные дни да внимательно слушать простых людей – много интересного можно услышать…. Такие приемы, конечно, больше ВЧК-ОГПУ подходят – так ведь товарищ Розенбаум как раз оттуда. И связей с нужными товарищами не потерял. Серьезно настроен товарищ комиссар очистить вверенный ему военный госпиталь от чужеродных элементов, и начальник госпиталя в списке среди первых числится. Кричит классовое чутье комиссара – враг он! Слишком самостоятельный, слишком независимый. И начальство не уважает. На все у него собственное мнение, которое просто по умолчанию не может всегда совпадать с партийной линией. И главное – слишком умен товарищ Ким. А слишком умные – всегда враги. Новому советскому государству не слишком умные нужны, а верные. Вот как Михаил Соломонович Розенбаум, например.

Глава 17

17

И принялся со следующего утра товарищ комиссар за работу. Подкатил к пропускному пункту на машине, закрепленной за ним от Политуправления, бойцы охраны мгновенно перед ним ворота распахнули – значится уже в списочках машина, нет товарищу комиссару никаких препятствий. И потеплело сразу у комиссара на душе. Бывший военный, порядок и дисциплину он очень ценил и уважал.

Вот так, с теплом в груди, и пошел товарищ комиссар в свой первый обход по корпусам и палатам. Нагляделся за день столько болей и мучений, как будто снова на Деникинский фронт попал. Но – каждому солдату, каждому командиру нашел правильные слова поддержки. А кому не слова требовались, а помощь – поддержал делом. Потерялись документы у бойца, волокитят бюрократы? Так на то и поставлен комиссар, чтоб подобные вопросы решать быстро и безжалостно. Комиссар может мимо бюрократических служб напрямую к комиссару нужного учреждения обратиться, а уж он там кулаком по столу грохнет! Вмиг и документы найдутся, и копии к утраченным оформятся! Или вот другой вопрос: жалуются санитарки, что до пропускного пункта далеко им идти, отчего то на работу запоздают, то на служебный тепловоз после работы не успеют. А если с детьми, так вообще беда. И куда ни обращались, помощи нет. Потому что начальник госпиталя – он только в госпитале начальник. А охраной периметра почему-то занимается отдельная военная часть. И командир той части, если с начальником госпиталя не дружен, может на просьбы этого начальника внимания не обращать. И ничего командиру части не сделаешь, не будешь же из-за мелочей пропускного режима идти на прием к наркому. А комиссару намного проще вопрос решить. Один звонок комиссару военной части – а уж тот командиру мозги живо прочистит, есть для того у комиссара и полномочия, и сила. Быстро еще один пропускной пункт образуется, прямо возле платформы служебного тепловоза. Забегают солдатики, за день будочку поставят! А на следующий день и дорожку через парк расчистят да песочком посыплют в виде, так сказать, шефской помощи…

И таких вопросов десятки решил за день комиссар. И это не считая того, что и политучебу в палатах организовал, и собрание коммунистов, находящихся на излечении, провел. Великого ума, надо признать, был человек, придумавший институт комиссаров! В плановом, централизованном хозяйстве рабоче-крестьянского государства без вот такой неформальной каждодневной работы комиссаров невозможно многие вопросы решить. Не способен никакой план учесть все ежедневные случайности и накладки, а комиссар способен. В результате уматывается к концу рабочего дня вусмерть. Да и какой у комиссара рабочий день? Скорее, рабочие сутки. Пылают костры революции, жарко горят, только успевай дрова подкидывать – да уворачиваться от обжигающих языков пламени, чтоб самому не сгореть.

Вот и товарищ Розенбаум к вечеру умотался так, что один гул тяжелый в голове да желание упасть и не вставать. Но – помнит о своей сверхзадаче посланец партии, держится. Снова идет в обход по корпусам и палатам, не вмешивается на этот раз в разговоры, только случает внимательно и пытается понять происходящее. И особым отделом мозга настраивается на одно слово – Ким. Как только произнесет кто фамилию начальника госпиталя, в слух обращается комиссар, ни одного слова не упустит.

Много он узнал о начальнике госпиталя всего за один день. Прямо говоря, боготворят начальника госпиталя врачи. Кто завидует черной завистью, кто тайно исходит ядовитой ненавистью, кто уважением сияет – но боготворят все. Потому что Николай Иванович умеет делать невозможное. Именно так, не больше и не меньше. Вытаскивает безнадежных больных. Вроде должен умереть человек, уже умирает, но попадает в руки Николая Ивановича, и остается ни с чем безносая. Причем даже ведь и не режет. Имеются прекрасные хирурги в госпитале, великолепно со своей работой справляются. Николай Иванович – он по другой части. Как понял товарищ Розенбаум, часто бьются головой военные. В военных конфликтах – это само собой разумеется. Но и в обычной службе происшествий хватает. От близких разрывов, от ударов прикладами – но чаще всего от падений с лошади теряют военные сознание и не всегда его обратно возвращают. Много кавалерийских частей в РККА, часто падают конники на учениях да тренировках… и получают в результате тяжелейшие контузии, с которыми никто не знает, что делать. Не лечатся контузии, такие вот дела. Самого товарища Гайдара не могут врачи вытащить, страдает великий детский писатель от страшных головных болей, руки себе в припадках режет, чтоб перенаправить нескончаемую боль в другое место, водкой себя глушит… А попал товарищ Гайдар в руки Николая Ивановича и ожил. По крайней мере, так в госпитале говорят. Румянец на щеки вернулся, даже обратно в армию просится, не видит своей жизни вне борьбы за рабоче-крестьянское дело. В армию товарища Гайдара, понятное дело, не вернули. Безрассудные да неопытные шестнадцатилетние командиры полков только в Гражданской были возможны ввиду чрезвычайных обстоятельств, но окрепло рабоче-крестьянское государство, выросли, обучились военному делу новые командиры. Нет больше места в армии героям Гражданской войны, прошло время сумасшедших самоучек. Кто принял новую данность – тихо ушли в гражданскую жизнь. Кто не принял – тех тихо убрали. И только лучше всем от этого стало. Вон тот же Гайдар – какие прекрасные повести для детей в результате написал!

Так что везут, со всех концов страны везут к Николаю Ивановичу Киму страшно контуженных, буквально в надежде на чудо везут. И чудеса происходят. Никто не знает, как контузии лечить. И товарищ Ким не знает. Но как-то лечит. Загадочно это, странно и непонятно, надо разбираться, нет ли здесь буржуазных происков врагов советской власти.

И еще кое-что странное мелькнуло в разговорах. Ругалась санитарка на сильно пьющего мужа, кляла свою глупость и его подлость – а товарка возьми да заметь вполголоса, что не плакать надо, а обратиться к Николаю Ивановичу, он, мол, и не таких в чувство приводит, из белой горячки на ноги ставит и в трезвую жизнь пинком отправляет. Хоть и тихо говорили санитарки, а все расслышал товарищ Розенбаум. И отдельно отметил, что всерьез призадумалась страдалица над советом. Значит, не на пустом месте слух, что-то умеет товарищ Ким. А вот это – уже очень ценное знание. Пьют ответственные товарищи, страшно пьют. А как тут не пить, когда висит над душой тяжким грузом судьба страны? Когда берешься за небывалое и не уверен, справишься ли? Зато в том, что за неудачу по голове не погладят – уверен твердо! Вот и заливают слабые на алкоголь товарищи отчаяние водкой. А артисты, а певцы да музыканты? Вот где нервные души, вот где алкоголизм таланты губит пачками! И как с алкоголизмом справиться, никто не знает. Кроме Николая Ивановича Кима, так получается.

Лаборатория номер тринадцать – вот какое название мелькнуло в разговорах среди врачей в курилке. Никто туда не вхож, кроме начальника госпиталя и пары доверенных лаборанток. Секретные там ведутся дела, очень секретные. Не зря о них в курилках болтают всякое.

Товарищ комиссар на всякий случай лабораторию под таким номером поискал, по всем корпусам заново прошелся. Но нет в лечебных корпусах такой лаборатории. Тогда в госпитальный парк товарищ Розенбаум вышел, вечерним воздухом подышать. И уставился на тропинки. Куда-то же они ведут?

Ну, одна тропинка привела к неприметной калиточке в заборе. Правильная такая калиточка, на замке, кто попало на территорию госпиталя не зайдет и оттуда не выйдет. А вот другая тропинка уперлась в двухэтажное здание в дальнем краю госпитального парка. Товарищ Розенбаум туда-сюда прошелся – обычное здание. Вот только вход для людей – из парка, а ворота для машин – снаружи, с подъездной дорожки за стеной. И для чего так? Для чего может требоваться такое здание? И ни таблички у дверей, ни даже привычного «посторонним проход запрещен».

– Михаил Соломонович, а вы случаем не в разведке ли воевали? – раздался веселый голос у него за спиной.

Обернулся товарищ Розенбаум – и обомлел. Нет, всяких женщин он в своей жизни встречал, во многих влюблялся со всей страстью, но та, что стояла рядом с начальником госпиталя – она словно молния в голову. Так навернула своей тревожной красотой, что все слова из головы товарища Розенбаума вылетели и с огромным трудом обратно вернулись.

– В разведке, – прохрипел товарищ Розенбаум, не отрывая взгляда от стройной красавицы. – В конной.

– И ведь не потеряли навыков на комиссарской работе, сразу все секреты углядели.

Прошел Николай Иванович мимо товарища Розенбаума, личным ключиком таинственную дверь открыл. А молчаливая незнакомка на дорожке осталась. Опомнился кое-как комиссар, в себя пришел. Пока не видит женщину, легче немножко. Но – только немножко.

– Работа у меня такая, – с достоинством ответил он. – Я комиссар, все ваши приказы и распоряжения обязан своей подписью визировать. Оттого и знать должен все на подведомственной территории, чтоб понимать, что подписываю. Что это за здание такое странное, Николай Иванович? Ни таблички, ни инвентарного номера даже?

– А это не наше здание, – спокойно сказал начальник госпиталя. – В нашем парке находится, но не наше. Оно в ведомстве хозяйственного управления Кремля. Вы точно хотите знать, для чего оно?

Словно холодком потянуло на комиссара. Почувствовал он, что суется на запретную территорию. Туда, где голову откусят и выплюнут. Почувствовал, но остановиться не смог. Отчаянно смел и удачлив был разведчик Мишка Розенбаум, и в звезду свою по-прежнему верил. Не запугать его грозными словами!

– Отчего ж не знать, Николай Иванович? Кремль – это ж тоже наше рабоче-крестьянское государство, нам Кремля бояться нет причин.

Усмехнулся Николай Иванович, дверь распахнул и внутрь товарища комиссара кивком пригласил. Пригнулся слегка в низкой двери товарищ Розенбаум, вошел. Незнакомка следом за ним проскользнула, пахнуло на комиссара свежестью и щемящим ароматом. И снова словно молотом по голове комиссара навернуло – дум-м-м-м!

Щелкнул выключателем начальник госпиталя, загорелись везде лампы разом. Огляделся товарищ Розенбаум, ничего особенного не увидел. Обыкновенная приемная медицинского учреждения. Разве что кушетка чуть пошире, чуть повыше. Да стены не побелены, а светлой тканью затянуты. Да стол врачебный основательно выглядит, дореволюционно. Сделал для себя вывод бывший разведчик: это медицинский кабинет. Побогаче, чем обычно, но медицинский кабинет. Вон и скляночки характерные в шкафчике блестят. И белые халаты докторские висят на вешалке за легкой ширмой.

– Очень хочется тебе знать, что это за учреждение такое? – задумчиво сказал начальник госпиталя. – Скажу. И даже покажу. Никому нельзя, тебе можно. Это, Михаил Соломонович, охранная грамота госпиталя от всяких мелких бюрократов да вредителей. Моя вынужденная дань ответственным товарищам в Кремле.

Прошелся свободно по кабинету Николай Иванович, пиджак свой скинул и в белый халат облачился. И незнакомка то же самое проделала – в брючном костюме она была, ее стройность и волшебные формы особо подчеркивающем.

– Мы здесь жен ответственных товарищей в порядок и правильный вид приводим, Михаил Соломонович. Распорядок дня у них напряженный. Много сидеть приходится. Много стоять. И по партийной необходимости – иногда много пить. Да еще и годы идут. Вот и начинают у жен ответственных товарищей суставы побаливать. Нервы вразнос идут. Морщины образуются раньше времени. И головные боли часто мучают. Но жены ответственных товарищей всегда должны быть на высоте, им на государственных приемах превосходство советского строя иностранцам демонстрировать доверено. Легкий шаг должен быть у жен ответственных товарищей, свежая кожа и чарующий смех. Вот всем этим и многим другим мы здесь с товарищем Галиной и занимаемся. И знать об этих делах посторонним не стоит.

– Так я и не посторонний, – сглотнул товарищ Розенбаум.

– Потому и доверена тебе тайна. И чтоб всяческие сомнения тебя покинули, мы тебе часть врачебных секретов продемонстрируем. На себе оценишь. Для того сюда и шли. Раздевайся, Михаил Соломонович, ложись на кушетку.

Бросил неловкий взгляд на незнакомку комиссар. Не впервой ему при женщинах раздеваться. И сам раздевался, и женщин раздевал, ничего постыдного в том не видя. Но почему-то при незнакомке не поднимается рука к пряжке ремня.

– Галя, да отвернись ты, – усмехнулся начальник госпиталя.

Отвернулась женщина, а начальник госпиталя наоборот уставился пронзительным взглядом. Словно под рентгеном сбросил товарищ комиссар ремень, тяжело брякнула кобура маузера по стулу. Вот и гимнастерка туда же легла, и роскошные галифе следом.

– А ведь застужался ты, Михаил Соломонович, жестоко застужался. Вон как спину ведет. Мучают боли?

– Иногда, – коротко признался товарищ комиссар. Неловко ему почему-то при незнакомке о своих болячках говорить. Привык он в глазах женщин неотразимым красавцем выглядеть, высоченным богатырем.